Утопая

So I sit here divided, just talking to myself

Was it something that I did? Was there somebody else?

When a voice from behind me that was fighting back tears

Sat right down beside me and whispered right in my ear

Said I've been dying to tell you

That trying not to love you only went so far

That trying not to need you was tearing me apart

Now I see the silver lining from what we're fighting for

And if we just keep on trying we could be much more

'Cause trying not to love you, yeah

Oh, yeah, trying not to love you

Only makes me love you more

Trying Not to Love You

Nickelback

***

      Неделя тянется жевательной резинкой. Шеф злобствует, но как-то в меру, рано сваливает с работы, бросая офис часа в три, после общения в аське. Девочки из отдела с любопытством посматривают на то, что я всю неделю хожу, прикрывая горло то шарфом (я научилась виртуозно завязывать аскот), то высоким воротом водолазки. Мать, увидев шею, постебалась насчёт близкого знакомства с вампиром, руку уже почти не саднит, порезы подживают на удивление быстро, несмотря на устроенную в выходные водную шоковую терапию. Отец привычно бросает по вечерам хмурые взгляды и шипит что-то про дочь-блядь. Всё слишком спокойно. Где-то в середине недели в почту падает копия письма из лаборатории с анализами Лёвы, на которых ожидаемо цветут только минусы, я отсылаю такое же. Правила соблюдены, нас мало что теперь может остановить. Я умудряюсь даже не запороть предзащиту, хотя конь в дипломе, мягко говоря, не валялся. Научные руководители вполне довольны, пар в универе уже нет и, внезапно, впервые за последние шесть лет у меня появляется подобие свободного времени. Можно никуда не спешить и я как будто увязаю в киселе, в предчувствии какого-то пиздеца, такого родного и привычного.       Я прокручиваю в голове события выходных, удивляясь своей наглости и смелости. Пытаюсь понять, как смогла решиться на эту авантюру, как набралась наглости пинком выбраться из раковины самобичевания. Место, где раньше была совесть и отголоски морали отдаётся фантомными болями: во мне слишком долго воспитывали хорошую девочку, чтобы можно было вытравить из себя её светлый образ быстро. Она живёт где-то внутри, в полном осколков мире, в месте полном сизого сигаретного дыма с ароматом ментола и разбитых зеркал. Она пытается склеить внутри меня что-то важное, что-то что упорно убиваю в себе.       Я чётко осознаю, что люблю одного, а сплю с другим. Первый нужен мне как воздух, он словно естественное продолжение меня, второй собирает по кусочкам то, что осталось от моей несчастной забитой ногами самооценки сам того не замечая. Первый убивает, второй спасает, но оба рвут на части, вызывая фантомные боли в области, где согласно еврейским сказкам живёт конструкция под названием душа.       Образовавшаяся пауза вымораживает, я привыкла бежать по заданному кругу. Не думать, не чувствовать.       Я сознательно заваливаю себя работой, остаюсь допоздна в офисе, готовя важную для шефа сделку, обещающую приличные комиссионные. Я структурирую, собираю, оформляю, анализирую данные, просто чтобы не пытаться сделать тоже самое со своей жизнью. Я держусь за цифры маркетингового плана, за KPI, план продаж, список партнёров, дёргаю связи и знакомства, чтобы узнать подноготную сделки или сплетни о ней.       Я пытаюсь не курить одну за одной, вздрагиваю от мимолётных прикосновений в метро, которое таскает с работы и на работу. Кожа ощущается болезненно-воспалённой, как после солнечного ожога, нежной и тонкой.       И всю неделю рыдаю в ванной, заглушая вой звуками падающей воды, впиваясь зубами в руки до кровавых следов.       Я его предала, я легла под другого с первого предложения, я даже не попыталась бороться. Меня не спасают даже прилетающие последнее время сообщения от его лучшего друга, упорно сообщающего как он пьёт, плачется и сколько баб поменял после меня; как рвёт и мечет Ниночка, рассчитывавшая занять моё место. Тупая пизда, которой попользовались и выкинули. Я понимаю, что простила бы ему всех, если бы просто позвал, засунув в жопу показную гордость, приползла бы к нему на коленях, если бы позвал. Если бы дал просто надежду.       Меня скручивает по вечерам, не даёт спать по ночам. Я просыпаюсь в холодном поту, понимая, что забываю его руки, его ласки, его зелёные глаза, смотревшие на меня с неизменным восхищением.       Я затыкаю уши плеером, в котором почти неделю бессменно надрываются Чед и Мари, пытающиеся убедить меня в том, что всё будет хорошо.

