Petrichor

      

От автора

      Уважаемый читатель, добро пожаловать в мир «Петрикора» — запутанный, рожденный в перипетиях моральной и физической боли, тяжести бытия и любви вопреки.       «Петрикор» мог привлечь ваше внимание военной тематикой и чудовищами, но имейте в виду, что главные герои здесь — не пушки и не скрежещущие пасти. Главные герои этой истории — люди. Люди, что варятся в котлах различных эмоций, противоречий, личных — верных и ошибочных — убеждений. Люди с их сильными сторонами и слабостями, какими бы неприглядными те ни оказались.       «Петрикор» никуда не торопится и не кричит. Он тихо шепчет, плачет и воет, а в каждой букве таит молитву. Если вы готовы его слышать, видеть и чувствовать, то добро пожаловать. Приятного чтения!

с любовью,

ваша Грейс.

• • ❈ • •

      Тени, пробираясь в кабинет из залитого светом коридора, под тяжестью медового взгляда тихо вздыхали, но продолжали терпеливо и выверено пожирать участки пола. Чонгук сидел в темноте и молчаливо изучал их колебания. Казалось, в его теле не осталось сил, а в низко склонившейся от усталости голове — мыслей и тревог. Но наполненные тоской глаза и кулаки, машинально сжимавшиеся с каждым новым приступом ярости, говорили об обратном. Разум генерала не мог быть свободен.       Чонгук не вел счет времени. Не помнил, как давно оказался в кабинете, не слышал, как в коридоре, постепенно редея, смолкли последние шаги. Быть может, воспоминания терзали его час, быть может, давно перешли рубеж в пять? Известно не было. Но, так или иначе, сожаления все еще оставались горькими и ослепляющими. Так или иначе, генерал находился в их власти и позволял себя терзать.       Со стены на мужчину смотрел суровый во мраке и некогда счастливый при солнечном свете большой портрет. Семья. Слово, которое раньше вызывало столько нежных чувств, теперь казалось горелым на вкус, жгло язык и раздавалось воем из самых недр раненого сердца. Глаза супруги и черные бусинки зрачков дочери, запечатленные руками талантливого художника, изо дня в день смотрели вниз, будто живые. А генерал изо дня в день не находил смелости ответить тем же.       Повторяя свой извечный ритуал, Чонгук перевел взгляд на раму и долгую минуту рассматривал ее с таким интересом, будто спустя два года все еще не знал каждую шероховатость дерева наизусть. Затем уронил взгляд на крепко стиснутую в объятиях дочери мягкую игрушку, проследовал по очерченным кистью складкам пудрового платья, крошечным сандаликам с бантиками и наконец замер на длинных пальцах со сверкающим на одном из них крупным камнем обручального кольца. Его генерал изучал особенно долго, давясь от переполняющей душу боли и в очередной раз пытаясь сдвинуться с мертвой точки. Но снова не смог одарить вниманием улыбчивые лица, снова не смог заглянуть в глаза. Чонгук знал, что не найдет в них прежнего счастья точно так же, как не увидит живых черт, потому что слишком хорошо помнил обезображенные, сгоревшие до костей тела.       — Генерал, — раздалось так тихо, что Чонгук не сразу понял, откуда возник голос: из головы или из неутешительной реальности. Молодой мужчина, застыв на пороге, выглядел ничуть не удивленным чужой растерянностью. Вероятно, он, как и всегда, звал несколько раз. — Полковник просил вас пригласить. Вы подойдете?       — Какой повод, Тэхен? Твари снова ошиваются возле убежища? — Вопрос, напитанный усталостью и раздражением, повис в воздухе. Солдат отрицательно помотал головой, и Чонгук, стараясь стереть с лица малейшие признаки обеспокоенности, машинально расправил плечи: — Тогда что? Пожар?       — Нет, генерал. Снаружи все спокойно.       — На кой черт я тогда понадобился Намджуну посреди ночи?       