Ууу

проснулся следующим утром, раскинувшись на хлопковых выжжено- желтых простынях. Ещё вчера мама привезла его на стареньком зелёном фиате к дому, еще вчера был этот адски неудобный разговор с отцом. «Я думаю, Оливер тоже считает, что ты лучше, чем он». Хотелось бы верить, отец, что из этой поездки он привезёт хоть что-то хорошее. Хотелось бы верить… Но вчера Элио стоял у перрона и смотрел за тем, как стремительно поезд, стуча своими огромными колёсами и распространяя вокруг клубы пара, увозит любовь всей его жизни, ну или хотя бы всего этого лета, на другой конец земли через океан. Воспоминания били набатом, один за другим рождая боль в сердце, щемящую тоску и грусть, казалось, глупый орган, внезапно начавший болеть все сильнее работал слишком быстро и сильно, от чего дыхание никак не приходило в норму. Скорее всего, Элио просто переволновался. Судя по жаре на улице и солнцу, что заливало комнату, уже стоял яркий полдень. Видимо, даже родители сжалились над их несчастным amore и решили не будить. Перлман младший скинул с себя одеяло, стараясь охладиться и утихомирить глупый орган, когда в комнату внезапно зашла мама. Глаза юноши были плотно закрыты, но по дыханию было понятно, что он не спит. И по цоканью легких танкеток, которые обожала мама, и шлейфу сигарет парень понял, что это не ворчливая Мафалда пришла делать выговор за поздний подъем. —Здравствуй, caro? — кровать осторожно прогнулась на самом своём краю, оповещая хозяина том, что мама села рядом, а значит, отчитывать не собирается.— Ты ещё не встал? Я думаю, что тебе помогло бы движение. Хотя бы попробуй добраться из своей комнаты в гостиную, посидел бы с отцом, помог ему с бумагами. Это не дело, оставаться одиночестве в такое время, tesoro. Чужая нежная рука осторожно опустилась на кудри, приглаживая их, совсем как в детстве, а на лоб опустились чужие нежные губы, и Элио не смог больше сдерживаться, открывая глаза и жмурясь от яркого света, а потом наблюдая за обеспокоенным лицом матери. — Все хорошо, я не сломлен, и вполне могу пойти пообедать, толко вот… Сердце… Оно будто хочет проломить рёбра, понимаешь? — женщина с беспокойством положила ладонь на чужую грудь, удивляясь правоте сына, и вправду, сердце отплясывало чечетку. Это все нервы, belli! Не удивительно, разрывы в таком возрасте особенно тяжелы, и мы не можем… Не можем сказать того, как долго ты будешь проживать эту боль, но поверь, мы всегда рядом. Сколько бы поддержки тебе не понадобилось, и в какое время ты решишь обратиться к нам – мы всегда постараемся дать тебе все возможное. Мы тоже… Полюбили Оливера…— нежно шептала мать, будто бы боялась спугнуть момент. Она знала, что сын нежный и чуткий, что истинный человек итальянского искусства, а значит очень чувствителен, подвластен страстям, которые нередко губят человека. — Спасибо, mama, я очень ценю это… Вашу заботу, и знаю, что всегда могу обратиться к вам, но сейчас у меня только одна просьба. Я понимаю, отец возможно не поймёт этого, но ты ведь психолог, мама, ты должна понять что сейчас я не хочу слышать о нём. Не по тому, что не люблю его, и не по тому, что ненавижу, просто так будет легче забыть, или хотя бы заглушить боль. — юноша сёл на кровати, подчиняясь чужой руке, что прижала Элио к себе, прямо к материнской груди. Перлману младшему на миг показалось что всё как раньше, и ему будет так же легко отпустить Оливера, как когда-то он отпустил Марцию, но след на стене от открытки, которую ему подарил Павел, а потом забрал Оливер заставил сердце сжаться, будто бы сверхновая звезда, а потом взорваться с оглушительной силой, рассыпаясь на осколки. Глаза заволокло влагой и постоянно щипало. — Прошу, скажи отцу, что я не пойду на завтрак. — юноша откинулся на кровати, накрываясь с головой простыней и кривя рот в гримасе боли. Больше ничего не хотелось. Только злиться на собственную слабость. Женщина, как и подобает клиническому психологу, поняла всё и без слов, тоже оглядываясь на кусок стены. Да уж, надо, когда Элио выйдет, залепить это каким-то плакатом, а пока просто не трогать его, и объяснить всё как можно доходчивее Сэму. Следующего посетителя комната встретила только через час. Мальчишка лежал на кровати раненым зверем, укрывшись в коконе простыни и собственных мрачных мыслей. Профессор сёл на самый край кровати, от него пахло едой: сосисками, яйцами, тосканским бездрожжевым хлебом с намазанным на него персиковым джемом. Даже эти запахи напоминали ни о чем ином, кроме как об Оливере. — Знаешь, belle, никогда не думал, что буду говорить такое своему сыну, но каждый из нас должен пережить то, что какой-то очередной красавчик разобьёт тебе сердце. Не ты первый, не ты последний. Просто вы