You're never gonna be alone

From this moment on

If you ever feel like letting go

I won't let you fall

You're never gonna be alone

I'll hold you 'til the hurt is gone

      Я пытаюсь убедить себя в том, что надо забыть его. Получается плохо. Но… В среду прилетает на телефон смс от Лёвы:       «Ты приедешь? Меня разорили на суп. Помнишь о том, что у нас четыре выходных?»       Я смутно вспоминаю о том, что в этом году праздник имени восьмой марты как-то странно перенесли, объединив с двадцать третьим, что где-то там в феврале, прошедшем в анабиозе, осталось две недели без выходных, а потому сейчас у нас аж целых четыре дня. Эти четыре дня мы с Лёвой скорее всего проведём в постели. Без вариантов.       Я судорожно считаю таблетки в блистере, прикидывая, когда начнутся месячные, которые благодаря великой науке фармакологии приходят как часы, расслабленно понимаю, что можно не начинать новую упаковку, подчиняя себе цикл, сдвигая его так как надо мне, а не природе. Вместе со взглядом на блистер всплывает то самое единственное воспоминание о том, как я дрожащими руками делала тест во время не первой, но единственной критической задержки. После того самого момента, когда позволила себе довериться мужчине. Хотя каким он тогда был мужчиной… мальчишка. Как трясло от страха, как выдыхала, увидев одну полоску на тесте, который заставила сделать циничная тётка-гинеколог из обычной женской консультации, до того, как выдала мне направление к эндокринологу, когда я безапелляционно заявила, что хочу таблетки.       Что двигало почти пять лет назад мной? Понимание того, что ребёнок станет ошибкой? Что маленькие дети не способны стать маленькими родителями? Перекошенное мужское лицо, когда я протянула первый раз в своей жизни квадратик презерватива и вопрошаемое: «Зачем? Я и так успею». Паника в глазах, когда я сказала о задержке? Всё проще, банальнее: я не хотела больше переживать тот страх, ужас от того, что случайно можно принести в мир новую жизнь, вернее, не принести, убить. Убить в себе жизнь, хрупкую и невесомую. Таблетки стали способом контроля, воплощением мечты. Никаких сюрпризов. Двадцать один день и семь дней перерыва. Триста шестьдесят пять дней в году. Никаких отступлений. Я держу себя на поводке, контролирую свою жизнь. Я властвую в ней. Никакого доверия. Только контроль. Я сама себе хозяйка. Ага, рыдающая в ванной, но хозяйка.       Мысленно перебираю, что нужно будет успеть сделать за остаток недели. Прикидываю, что нужно взять, за чем надо бы заехать в секс-шоп, благо один из любимых по дороге на работу. Просматривая вечером каталог в офисе, представляю лицо нашего админа, временами мониторящего логи. Хорошо, что шеф не узнает, ибо с админом мы друзья. Не стоит Наполеону думать о том, что его девочка-начотдела покупает стеклянный фаллоимитатор, ворох разных смазок и пару анальных пробок.       Просмотр каталога заставляет замирать в предвкушении, сладко ёжась. Предвкушение отвлекает от душевных метаний, переключая на фантазии и планы. Лёва, как чувствуя, то и дело подкидывает дров в костёр фантазии, присылая по вечерам смски. Блядская часть натуры настойчиво требует удовольствия. Простого физического наслаждения, которому похер на метания израненной души. Секс – это такой особенный способ вытравить из себя вирус-Сашу, просто потому, секс – это всегда ответ, да, Чед? Ответ на любой вопрос.       Вечером в пятницу я буду у тебя, да, Лёва.       Вечером пятницы я буду твоей, да, Лёва.       Чтобы ты не предложил, ответом всегда будет «Да».       Потому, что это часть соглашения.       Потому, что это способ забыть.       Потому, что это то, что я могу.       То единственное, что я могу тебе дать.       То, что я могу контролировать.       То, что делает меня мной.       Просто секс и ничего лишнего.       Никаких эмоций. Только инстинкт.       Никакой души. Только тело. Механическое удовольствие.       Другого мне сейчас не дано.       «Я приеду в районе семи вечера, возможно, раньше. Встреть меня у Ленинки. Если нет никаких планов – останусь на все выходные. Купи какой-нибудь быстро готовящейся еды, если не успеешь заедем вместе».

