Утопая

(What if, what if), if today was your last day And tomorrow was too late? Could you say goodbye to yesterday? (Would you, would you) would you live each moment like your last? Leave old pictures in the past? Donate every dime you have? (Would you, would you) if today was your last day? If Today Was Your Last Day Nickelback

Ира       Мы несёмся вперёд с какой-то дикой скоростью. В каком-то обоюдном безумии. Похоть и вожделение. Я не успеваю тормозить себя, да и не хочу. Остро бьётся внутри ощущение жизни, без метаний, без сожалений, без излишней морали или каких-то сомнений. Просто чужое тепло рядом, чужое желание, впивающееся в каждую клеточку кожи. Можно было бы поплакаться о потерянной совести, невинности или сказочной женской чести. Непорочность – мифический конструкт, о котором так любят рассуждать неуверенные в себе неудачники. Странные мысли лезут в голову, когда стоишь на коленях с членом во рту порой пытаясь предположить прилетит по рукам или нет в следующий момент. На философию тянет.       На коже запястья проверяю на сколько коротки ногти и не царапаются ли они, спонтанность – это хорошо, но некоторые игры требуют совсем не спонтанной подготовки, сейчас история не про боль. Открывая на ощупь баночку с маслом, скользкую от воды и ощущая как в парах расползаются запахи корицы и апельсина, понимаю, что взяла не совсем ту, которую хотела.       «Получится чуть острее, чем планировалось», – проносится в возбуждённом мозгу.       Медленно, изматывающе чертя языком по головке, не опускаясь ниже короны, скользя по стволу неглубоко и лишь едва-едва сжимая губы, дразня чувствительную уздечку под аккомпанемент хриплых вздохов и тихий мат, слышный сквозь шум падающих струй воды, задыхаясь во влажном мареве от пронизывающего до самого нутра желания. Завтра на губах не останется живого места, зубы уже отпечатались на внутренней стороне, которая только каким-то чудом не кровит, но сейчас это не сильно волнует, как-то само собой получилось, что сегодня его вечер.       Это чистой воды самоутверждение: хотел проверить слухи? Получи. Это как доказательство, для него, для самой себя, что я могу и меня не забыть, что я, мать его, буду лучшей в этой постели, что всех последующих ты будешь сравнивать со мной. Даже если это наша единственная ночь, я сделаю так, что ты её не забудешь. Заплатка на вдребезги разбитом Сашенькой самолюбии. Хоть в чём-то я хороша.       Сносит тормоза от предвкушения. От желания преступить очередную границу дозволенного. От того, что он вряд ли подозревает, как будут развиваться события дальше. От того, что сейчас на коленях я, но он в моей полной власти.       Осторожно поднимаясь кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, едва-едва щекоча, к чувствительной промежности, растирая по ней масло, надавливая ощутимо и массируя в такт движениям языка и губ, длинными движениями от яичек, но все также не беря глубоко, только дразня на грани, легко скользя, играя, наблюдая за реакцией, проверяя как скользят пальцы по нежной коже и добавляя масла. Должно быть скользко. Очень скользко.       Медленно, считывая малейшие изменения в мышцах, пробираясь к обычно запретному для воинствующих натуралов отверстию. Маскируя свои действия за мимолётными касаниями, смазывая тщательно согревающей смесью из масел, которая вроде бы скрадывает прикосновения, пощипывая, но вызывает прилив крови, усиливает ощущения. Отвлекая от пальцев тем, что вытворяю языком и губами, сильные и слабые движения, буквально присасываясь к самому кончику головки, одновременно дразня языком, вызывая очередной взрыв эмоций и почти бесконтрольно срывающееся с губ: «Ира… Ох… Вау…я… слишком остро», хриплые стоны и вздохи, ощущая, как напрягается тело и дрожат ноги, отказывающиеся держать его вертикально, как ложится сверху тень, когда Лёва упирается обеими руками в стекло. Практически лучшая награда, когда мужчина уже не здесь. Внутри нежится довольной кошкой насыщающееся чужими эмоциями самолюбие.       