В глазах Тэхена на секунду проскользнуло недоумение, но он быстро согнал его с лица и вместо ответа кивнул на настенные часы. Чонгук проследовал за чужим взглядом. Шесть утра. Вот оно что… Ночь осталась позади.       — Выкладывай. — Тон смягчился так же быстро, как незадолго до этого наполнился недовольством, но глаза остались строгими. Тэхену, чтобы облегченно продолжить, этого вполне хватило:       — Прибыли новобранцы. В этот раз довольно много. Полковник просит вас присутствовать во время инструктажа.       — Точно. — Чонгук разочарованно вздохнул. — Совсем вылетело из головы. Сильно плохи дела, да? Снова одни дохляки?       Солдат сдержанно промолчал, не найдясь с ответом. Генерал понял это по-своему:       — Какая жалость… — Раздраженно потирая виски, мужчина откинулся на стуле и прикрыл глаза. С его губ сорвалось невнятное и полное негодования бормотание.       — Мне еще не выпало шанса их увидеть. Может, все не настолько плохо, — поспешил сгладить ситуацию Тэхен.       — Не настолько, говоришь… М-м… — Чонгук медленно и лениво прожевал сказанные солдатом слова прежде, чем поднялся.       Стул со скрипом пополз в сторону, удерживаемый рукой обогнул стол и только там, напоследок проворчав деревянными ножками, остановился. Это был не терпящий изменений ритуал. Напоминающий генералу о мирных временах, о старом ритме жизни, о благоустроенном кабинете и об окне, наедине с которым любопытную дочь всегда было страшно оставлять. И пусть сейчас мирными временами не пахло, звание полковника ему больше не принадлежало, кабинет уже два года находился под землей, а вместо кричащего об опасности окна красовалась голая бетонная стена… Чонгуку не хватало духу признать бессмысленность все еще повторяющегося действия. Не хватало духу поверить в то, что ребенок, которого он любил и оберегал, давно ни в чем не нуждался. Ни в заботе, ни в безопасности.       Тэхен выжидающе наблюдал за чужой медлительностью. Желания отвлекать мужчину от насущных мыслей, которые наверняка и в присутствии солдата рвали на части, в нем не было. Настроение Чонгука, подверженного усталости, могло меняться со скоростью света от любого неверного слова или интонации. И рисковать совсем не хотелось. Как не хотелось повторять участь Мин Юнги, лишь раз, по слухам, вздумавшего пререкаться с генералом, а теперь освобожденного от воинских обязанностей и униженно метущего полы в комнатах убежища.       Впрочем, сравнивать себя с Мин Юнги было глупо. Так же глупо, как и считать, будто Тэхену есть куда опускаться и есть что терять.       Мужчина не помнил, когда последний раз рвался на поле боя. А рвался ли вообще? Оставаться серой массой казалось безопаснее. Серая масса не отправлялась в эпицентры сражений, от серой массы не ждали подвигов и, как следствие, почти ничего не требовали. Серой массой были люди, питавшие надежды, люди, стремящиеся жить. И, разумеется, трусы. Генерал же, судя по тем же слухам, передающимся от солдата к солдату, желания жить не имел совсем, а весь страх оставил где-то вне — в копоти дня, не принесшего с собой ничего, кроме лишений. Оттого ни чувства самосохранения, ни принятия чужой слабости в нем не водилось. Чонгук был заперт в клетке боли, которая по-прежнему требовала отмщения.       — Веди. — Взгляд генерала, выбравшегося из очередной ямы воспоминаний, снова прояснился. Последние остатки печали в его глазах уже медленно догорали и обнажались присущие начальнику колкие лезвия. Тэхен поежился. Теперь перед ним снова был он. Больше не муж и отец, утопающий в скорби, а мужчина, способный одним словом придавить к полу.       Солдат отошел в сторону, пропуская Чонгука вперед, и следом вышел сам. Дверь за ними с громким лязгом захлопнулась. Кабинет вновь погрузился во мрак, и в нем, избавленное от пристального внимания, вновь тихо засопело драгоценное прошлое.