      ***

      Лёва       Выходные проскочили на одном дыхании, оставив после себя странное послевкусие в виде потягивающих приятно портняжных мышц, пустых яиц и несколько непривычного саднящего ануса. Не то чтобы я не знал, что подобный вид… хм… сексуальных игр существует, но как-то не ожидал ощутить на себе так внезапно и без предварительной психологической подготовки. Особенно, в первую же ночь с фактически незнакомой девушкой.       Ира спутала все планы, в которые входили медленные и вальяжные ласки на скользких простынях. Планы, в которых я в общем-то собирался привычно вести, а вместо этого оказался в буквальном смысле слова изнасилованным. Орально и, мать его, анально. Потому что по-другому охарактеризовать то, что произошло со мной, сложно. Лучше всего под произошедшее подходила характеристика «трахнула и свалила в закат»: утром (хорошо, днём) Ира сбежала, отговорившись дипломом, не попытавшись оставить в доме никаких своих следов, как любят делать это женщины, не попытавшись пометить территорию, не считая россыпи синяков, царапин и засосов на теле, нескольких длинных волос на подушке, жжения в области ануса и вездесущего запаха апельсина и корицы, на который похоже у меня ещё долго будет подобие аллергии. И кастрюли супа в холодильнике. Её как будто и не было.       Вместо ласковой, нежной и скромной девочки-недотроги, Снежная королева оказалась Огненной ведьмой, отсасывающей так, что поджимались пальцы. Мда, бросивший её идиот сделал мне просто королевский подарок. Ощущения от более близкого знакомства остались несколько двойственными: странно отдавалось послевкусием мысль о том, что она всю ночь пыталась мне (или себе) что-то доказать, отдаваясь как в последний раз, но цинично-равнодушно не думая при этом о себе. Термоядерное сочетание нежности и равнодушия. Страсти и отстранённости.       Королевский подарок стоил даже нескольких неприятных минут в кабинете лаборанта, засовывавшего в уретру подобие миниатюрного ёршика и откачавшего пару пробирок крови. После очередного близкого общения с садистским приспособлением некоторое время становились понятны ощущения, описываемые фразой: «писать расколотыми лезвиями». Ниже средних, надо сказать. Но предвкушение от того, что следующая ночь будет по живому, без поднадоевшей со случайными партнёршами латексной обёртки перевешивала временный дискомфорт в области самого дорогого.       Общий фон от проведённой ночи можно было бы описать словами «Охуенно. Надо повторить». Я готов даже снова отдать на растерзание явно недовольную этим фактом жопу, чтобы понять нравится мне или нет и не пора ли вывешивать над окном радужный флаг, пересматривая свою ориентацию.       Неделя плавно перешла к середине, радуя грядущими четырьмя выходными. Обнадёживающий ответ, прилетевший на телефон, заставил в голове хрюкнуть голосом Баттхеда предвкушающее: «Бивис, нам дадут!»       Вечером в среду завалился Фарамир с пивом, приехавший обсудить планы на майские и Выборгский замок. До выезда осталось чуть больше месяца. В роли закуски выступали остатки приготовленных Ирой разносолов и злополучный суп.       Слава долго смотрел на тарелку, а затем поднял на меня глаза, в которых читалось плохо скрываемое неодобрение:       – Значит ты её всё-таки получил? Добился-таки своего?       Сухой голос друга неприятно резанул слух.       – С чего ты так решил?       – Вопроса о том, кого я имею в виду, явно не последует. Вряд ли Ира приехала к тебе готовить по доброте душевной, зная её стервозный характер, и вряд ли ты с ней в ладушки играл, – в голосе Фарамира сквозил плохо скрываемый сарказм пополам с редкой для него злостью. – Люциус, ты – редкий кобель, но она-то тебе зачем? Надоели блядоватые давалки? Решил перейти на приличных девочек? Тебе ж даст почти любая, только помани. Хрен ли ты к ней полез? Галочку захотелось? Ты перетрахал чуть ли не половину девушек в тусовке и ещё где-то четверть спит и видит, как попасть в твою тёплую гостеприимную постель, но ты полез к Ире, отшивавшей тебя раз за разом.       – Мир, а не охуел ли ты часом со своими претензиями? Она тебе что сестра или жена, что ты так за неё переживаешь? – спалиться, нарушая данное Ире обещание, было крайне неприятно.       – Ира росла на моих глазах, моему брату, да и мне, она ближе родных сестёр. Так уж сложилось, что я знаю её гораздо лучше тебя. Сколько раз она рыдала на плече у моего брата и через что она прошла мне известно гораздо лучше, чем тебе. Ты точно болтаешься в хвосте тех, кого я бы хотел видеть в виде парня для фактически сестры.       – Критика подъехала. Может это ей решать, а не тебе и ещё стаду таких же советчиков на белых ослах, которые обещают выдать мне по морде?       – Лев, не пойми меня неправильно. Ты – отличный друг, но с женщинами у тебя весьма своеобразные отношения. Ты – блядун, мажор и бабник. На месте старшего брата я бы тебе рожу разбил за попытку охмурить сестричку. Радуйся, что брат Иры пока на такие подвиги не способен. Ты с ней поиграешь и бросишь. А она будет страдать. У неё сложная и весьма своеобразная семья. Отец – параноик с ПТСР, мать – кукушка. Наши родители хотели поженить её и моего брата. Строили охуенно грандиозные планы по объединению семей. Они ж были неразлучны больше пятнадцати лет и только не так давно стали общаться меньше. Ире нужен хороший мальчик рядом, надёжный и способный любить и защищать, а никак не ты. Сашенька её был как раз таким мальчиком, извини, ты на такую роль не тянешь.       – Сашенька её кинул и пошёл по бабам, если ты не забыл.       – А ты подобрал, спасатель Малибу? Жилет, спасательный круг и доску для сёрфинга не выдать? Тоже мне рыцарь на чёрной бехе. Трахнул же её уже? Почесал своё ЧСВ? Проверил сплетни? И как, подтвердились? – голос друга звучал как-то глухо и болезненно.       – Тебя это не касается. Мы совершеннолетние половозрелые представители человечества, если ты не заметил.       – Меня это коснётся в тот момент, когда мой дорогой брат рванёт бить тебе морду, изображая рыцаря в сверкающих доспехах. И его не сильно будет волновать ни твой статус, ни весовая категория. Ни одного из вас в Джанике навещать мне не хочется.       – В очередь пусть встанет.       – Он не единственный? – хмыкнул Фарамир, – меня это не удивляет. Ира, несмотря на стервозность, умеет располагать к себе людей и рыцарей, готовых её спасать хватает. Она в чём-то уникальное явление для тусовки: недоступная Снежная Королева, но которую не презирают, а любят и уважают.       – Блядь, да она сама предложила! Она была не против. Я, знаешь ли, никого никогда не заставлял и насильно в свою постель не звал.       – Твой царственный профиль этот факт не спасёт. Армия будет у твоего порога, стоит ей проронить лишь одну слезинку.       – Саше её никто не рвался бить морду. Что меня спалило? Мы договорились не распространяться о наших отношениях.       – Ему просто сломали нос и чуть не сломали челюсть, но да, никто его не бил. Суп, Лёва, суп тебя спалил. Заправка – семейный рецепт Иры, какой-то выведенный на скрижалях и передающийся из поколения в поколение. Она учила готовить её мою мать. Я после неё ни у кого не встречал такой. Она готовит её каждую осень и щедро раздаёт знакомым. Ира обычно кашеварит на выездах, так что как она готовит многие знают. Она вон и тебя едой попыталась обеспечить. Дай догадаюсь: кивала на гастрит и язву? Ей только дай волю кого-нибудь спасать. Она вечно бросается вызволять сирых и убогих.       – Да уж, девочка-не-совсем-ромашка.       – Ой ли. Ирка заботливая, внимательная. Она действительно хорошая девочка, если ты понимаешь о чём я. Её очень строго воспитывали. На таких женятся.       – Знал бы ты в кого эта «хорошая девочка» превращается ночью. И как феерически она…       – Избавь меня от подробностей, Люциус. В кои-то веки у меня нет настроения обсуждать подобное.

