фур

у чёрно-серых высоток зубы скалятся и глаза тусклые, как у слепого дракона — через край пассивная агрессия и готовность прокусить руку до кости, раскрошить рёбра. андрей, проходя обочиной дороги под косыми балкончиками, тянет капюшон выше на голову, пакеты ближе к груди. весь жмётся в запятую. по пятам кусачий ветер, в этом переулке задувает ещё сильнее, чем на пустыре. федя возится где-то позади, медлит, теряется в тумане. не оборачиваясь, андрей спешит к концу блока, там поворот, детская площадка, десять метров и — дом. — ты убежал, конечно, — закрывшаяся металлическая погружает во тьму. подъезд промозглый и сырой, иглами тянет из подвала. андрей перепрыгивает через две ступеньки, оставляя фёдора без ответа. и в лифте он тоже молчит. * классе в пятом андрей подумал: как сильно квартира похожа на коробок от спичек. пакеты липнут пластиком к столу, царапают слух. федя снова отстаёт, возится в прихожей, пока андрей тыкается ладонями в предметы, пытается рассортировать на красное-чёрное-белое. бросает, — в следующую секунду в проёме появляется фёдор — отворачивается заваривать чай. малина, мята, двухдневный чёрный. фёдор останавливает руку с чаинками. замирает за спиной. за плечо разворачивает к себе, и приходится наконец посмотреть в глаза, заморгаться. он молчит, не торопит, только касается осторожно тыльной стороны ладони. — андрей. — м. пальцы рвано касаются подбородка, скул, лба, у феди снова мягкая складка мыслей над бровями. «ты красивый» звучит почти шёпотом, но разбивает тишину внезапно охрипшим, простуженным голосом. андрей втягивает носом воздух, склоняет голову на плечо. — ужасно красивый, — у фёдора ладони лодочника, самого осторожного моряка. гладят по волосам, будто ладья над волнами, невесомо, точно. — полежи со мной? голова на плече так, что губами касается шеи, голос тонет и будто рикошетом тоже простужается. вопрос — сквозняк, тянущий из незакрытой форточки, приходится зарыться глубже в чужой воротник. основание шеи горит от контакта с тканью. он едва касается руками спины, отвечая свои теплейшие «конечно, да, конечно, полежу»; задержавшись на выходе, спрашивает, помочь ли с продуктами, и андрей отвечает нет, не надо, я хочу… я сам, и это, возможно, длиннейшая реплика за всю оставшуюся среду. * — иди сюда. федя склевывает с языка интимное «иди ко мне», в последнюю секунду стабилизировав положение — нейтралитет. он ёрзает на полу, чтобы балконная ступенька не сильно врезалась в шею, сигарета дымилась не в комнату. андрей, постояв у двери, делает два шага, едва помещается рядом, головой уложившись к чужому предплечью, коленями складываясь в проходе. они снова молчат, бесконечно долго. солнце пудрится лучами на облупившуюся молочную краску, чихает на ярко-зелёные фиалки и сонные лилии. андрей косит глаза вверх, на прутья ограды, и синяя даль пятиэтажек и проводов клацает зубами, кружа голову. упирает взгляд в потолок. краска и кривизна. фёдор спрашивает что-то про звёзды, чтобы завязать диалог, мол, а они здесь видны? а какие? это северное полушарие, да? но андрей, разломив на языке капсулу с миндалём, не может ответить ничего, кроме кратких да-вроде, похожих на полумесяц в полдень. слышно, как во дворе гудит разбитая сирена, шумят по асфальту шины. андрей, наблюдая за часами, чувствует на себе чужой взгляд, а потом слабо тянется перехватить его руку, поднести сигарету к губам. чужое смущение чувствуется почти кожей. фёдор держит сигарету крепко, чтобы случайно не выронить, замирает камнем, концентрируясь на браслете пальцев вкруг запястья. (пальцы андрея — белый сахар и мостовые нотр-дама, кость и боль, снежный ком). оттаивает, когда подушечек касается млечный дым, у андрея глаза цветом почти прозрачные, талая вода, ледянит и играет на контрасте. забывшись, федя мажет пальцами за дымом, и андрей, медленно моргнув, мажет по ним языком. горечь перестаёт быть метафорической. * мама ругается с порога. сумка на её плече всё ещё полна ведомостей, на плечах неснятый пиджак. — совсем оборзел, ты бы хоть на балкон вышел, раз курить дома вздумал, а. сумка на её плече забавно прыгает. причёска сбивается от резких движений. — как вообще додуматься можно в комнате курить, это же гостевая, а если бы теть-лена с дочкой пришла сегодня, что бы ты сделал? синие тени осыпаются на нижнее веко, ложатся полумесяцем. в голове звенит. — я с тобой разговариваю, андрей. — я не курил. она не верит. поджимает губы, едва не выплевывая приговоры, как на работе. считает про себя до десяти. андрей считает тоже. — рядом стоял, наверное, да? покажи руки. андрей выворачивает запястья вверх неспециально безынтересно; она хватает, тянет пальцы к лицу, пытается уловить запах табачки. молчит, не получается — хмурится из-под бровей, снова жмёт губы. — балкон открой. воспоминание, лежащее у ног, вдруг становится таким тусклым. * ночь накрывает лиловой гематомой. фёдору морось бьёт по загривку, он топит смех в лужах и зеркальных стенах девятиэтажек. андрей вздрагивает, ускоряя шаг. хочется шикнуть и поругаться, заплакать, развернуться и бежать домой, но дома желток разбитого света разрежет глаза до блевоты, и по большей части нет особой разницы, где ловить бессонницу. — я хочу тебя поцеловать, — его голос улыбается из темноты. андрей скачет глазами от апельсинового окна к апельсиновому. — спрячемся. и фёдор прячется в одном из поворотов лабиринта, тянет за собой в темноту, перед которой короткий глубокий вздох, как перед ледяной прорубью. дождь усиливается, под холодным небом с каждым часом становится всё невыносимее. стена за спиной мраморно холодная. федя подкладывает свои руки, чтобы позвоночник не прошибло иглами, но у него всё тоже холодное, и пальцы, и коленки, и губы. андрей ловит лицо ладонями, пальцами стирает со скул капли воды, и кажется на мгновение, что это их третья жизнь после ссылок в сибирь и голосов моря. от касания к животу под футболкой андрей дёргается, стукается затылком о стену, теряется в свете и тени. фёдор целует в висок, заглядывает в глаза, выглядит так искренне и честно, что андрей, тая в его ладонях, растворяется сахарными нитями, убегает в водосточных трубах. холод режет клинком по коже, он вдыхает слишком резко, хватается ладонями за плечи. федя, заметив, прислоняется ближе, становится точкой опоры, что-то шепчет, сливаясь шёпотом со стучащим по крышам дождём. его руки под одеждой паучьи тенёты. дважды спрятанный — лицом утыкается в шею, плечо, ключицы, обнимает за плечи ближе, почти складываясь потерянными деталями пазла. федя, обжигая прикосновениями, солоно целует за ушной раковиной. андрей, прячась в воротнике сырой куртке, будто проламывает грудную клетку. — ты такой красивый, андрей, настолько красивый, знаешь, я просто, — у него язык развязывается, щеки горят предморозным рассветом. андрей оседает в ладонях, едва слышным хныканьем сливаясь с моросью. в многоэтажке слева гаснут последние огни. — я тебя люблю. — я тебя тоже, федь. люблю.