Он напряжен и с трудом держится на ногах, плохо контролирует себя, погруженный в слишком яркие ощущения. И это время повысить градус. Смелее разминаю самыми кончиками пальцев плотно сжатое колечко ануса, немного надавливая и растягивая, проникая внутрь на половинку фаланги пальца, осторожно, боясь спугнуть, преодолевая сопротивление неподготовленных мышц, одновременно пачкая всё вокруг в разогревающем масле. Второй пальчик, всё также неглубоко, только у входа, готовя бережно, растягивая неподатливые мышцы, давая привыкнуть к непривычным ощущениям, с каждым движением чуть глубже.       Поднимаю глаза, не вижу сама, но кожей ощущаю на себе взгляд… сжимающуюся на затылке руку. Я знаю как сейчас выгляжу, смотря вот так снизу вверх, обнимая головку не дальше короны, с катящимися по лицу и телу капельками воды, с блестящими от слюны и смазки губами. Я не вижу, но пытаюсь поймать взгляд, ощущаемый кожей, пытаюсь уловить, придумать какой он, как расширяются зрачки, как его заводит картинка, совершенно блядская, как в порно. Я слышу, как он дышит: тяжело и хрипло, чувствую, как подрагивают мышцы, как стискивает волосы рука, предупреждающе, болезненно, он напряжен, натянут, бродит где-то на грани сносящего окончательно возбуждения с тонкими нотками страха. Я вряд ли найду в себе силы остановиться сейчас. Не меняя позы, не отрывая глаз, проталкиваю пальцы внутрь и чуть вверх по самые костяшки, одновременно насаживаясь на член до упора, позволяя головке пройти в горло. Какое из действий вызывает дрожь в его теле и этот судорожный вздох-стон сейчас и не догадаться. Да и есть ли смысл.                    Пальцы сводит от того, как в спазме сокращаются мышцы, двигаясь медленно и осторожно, чтобы не поцарапать, ласкаю, надавливая и кружа в поисках заветной точки. Член под губами теряет часть твёрдости, обмякая, но следующее движение ещё немного выше вызывает новый хриплый выдох и стон. Ствол в горле резко твердеет, рука на затылке вжимает в пах, заставляя давиться так, что из глаз текут слезы, а по подбородку стекает слюна. Нашла.       Следующее движение смелее, сильнее надавливая на простату, массируя припухшую железу, не обращая внимания на немеющие пальцы и то, как сводит кисть в неудобной позе. Ослабевает захват на затылке, позволяя отстраниться и дышать, хотя бы просто сглатывать.       – Блядь… Ира… – стон и хриплое сбитое дыхание оставляет где-то на коже приятное ощущение, от которого хочется жмуриться как кошке на солнце, – что ты творишь?       Вместо ответа ещё одно движение, от которого головка во рту дёргается. Он течёт, слюна смешивается с солоноватой смазкой, которой быстро становится очень много, так много, что их смесь стекает по губам и тонкими ниточками тянется к груди от подбородка, смешиваясь с водой. Он теряется в незнакомых явно ощущениях. Дышит как будто через раз. А я лишь добавляю вторую руку на корень члена, прибавляя новую точку стимуляции в нашу игру, продолжая двигаться по члену губами медленно, в такт того, как откровенно трахаю его рукой, каждый раз надавливая на простату, вызывая новые вздохи и стоны.       Это блядское жонглирование требует предельной концентрации, отвлекает буквально всё: в колени впивается пол душевой, дышать от водяных паров уже тяжело, голова плывёт, координация из трех движений сразу требует максимального сосредоточения. У меня полное ощущение того, что смазка уже заливает бёдра, так сильно возбуждает ситуация, кажется, ещё немного и я просто кончу от его стонов, просто от того как ему сейчас кайфово. Кровь пульсирует внизу живота, стягивая в тугой клубок мышцы, своё возбуждение раздражает, размазывая внимание, мешая делать приятно ему.       Он вряд ли кончит сейчас, тем интереснее процесс и тем сильнее можно доставить удовольствие, тем ярче будут его ощущения после.       