***

      Вечер пятницы встретил привычной толкучкой в районе Парка Победы. Ряды ларьков и стихийный рынок рядом с метро жужжал и шумел, раздражая разнообразием запахов. Противно пахло перегретым маслом от забегаловки с пирожками-тошнотиками, чесночно-сладковато-тухло – от ларька с шавермой, сыростью и листьями тянуло от темной громады парка, бензином и гарью от вечно несущегося Московского, перегретым кондиционированным воздухом от метро, затхлой водой, горьким сигаретным дымом и людьми в переходе, сверкавшем яркими стёклами ларьков. Ира попросила забрать её из публички, в которой планировала провести часть вечера. Монументальное здание, гордо именуемое Библиотекой имени В.И. Ленина, возвышалось напротив входа в метро, козыряя мраморной отделкой, хранящей следы грязи прошедшей зимы. Город отмывался от зимней пыли мучительно медленно, ветер таскал её по улицам, бросал в лицо, пачкал одежду. Городу не хватало большого дождя. Весеннего, смывающего серость прошедшей зимы и окончательно убивающего черные сугробы вдоль дорог и тротуаров, завалы снега, украшенного хабариками от черного дешёвого «Петра», вечного курева студентов и работяг, редко перемежаемые с останками «Мальборо» и «Пел Мела», остатки былой роскоши рядом с никому не нужным особенно храмом науки. Фигурка в синем пальто, перекошенная парой сумок, выскочила из высоких стеклянных дверей, спустилась по длинной череде ступенек и замерла под колоннами, держа в руках стопку белоснежных на фоне тающего дня листов, оглянулась в поисках машины или знакомой фигуры.       Резкое прикосновение заставило её дернуться, роняя листы, которые кружась опускались в пыль и слякоть. Картина получилась почти киношная.       – Идиот! Не наградил Ктулху мозгами! – смеясь протянула Ира, после того как Лёва смиренно собрал рассыпавшиеся заметки и копии. С части листов капала грязная вода.       Искристое ожидание растекалось в воздухе, простреливая весёлыми искорками. Весна ощущалась в воздухе, влажностью, теплом, удлиняющимися днями.       Искристый поцелуй, глубокий, пробирающий насквозь, как промозглый влажный ветер с Невы. С привкусом мятной жвачки и пряного латте.       Смешинки в колдовских зелёных глазах. Коготки на щеке, скользящие по шее, перебирающие волосы. Предвкушение. Четыре дня. Пять ночей.       Горьковатые духи. Опять явно мужские, но опьяняющие в смеси с запахом тела. Горечь и соль на губах, мимолётно касающихся шеи.       Затягивающий водоворот из мгновений и эмоций, прикосновений и ощущений. Эфемерная, прозрачная паутина, порождённая смесью из страха и ожидания.       Серое питерское небо, отражающееся в таких же глазах цвета грозовых облаков. Тяжёлые руки с выступающими венами и чуть шершавыми подушечками, вжимающие в себя то трепетно и ласково, то до хруста в рёбрах.       Неизбежность и предвкушение. Предчувствие, ожидание и томление. Магия лёгких касаний. Магия недомолвок. Магия томления с острой приправой загадки.       – Ты купил что-нибудь быстро готовящееся или мы сначала в магазин?       – Я сразу с работы. Нас задержали.       – Голодный?       – Разумеется, – расплывающиеся в многозначительной улыбке губы. – Покормишь меня? – глаза сами собой опускающиеся на грудь, обтянутую офисной блузкой, на которой расстёгнуто на одну пуговку больше, чем надо и видно следы от пожелтевших уже синяков по краю белья. Взгляд в упор, раздевая.       – Совсем оголодал за неделю? – искристый смех разбегается по машине. – Лёва, обе руки на руль, а глаза на дорогу. Чем раньше мы разберёмся с делами, тем раньше я удовлетворю все твои хотелки.       Сумбурный поход по магазину с закидыванием в корзину дежурного минимума продуктов.       Прошедшая мимо, как в горячем влажном тумане, дорога до дома.       Бешеные, голодные поцелуи в лифте, в коридоре, на кухне.       Рубашка, оказавшаяся на подоконнике, рассыпавшиеся по полу помидоры.       Хриплое дыхание и очередной, свежий расплывающийся красным засос на груди.       Без слов. Без тормозов.       Летящее на пол бельё, сломанный о пряжку ремня ноготь. Судорожные, рваные движения. Губы, голодно шарящие по коже, покусывающие соски, сквозь тонкое кружево белья, дразнящие, доводящие до умопомрачения, до хриплого стона и ставшего поверхностным дыхания.       Руки, шарящие по телу, забирающиеся в каждый уголок, мнущие и гладящие. Снимающие, буквально сдирающие ненужную одежду. Падающие на пол джинсы, звенящая жалобно об пол злополучная пряжка. Прикосновение почти кожа к коже, не считая тонкого трикотажа белья – последней преграды.       Жадные пальцы на болезненно-возбуждённом члене, стягивающие последнюю оставшуюся полоску ткани.       Хриплые вздохи, сорванное дыхание. Жажда. Сумасшествие.       Гаснущий в окне закат, раскрашивающий небо в розовый и серый. Темные силуэты домов, подсвеченные жёлтыми окнами.       Шершавый подоконник под напряженными ладонями.       Остро-болезненное, сладко-обещающее проникновение. В одно движение, сразу до конца. Без предупреждения и подготовки. Срывающее с губ высокий стон, переходящий почти в крик.       Тугая, горячая плоть, сжимающаяся в такт быстрым, резким движениям. Почти хаотичным, но постепенно ловящим ритм: хрипящего дыхания, подающихся навстречу бёдер, бьющегося сердца, пульсации крови.       Гармония. Неидеальное, на грани боли скольжение, срывающиеся с губ хаотичные стоны. Дрожащие коленки. Лихорадочно стискивающие талию напряженные пальцы. Капелька пота, сбегающая по позвоночнику, пойманная губами. Пробежавшая по всему телу судорога.       Хриплый стон и скребущие по пластику ногти, проступающие тонкие кости кисти.       Выдох на грани слышимости:       – Лёва…       Изогнутая линия позвонков перед глазами. Выбившиеся из косы волосы. Прокатывающийся по всему телу спазм, резкая отдающаяся пульсация, расходящаяся волнами. Накрывающая, сносящая паровым катком её оргазма, не показного, настоящего. Почти до боли сокращающиеся мышцы, биение, чуть медленнее ритма бешено скачущего сердца. Мышцы, обхватывающие так плотно, что почти невозможно двигаться. Каждый следующий толчок, сладкий, почти болезненный, на грани требует приложения силы.       Лихорадочные, животные, инстинктивные движения, последние шаги до такой долгожданной разрядки. Ещё глубже. Изливаясь в пульсирующее тугое от прилившей крови лоно, сведённое оргазмом, ещё перекатывающегося по телу тяжёлыми горячими волнами.       Резкий выдох, больше похожий на стон. Красные отпечатки на бледной тонкой коже. Терпкие запахи: пота и спермы, разливающиеся по кухне. Хриплое дыхание в унисон. Дрожащие влажные тела. Запотевшее окно. Разлитая чашка с забытым с утра чаем, коричневая дорожка, стекающая на пол. Сумасшедшие, находящие друг друга глаза, пересохшие, почти потрескавшиеся губы, растягивающиеся в улыбке. Белёсая дорожка, сбегающая по бледной коже бёдер.       – Голодный?       – Да, – довольный голос.       – Ужинать?       – В душ, потом ужинать.