оба очень чуткие натуры, и соединившись душами, найдя своего соулмейта, как сказала бы твоя мама, вам обоим сложно признать, что это позади. Ты не чувствуешь себя целостным теперь, я понимаю, и сам переживал похожее, при чем неё раз, belle, но сейчас у меня есть ты, и твоя мама, и юность не мешает мне быть счастливым. — Сэм как всегда пытался воодушевить сына речами, и кажется это даже помогло, макушка вылезла из кокона, и любопытный нос голодного растущего организма повёлся на аромат прованских трав и оливкового масла экстра вирджин. В руках мужчины была большая тарелка еды, вилка, и тэрмос с кофе. Ещё никогда до этого Элио не позволяли есть в кровати, только один раз, во время жуткого гриппа, ещё в детстве. И эта забота так проняла мальчишку, что он даже съел одну сосиску с яйцом, и закусил тостом, запивая эспрессо из термоса. — Просто это тяжело, пап. Понимаешь… я вижу стены, и вспоминаю его возле них, вижу туалет, и вспоминаю его плавки. Балкон- признание в любви, сигарета- мы всегда делили их на двоих в последнюю неделю. Как будто я не принадлежу сам себе… возможно то дурацкое учение об именах намного правдивее, чем я ожидал, пап. — юноша вздохнул и с опаской взглянул на дока, боясь увидеть отвращение к собственным слабостям, но увидел лишь понимание. — Милый, все через это проходят, это просто такая стадия расставания, когда всё напоминает о человеке. К тому же, ты, как мы с мамой думаем, начал горевать слишком рано. Может Оливер приедет и сразу позвонит тебе? Или напишет письмо? Мне он не казался проходимцем, котрый разбивает сердца юношей, по крайней мере, к тебе он был серьёзен, поверь. Когда мы говорили о любви двух юношей, до того как вы начали встречаться лицо Оливера будто бы искажалось болью. А позже, когда вы начали слишком много времени проводить вместе, он уже заливался краской, иди мечтательно улыбался. Оливер придавал большое значение тебе. Большое значение вашим отношениям, Элио. — мужчина пригладил чужие буйные кудри, целуя уже позавтракавшего мальчишку в лоб. — Да, папа, ты, наверное, прав. Стоит просто подождать звонка, я услышу его голос и мне станет легче. — кажется, эта мысль воодушевила мальчишку, и он отпустил отца работать, а вскоре и вовсе спустился в тень сада, слушая музыку в плеере и переводя современные композиции на «старинное» фортепиано. Вечером, уже после ужина в доме Перлман и в правду раздался долгожданный звонок. Как и должно, первым трубку снял профессор, и от голоса Оливера, который что-то радостно вещал об Америке мужчина тоже улыбнулся. Значит это что-то значило для него. Не было просто интрижкой на лето. После обмена любезностями Сэм всё же решился спросить: — Может кого-то подозвать к трубке? Мужчина специально не стал уточнять, кого именно имеет ввиду. Если бы Сэм намекнул на Элио, то Лицерман бы скорее из-за совести попросил поговорить с мальчишкой, а тут он мог попросить бы и мисс Перлман, и Мафалду, и младшего подойти к телефону. И отказать тоже проще. Именно этим «проще» воспользовался Оливер, говоря, что никого не хочет беспокоить. Как благородно прикрыл своё безразличие. Весь разговор Элио слушал на другом домашнем телефоне, в кухне, прислонив динамик к уху, а микрофон отвёл ото рта, чтобы не было слышно дыхание. Когда Оливер отказался, казалось что земля ушла из-под ног, а в сердце вонзилась сотня игл. Он так ждал этого звонка, так надеялся, так долго думал, что скажет Лицерману, как назовёт на прощанье своим именем, но… Чудес не бывает. И давно уже пора к этому привыкнуть. А дальше всё закружилось так стремительно: отец с матерью решили, что ему нужна смена обстановки. Каждый камушек гравия, каждый персик на дереве, каждая морская волна, нахлынувшая на берег напоминала лишь о нём, и каждый день Элио всё больше и больше уходил в себя, обнимая тощие коленки и решая сегодня остаться дома. На своей вилле Перлманы отдыхали лишь три летних месяца,и иногда во время приезда на Хануку, остальное время живя то в Милане, то в Риме, завися лишь от лекций отца. Сейчас же родители приняли единственное верное решение- увозить Элио как можно дальше от хандры. Шумный Милан встретил их толпами туристов и молодёжи, шумными улицами и дурманящий ароматами трав. Лишь тут младший почувствовал то, как жизнь опять возвращается в русло. Скоро школа… Заключительный год, последний, после него выбор жизненного пути и профессии. Элио жутко не хотел в это время думать о прошлом, вместо будущего. И зачастую у него почти получалось. Даже ту самую рубашку он оставил в шкафу в Крема. Оливеру не должно быть места в его жизни, как и нет места в жизни Оливера для Элио. Так сказала Марция и это казалось правильным. Даже мама одобрительно кивнула на это.