Растекается по коже почти ощутимо удовольствие, греет самолюбие мысль, что так с ним вряд ли кто-то ещё делал, но мне он позволил и не сопротивлялся, забыв про предрассудки и чисто мужскую гомофобию, растворяясь в удовольствии, пусть и непривычном. Или просто не вспомнил сейчас и по голове я получу после.       Лёва тянет за волосы вверх, заставляя подняться с коленей. Резкий прилив крови заставляет пошатнутся, ноги почти не держат, затёкшие, стёртые о пол душевой, потряхивает от каши из ощущений и эмоций, его и моих. Облокачиваясь о мокрую стеклянную стенку, я пытаюсь поймать дыхание, одновременно унимая головокружение, губы саднит, кажется, они явно опухли и стёрты почти в кровь. Вода не остужает, не даёт приятной прохлады, мелкие капельки оседают внутри, раздражая натруженное горло. Воздух проходит в лёгкие как будто через силу, заставляя грудь вздыматься в судорожных движениях. Лёва тянет за волосы, заставляя выгибать шею, наклоняется так близко, что я вижу его без очков: расширенные зрачки, абсолютно безумные, искусанные губы, раздувающиеся ноздри. Я чувствую всем телом его сбитое дыхание, его животную, выходящую за грань страсть, жар, исходящий от тела. Это похоть в чистом виде, в животном её проявлении, тут нет разума, остался только инстинкт, один на двоих, чистый первобытный инстинкт. Я понимаю, что сейчас выгляжу не лучше. Мучительно хочется облизать губы, пройтись языком по израненной кромке, раздразнить её ещё больше, ощутить насколько всё плохо. Глаза напротив почти без зрачков следят за тем, как скользит самый кончик языка. Не отрываясь.       Лёва склоняется надо мной, проводя языком по напряженной выгнутой шее, прикусывая, дорожкой из боли от ямочки до подбородка, задерживаясь на гортани, впиваясь губами в ту точку, где под пальцами ощущалась бы головка члена, если бы он всё ещё был внутри, заставляя меня резко выдохнуть и застонать от накатывающих фантомных ощущений. Он буквально вылизывает моё горло, не обращая внимание на то, что на нас всё ещё льёт душ.       – Какая же ты всё-таки оказывается шлюшка, – я чувствую как он улыбается над ухом, – а казалась такой чопорно-приличной. Ты сосёшь просто незабываемо.       Говорить с вывернутой шеей сложно, но не ответить не получается:       – Поставишь мне пятёрку по минету? Ммм? – голос хриплый, связки ощущаются не своими, болезненно раздражёнными.       – Скорее девять с половиной из десяти возможных баллов, – Лёва смеётся, отпуская мои волосы, вжимаясь в меня бёдрами, его явно чуть отпустило острое возбуждение.       – Зажал пол балла.       – Считай это местом для роста.       – Ах, для роста? – я чуть сдвигаюсь, становясь сбоку от него, обхватывая плотную ягодицу, позволяя впиться в кожу коротким ногтям, всё ещё скользкими от масла пальцами, одновременно перемещая чудом не забытую на полу баночку, – у меня есть ещё способы добрать половинку балла, поверь мне. – Чувствую, как он вздрагивает, но не пытается скинуть с себя руку, только смотрит в глаза, пытаясь понять, что ещё я сделаю, но ноги не сводит. Я отпускаю упругую кожу на пару мгновений, обновляя масло на пальцах. Воздух снова наполняют ароматы корицы и апельсина. Демонстративно, на ощупь ставлю баночку на полку, и, не отрывая взгляда нахожу припухший анус. Лёва вздрагивает от прикосновения, я же, молясь про себя, чтобы ногти были достаточно тупыми, чтобы не поцарапать, в одно движение ввожу в него три пальца прямо до костяшек. Он инстинктивно дёргается вперёд, пытаясь избежать проникновения, резко выдыхает от накативших ощущений. Мне везёт, я с первой попытки утыкаюсь кончиками пальцев в набухшую чувствительную простату, вызывая новую вспышку ощущений. Баланс из боли и удовольствия. Вторая рука, тоже скользкая от масла, ложится на основание члена, начиная легонько надрачивать, не касаясь головки, останавливаясь прямо под короной.       – Что я должна сделать, чтобы заслужить ещё половинку балла? Так? – надавливаю сильнее, проходя по простате круговыми движениями, – или так? – одновременно с движениями внутри кладу большой палец на головку и пробегаюсь пальчиками по уздечке, а затем, сосредоточиваясь только на головке, подкручиваю кисть, синхронизируя движения внутри и снаружи. Масло смешивается с обильно проступающей смазкой, облегчая скольжение. Лёва вздрагивает от каждого прикосновения к уздечке, от того, как проскальзывают пальцы по чувствительному основанию головки.       – Чёрт, десять, десять… только прекрати… это слишком… остро… – хриплое дыхание над ухом и судорожно сжатые, напряженные руки, подрагивающий пресс выдают степень его возбуждения. – Чёрт… Ира… – по телу проходится новая волна дрожи. – Выебу… так, что искры из глаз будут сыпаться.       – Ты всё рекламируешь… – протягиваю я, в очередной раз вызывая в нем волну дрожи, синхронным почти движением обеих рук.       – Сука! – в одно неуловимое движение он вжимает меня в стеклянную стену, выкручивая руку, которая мгновение назад была в нём, вторая рука оказывается зажата между нами, так и оставаясь на каменно-стоящем члене.       Я делаю единственное, что могу – перебираю пальчиками по головке, которая должна ощутимо гореть от масла.       Лёве сносит голову, с ощутимым звоном отлетает дверка кабинки, с полок летят флаконы с косметикой, он буквально выносит меня на воздух из влажной духоты, впечатывая животом в раковину, давит на спину, заставляя прогнуться, складываясь пополам.       С края раковины на пол летят мои очки, со звоном приземляясь на кафель, шуршит разрываемая упаковка от презерватива, а я ещё раз хвалю себя за сознательность – Аванти полиуретановые, им не страшно масло, в отличие от латексных. Звуки и запахи воспринимаются остро и как будто сквозь пелену. Стук капель по стеклу, корица и апельсин, холодный кафель образуют какую-то какофонию из ощущений в перевозбуждённом мозгу.       Не проходит и минуты, как руки оказываются выкрученными за спиной, а Лёва буквально врывается в меня в одно движение, погружаясь на всю длину. Часть масла, в котором мы оба перемазаны, кажется, по самые уши попадает на меня и в меня, заставляя слизистые вспыхнуть от прилива крови. Адский контраст из жгущей корицы, чуть шершавых Аванти, боль в заломленных руках, ледяной фарфор раковины и ощущения наполненности срывают с губ закономерный стон. Каждый резкий толчок отдаётся во всём теле, прокатываясь сладким спазмом по телу. Перевозбуждённый организм отзывается остро, спазмами, сокращающимися мышцами, но корица словно притупляет скрадывает часть движений внутри.       Лёва наращивает темп, толкаясь сильнее и быстрее, длинными, размашистыми движениями, от которых сводит всё внутри. Два хриплых дыхания смешиваются, мелкая водяная пыль от душа оседает на коже.       – Какая же ты узкая…       Я встаю на носочки, вытягиваясь, немного меняя положение, и, на выдохе, напрягаю мышцы внутри ещё сильнее, обхватывая его плотнее и одновременно выталкивая.       – Ах ты ж… блядь… не делай так… – от возбуждения, жгущего масла, прилившей крови, от напряжения я ощущаю каждый входящий сантиметр, каждое малейшее движение. И он ощущает, – чёрт, слишком туго… да блядь, что ты вытворяешь… – хриплое дыхание за спиной и судорожные движения выдают то, что он вот-вот кончит, а я даже не рядом, но сейчас это не важно. Ещё один выдох, новое сокращение, спазм, контролируемый, ощущение проходящей сквозь два упругих кольца внутри головки, заставляет почти закричать. Он отпускает руки и буквально впивается в бёдра в последних судорожных движениях, изливаясь со стоном, долго и сладко кончая. Удовлетворение прокатывается по позвоночнику почти ощутимо, не физическое – узел возбуждения так и не развязался и тянет, отдаётся болью в напряженные мышцы пресса, ноет где-то под лобковой костью. Я покачиваюсь в такт последним фрикциям, выдаивая ещё твёрдый и чувствительный внутри член, продляя его удовольствие, сейчас больше похожее на пытку. От каждого движения он вздрагивает, как от удара током, пытается зафиксировать меня в одном положении, но лишь добиваясь того, что я напрягаю мышцы внутри.             – Прекрати, садистка, – легонько шлёпает по отставленной ягодице, выскальзывает и даёт разогнуться, прижимая к себе. Мы буквально сползаем по стене, опять оказываясь на полу ванной как несколько часов назад. Мокрые как две мыши, потные, но довольные друг другом. Я оказываюсь сверху на нём, удобно устроенная в кольце рук.       – Ты не кончила, – скорее констатация факта, чем вопрос.       – Нет, но могу в следующий раз сыграть для тебя целый спектакль. Ты поверишь, – руки сжимаются, ладонь предостерегающе ложится на горло.       – Только попробуй!       – Ой, какие мы чувствительные. Расслабься, битва за оргазм — это не соревнования и уж тем более не разряд в Ебливых Олимпийских играх. Мне было хорошо. Не кончила и не кончила, точно не трагедия.       Лёва утыкается носом в шею, покусывая мочку уха:       – Женщина, ты точно женщина? Или секс-андроид для удовлетворения самых грязных мужских фантазий?       – Комплимент сомнительный. Про влажную узкую киску и минет на десять баллов мне понравился больше!       – Ир, не надо притворяться, – становится серьёзным на мгновение, – я пойму, да и ни к чему это. Мне будет гораздо приятнее, если всё будет по-настоящему.       – Да не парься ты. Тоже мне жили они долго и счастливо и кончили в один день. Не разводи трагедию на пустом месте. Пошли отмываться, мы по уши в масле, а оно жжётся.       – Я почувствовал!       – Ой, правда? И как оно? – повернувшись к нему и натянув на нос очки невинно хлопаю ресницами, но по позвоночнику прокатывается волна беспокойства.       – Мне надо оценить ощущения. Я не то, чтобы сильно понял.       – По десятибалльной шкале? Я могу повторить… ммм… эксперимент, чтобы ты лучше почувствовал все краски и оттенки ощущений.       – Только не с маслом! Оно, блядь, неиллюзорно жжётся, – ответ Лёвы меня расслабляет. Я встаю и тяну его за собой в душ.

***

      Пенная мочалка скользит по зудящей коже, окутывая нас запахом геля для душа. На таких обычно пишут либо морской бриз, либо океанская свежесть. Горьковатый, свежий запах, смывающий с нас корицу, апельсин и секс. Лёва не моет меня, он ласкает шершавой тканью, забираясь в каждую складочку на коже, опускается с ступням, промывая каждый пальчик. Вездесущие мыльные руки проникают везде: за ушами, под грудью в складки паха, осторожно обводя полукружья ягодиц и проникая между ними. Мне стоит всей выдержки чтобы не дёрнуться от его рук, отношения с аналом, чтобы я не озвучивала вслух, у меня сложились, мягко говоря, не очень, оставив после себя воспоминания об отголосках резкой боли, слабого скольжения по неподготовленному телу.       Я контролирую себя, потому что знаю какой реакции сейчас он ждёт: вместо того, чтобы отшатнуться, я подаюсь на его руку, показывая, что не против.       Лезут в голову непрошенные воспоминания о том как неловко, но настойчиво действовал его предшественник, сам успевший со мной узнать местонахождение собственной простаты и того, какой кайф способна доставить ему подобная игра. Интересно, что подумала бы его чопорная маманя, узнав, как сыночка-отличник и идеал, опора нации и морали, самостоятельно и без принуждения насаживается на двадцатисантиметровый силиконовый дилдак, в то время как его девушка-блядь делает минет? Маман там точно была бы в восторге.       