***

      Ощущение дежавю: Ира шуршит на кухне, что-то режет, что-то готовит. Уютно. Светлые спортивные брюки мягко облегают полные бедра, сползая на грань приличного: то и дело проскакивает полоска кружев от трусиков, прикрывающая ложбинку и ямочки. Выглядит и ощущается эротично до дрожи, желанно. Тёмный свободный топ-маечка, коротковатый, облегающий только грудь, спрятанную за белым кружевом. Вырез такой глубокий, что открывает больше, чем скрывает. Россыпью проступают на белоснежной коже разноцветные засосы. Собственнические метки.       Странное ощущение покоя. Урчащий от голода желудок. Дымящиеся тарелки с едой на столе. Тихий перестук стекла. Шуршащий за окном ветер. Мягкий свет лампы над плитой, приятный полумрак. Не нарушаемая ничем идиллия. Домашняя, уютная, расслабляющая.       Прерванная трелью дверного звонка.       На пороге шумная компания: Басик, Фарамир, ещё пара офицеров, кто-то из девчонок и три ящика пива. Громогласные приветствия, пожелания приятных выходных.       Незваные, мать его, гости, которых не получится вытолкать взашей.       Басик ведёт носом, явно чувствуя запахи домашней еды и ухмыляется. Странное выражение глаз Фарамира.       Голос выходящей из кухни расслабленной домашней Иры:       – Лёва, кто там?       Я смотрю на то, как она меняется на глазах: инстинктивно прикрывает грудь, замирает на мгновение, окидывает взглядом компанию, судорожно сглатывает, в глазах пробегает паника, она прячется за моей спиной, всего на момент. На одно блядское мгновение проступает настоящая Ира.       А потом она неуловимо меняется.       Руки опускаются, вместо паники глаза обжигают холодом, она расслабленно прислоняется к стенке коридора, демонстративно складывая руки под грудью, так чтобы та приподнялась и натянулась, а синяки выступили отчётливее. На ярко-красных губах играет циничная улыбка:       – У нас импровизированный визит татаро-монгольского ига? С дарами богу Похмелю? Добрый вечер.       Я вижу, как глаза Басика и остальных офицеров прилипают к груди, на которой расплывается свежий засос. Как перекашиваются лица полковых подруг, явно рассчитывавших на позицию звёзд сегодняшнего вечера. Все явно понимают, что прервали и чем мы были заняты до их визита.       – Ооо… у нас на арене бешеный колобок? – Басик хмыкает и привычно глумится. – Судя по следам тебя крокодил покусал? Или наконец отлупили за наглость?       – Басик, милый, тебе и не снилось как меня наказывали за провинности, – томно выдыхает Ира, обводя пальчиком кромку кружева на груди. – Полезно, знаешь ли, иногда получать по жопе. Желательно животом. Но ты, скорее всего уже забыл как это, судя по тому, как начинает выступать твой холм славы по погибшему герою, смотри, как бы не забыл, как пользоваться или функция не отпала за ненадобностью. Не боишься, что от обилия пива начнут расти сиськи, если ты этого добиваешься так и скажи, я посоветую, где лучше покупать лифчики на твой размер.       – У хорошего хозяина конь всегда под навесом! Ты так обо мне беспокоишься, словно проверить хочешь состояние героя.       – Уволь, ты не в моём вкусе, солнышко. Я предпочитаю не искать загнанных лошадей в зарослях.       Я вижу, как напрягаются Ирины спина и плечи, как белеют костяшки сжатых рук. Вставая за спиной, заставляю её откинуться на себя, обнимая, закрывая от общего обзора грудь, заодно обозначая вербально принадлежность. Она – моя. Девушка показно расслабляется, принимая правила игры, прислоняется и запрокидывает голову, демонстрируя синяки на горле, подставляет губы под поцелуй.       – Я не знал, что они собираются явиться, – шепчу ей на ухо.       – Я подозреваю.       – Как я смогу загладить вину?       – Будешь извиняться, пока язык не отвалится, – хмыкает она, улыбаясь развратно.       – До тех пор, пока у тебя будут силы терпеть мои извинения, – прикусываю её за кончик ушка.       За нами наблюдают жадно-любопытные взгляды. Уже завтра о том, что мы встречаемся, будет знать добрая половина маленького болотца тусовки. Будет мыть нам кости.       – Кончайте миловаться, смотреть противно. Ты её ещё трахни на глазах у всех, чтобы точно было всё понятно. Пошли пиво пить. Надо заказать чего-нибудь съедобного что ли.       Ира бросает взгляд на часы.       – Пиво – вредная гадость, стоять не будет. Поехали, доедем до магазина, по времени выйдет как доставка, – Ира визуально расслаблена и, если бы не напряженная спина и впивающиеся ногти, я бы даже поверил. – Я переоденусь и поехали. Они надолго? – тихо раздаётся над ухом.       – До завтра, думаю. – Девушка исчезает в спальне, провожаемая взглядами, появляясь меньше, чем через пять минут.              – Мне понадобится пару человек, способных носить сумки. Остальные пока свободны, – в голосе звучат начальственные нотки. Она занимает позицию хозяйки дома никого не спрашивая.       Фарамир с Басиком подрываются с нами, но несмотря на нытьё о том, что сзади тесно, оба отправляются на заднее сидение под ледяным зелёным взглядом.       Я краем глаза наблюдаю за ней. Не могу не наблюдать. Она что-то прикидывает и пишет в блокноте, закусывая край карандаша, чиркает, считает. Сосредоточенная, отстранённая и собранная, но не домашняя. Идиллия разбивается о реальность. Черти бы драли Басика и компанию, разрушившую хрупкое равновесие.       Ира делает всё почти молча: пробегает по магазину, только по нужным отделам. Зависает в мясе и овощах, а я, не выдерживая её холодной отстранённости сбегаю в алкоголь, спрашивая, что она будет пить.       – Сливовый китайский Тан-Фун и минералку, – звучит холодный ответ, позволяющий исчезнуть на несколько минут.       Найдя их снова, я наблюдаю странную картину: Фарамир что-то втолковывает Ире, говорит раздражённо, быстро, отчаянно жестикулируя, дёргая её за руки. Девушка вырывается, явно недовольная и по губам получается чётко прочитать: «Пошёл на хуй! Это моё решение!». В глазах у друга неотрывно за ней следящего отражается нечто, что сейчас со стороны легко читается, это совсем не взгляд брата на сестру: собственнический, голодный и злой. Ира разрывает с ним дистанцию, ищет меня глазами, холодный взгляд теплеет, когда находит. В душе разливается приятное, малознакомое чувство. Мне жаль Славу, но она моя. Я демонстративно обнимаю её, зарываюсь в волосы, она не отстраняется, наоборот льнёт, подтверждая принадлежность, видя, как перекашивает друга мне становится немного грустно: он врёт себе пытаясь прикрыться родственными чувствами.       Вечер, начавшийся так хорошо, не клеится, распадаясь на отрывки и фрагменты: Ира командует на кухне, гости медленно потягивают пиво, переходя на более крепкий алкоголь. Простая, но вкусно приготовленная еда мужская два ведра насыщает, не давая уехать в пьяный угар слишком быстро. Вяло текут разговоры о том сколько и чего надо брать с собой на фестиваль, распределяются ответственные, обновляются контакты организаторов и кураторов, формируется на бумаге план и программа предстоящего выезда. Надо отрабатывать халявный зал, играя в цирковых зверьков на потеху цивилам.       Время плавно перетекает за полночь. Вялые расслабленные алкоголем беседы сопровождаются гитарным перебором и приятным на самом деле, с хрипотцой голосом Басика, поющего что-то вечно-романтичное, иногда в сопровождении, иногда соло. Фоном текут разговоры о наступающем сезоне и планируемых клубом и соло выездах, пик которых, естественно, очередная августовская Ваха. Кто-то едет на Сонник, кто-то планирует соло-заявки на Баллады, если мы не соберёмся толпой. То и дело вспыхивают споры шиться или заказывать. Мелькают имена и даты, а я, прикидывая рабочий график, понимаю, что вряд ли выберусь больше чем на пару игр за сезон, вместо обычных пяти или шести. Все важные вещи уже кончились, пиво практически допито, расползутся по комнатам гости самостоятельно.       Я не могу никак уловить, что же так сильно напрягает весь вечер, откуда это зудящее беспокойство. Пока не понимаю, что Ира за весь вечер не произнесла и десяти слов, после той перепалки с Басиком.       Она отстранённо молчит, сидя на подоконнике с ногами, очень медленно потягивая вино, вряд ли выпив за вечер первый стакан. Её как будто нет в комнате. Нет в обсуждениях и спорах. Она пытается раствориться в тени, спрятаться.       Я напряженно ищу причину, пока не ловлю на себе очередной полный ярости взгляд. Напротив Иры, на другом конце комнаты прислонившись к стене потягивает коньяк Фарамир, весь вечер крутившийся рядом с ней, а сейчас лениво отгавкивающийся от вечно радостного Басика. Внутри поднимается подростковая волна злости, хочется дёрнуть его дежурно-быдловатым «пойдём выйдем». Открывает глаза и встаёт на пушистые лапы зверь, давно спящий глубоко в метафорической душе. Потягивается, облизывается и обнажает клыки. Зверь требует обозначить территорию.       Я смотрю, как она зябко кутается в мою старую рубашку, прикрывая глаза. Следом за яростью проступает нежность. Плохо формализуемый набор эмоций по отношению к девчонке, которая зацепила чем-то год назад. Я с затаённым страхом осознаю, что она вызывает что-то большее, чем просто желание, что-то непривычное, пугающее и манящее, что-то давно забытое за ненужностью.       Закрывая её, сидящую на подоконнике, собой, я прячу нас за спиной. Обнимаю, прижимая к себе, отодвигая от холодной стены окна, позволяя опереться, ловлю молчаливый благодарный взгляд, пока мы тянем из одного стакана сладковато-пощипывающее вино. Я целую её медленно, тягуче, проводя языком по сладким от алкоголя губам, сталкиваясь в жарком безумии глубоко внутри, разжигая ленивый пожар. Поцелуй всё длится и длится, погружая в плавную игру языками, губами, распаляя неспеша, но настойчиво.       Где-то на фоне раздаются привычные ядовитые комментарии Басика, заставляющие поднять глаза и показать неизменный средний палец.       – Устала?       – Не то слово, – в зелёных, как вода в Неве в июле, глазах отражается приглушенный свет. – Я хочу тебя. Медленно и нежно. Так, чтобы внутри всё дрожало от напряжения и предвкушения, растягивая удовольствие.       Где-то на фоне звучит гитарный перебор и нежно-певучее:

В глуши лесов, где гаснет взор,

В холодном царстве серых скал,

В извивах черных рудных нор

Их стерегли моря разлук.

Но миг свидания вновь настал,

Как рок сулил, и с этих пор

На том пути, что их призвал,

Они не разнимали рук.

      Хочется подхватить её на руки и унести в спальню. На скользкий сатин простыней, забыв о гостях, забив на всё. Я пытаюсь поднять её и вижу страх, волной поднимающийся в глазах и хриплое «Не надо». Спорить не хочется. Она почти стекает с подоконника, потягиваясь до хруста в суставах, улыбается и выходит из комнаты, так и не сказав ни слова, растворяясь в темноте коридора.