Воспоминания о другой ванной, гораздо менее пафосной, накатывают волнами, яркими картинками: как сначала в секс-шоп привёз мне вместе со смазкой подарок-извинение, потому что заказ я забирала чуть ли не на Витебском вокзале за час до поезда, я сунула пакет в сумку даже не проверяя; как мы ржали над надписью «Твой горячий жеребец Николай» на упаковке с дилдо не совсем человеческих размеров и пропорций; как решили попробовать, просто играя; как его дико возбуждало то, как в меня входят эти самые двадцать сантиметров; как ему захотелось войти вместе с ними, а у меня не было сил и желания отказывать; как накатывала боль и удовольствие, когда он, несмотря на обилие смазки, не подумал о том, что неплохо бы меня растянуть и вошёл сразу до конца; как осознал, что мне больно, но так откровенно наслаждался моей болью, двигаясь во мне сам и трахая игрушкой.       Я слукавила, сказав, что никогда у меня не было двойного проникновения. Было, но вот такое. Извращённо-болезненное, но всё равно приведшее к какому-то мазохистскому оргазму. Как после этого в порыве то ли мести, то ли ярости я решила затолкать эти самые двадцать сантиметров игрушки в него, предварительно привязав к кровати, чтобы не сбежал. То, как ему внезапно понравилось, что не сказать чтобы повергло меня в шок, потому что руками я играла с ним и до этого, вычитав про стимуляцию простаты в какой-то статье в сети и решившись попробовать. То, как он стонал, сам насаживаясь и подмахивая бесстыдно в тот самый первый раз и все последующие.       От непрошенных воспоминаний внутри всё стягивается в болезненный ком, яркие картинки наших последних с Сашей встреч, градус которых болтался и прыгал где-то между абсолютным нулём и кипящей лавой, вызывает непрошенные слезы, возбуждение падает и меня как никогда радует то, что вокруг влажно и солёные капли на лице можно легко принять за капли воды. Меня буквально разрывает от осознания того, что сука-любовь так и не отпустила, что несмотря на предательство, я простила бы, только бы он вернулся.       Но рядом другой мужчина, ласковый и нежный, но не он. И остаётся только играть, носить маску очередную, выбивая мучительное, болезненное чувство клином из новых эмоций. Я лягу с Лёвой в постель, уже легла на самом деле, я позволю ему всё, что он захочет, лишь бы забыть. Забыться в его руках, лишь бы не накатывали вот так воспоминания о мужчине, с которым я впервые позволила себе по-настоящему всё, чьё удовольствие всегда стояло выше моего. Лишь бы вытравить из себя это ощущение разбитого стекла внутри, царапающего нутро осколками.       Лёва нежен, его руки скользят по телу лаская, к ласке примешивается горьковатое чувство вины. Оно ощущается в движениях, лёгких прикосновениях, призванных доставить мне максимум удовольствия. Он изучает, следит за реакцией, радуется, находя очередную чувствительную точку. Он действительно опытный любовник, внимательный, знающий. Но меня кроет от того, что это не неловкие Сашины прикосновения. Телу хорошо, а душа, эфемерное мифическое создание где-то внутри плачет, орёт и бьётся внутри клетки, в которую я сама её загнала. Меня потряхивает от касаний, мягкого возбуждения и чёрного отчаяния, от того как скользит кожа по коже, по мыльной пене. Я прячусь, прижимаясь к Лёве спиной, играя страсть так, что почти верю в это сама, маскируя всхлипы за стонами, слезы за струями воды.       Лёва моет мне голову, массируя виски и затылок так, что хочется урчать от разливающегося кайфа.       – Твоя эрогенная зона явно мозг, – раздаётся над ухом.       – Только не вздумай его трахать, – нахожу в себе силы отшутиться.       Лёва чертыхаясь роняет тяжёлый флакон геля для душа на ногу, поднимая его, поскальзывается и утыкается в меня лицом, неловко взмахивая руками и сбивая шеренгу из баночек на полках, он смеётся, щекоча меня дыханием, урчащий желудок опять выдаёт то, что он проголодался. Шутки и кусочки бытовухи разрывают давящую атмосферу болезненных воспоминаний, возвращая меня к реальности. Я внезапно понимаю, что тоже голодна, первый раз за те месяцы, прошедшие с момента расставания с Сашей.