***

      Чонгук никогда не питал симпатии к мягкосердечным и трусливым, но все же мог справляться с внутренним отвращением в мирное время. Теперь же, когда каждый день мог стать последним, а жизни простых людей зависели от того, как много внимания генерал и полковник уделят обучению солдат, оленьи глаза, мелькая тут и там, вызывали омерзение. Бескомпромиссное и насыщенное, злое и нетерпеливое. Чонгука ничего не выводило из себя так, как жалкие подобия мужчин, раз за разом возникающие на пути.       Ряды солдат множились, но едва ли четверть от их количества могла называться достойными. Хитрыми — да, изворотливыми — тоже, но достойными? Среди добровольцев было полно тех, кто пожертвует всем, лишь бы спасти собственную шкуру. Безопасность. Вот что двигало многими. Не жажда помощи, не долг, а жалкая и позорная для мужчины, который ее ищет в разгар беды, безопасность. Солдаты занимали все отстроенные бомбоубежища и имели больше остальных людей, оставшихся в подвалах многоэтажных домов, шансов дожить до рассвета. В связи с этим те, кто в первую очередь обмочил бы штаны при столкновении с тварью, слетались в убежища, как осы на мясо. Рассчитывали жить припеваючи? Наивные. Чонгук не собирался подтирать слюни. Никому. Особенно маменькиным сынкам.       Ведомый чужим затылком генерал следовал по коридору и заранее злился, зная, что большинство новобранцев, как слепые щенки, уставится на него со страхом. Опостылевшая картина, открывающаяся каждый понедельник. Одно и то же изобилие поджатых подбородков и влажных глаз. Чонгук это ненавидел сильнее всего остального. Чужие слезы будили в нем ярость — по силе сравнимую разве что с ядерным взрывом — и напоминали о собственной слабости, извечно скрывающейся во мраке. Слабости, которой мужчина стыдился. Которую прятал годами от любопытных глаз и говорливых ртов.       Когда впереди показалась лестница вниз, стены задрожали от оглушительного рева, раздавшегося над землей. Генерал печально улыбнулся тому, как вздрогнули плечи Тэхена, и с куда меньшим сожалением мысленно разорвал голосистую тварь голыми руками. За жену и за дочь, если бы только мог, то порвал бы всех.       Позади остались еще две винтовые лестницы вниз и столько же поворотов, прежде чем оба мужчины приблизились к муравейнику расположенных вплотную пронумерованных комнат.       — Пришли. — Солдат остановился у железной двери, ведущей в самое большое помещение, какое только существовало в семнадцатом бомбоубежище. — На этот раз прибыло около сотни.       — Не говори об этом так радостно, Тэхен. Больше половины из них погибнут в течение одного-двух месяцев. И, поверь, не по моей вине. — Чонгук крепко похлопал округлившего глаза мужчину по плечу и, одарив едва заметной улыбкой, распахнул тяжелую дверь, оставляя солдата снаружи.       Рой одетых кто во что горазд мужчин, юношей и совсем еще зеленых ребят встретил чужой взгляд обеспокоенными шевелениями. Сидя на полу, уставшие, грязные и голодные, они смотрели на вошедшего птенцами из гнезда. Будто бы Чонгук с этого момента становился их пернатой матерью, оберегающей и любезно приносящей еду в клювике, когда бы напряженные рты ни начали издавать раздражающие звуки. Эта надежда на жалость и снисходительность поражала и забавляла генерала вне зависимости от того, сколько раз ее приходилось наблюдать.       В одном из углов комнаты, устало потирая переносицу, сидел Намджун, удостоивший Чонгука одним только кивком. Полковнику это было позволительно, ему еще предстояло заняться обучением тех подобий мужчин, чьим потом пропитался воздух холодного помещения. И Чонгук кивнул в ответ.       — Следовало бы встать, если имеете хоть какое-то уважение к тем, кто привел вас сюда, — не церемонясь, сделал сухое замечание Намджун, чей тон был лишен всякой благосклонности. Из последних сил, нехотя и виновато опустив головы, десятки тел поднялись с насиженных мест. Генерал смерил их внимательным и строгим взглядом.       — Спасибо, Намджун, но в следующий раз говорить буду я, — беззлобно отметил Чонгук. Бессонная ночь сказывалась на его отношении к кому угодно, но только не к полковнику. Единственному мужчине, оказавшемуся достаточно сообразительным, чтобы не трепать нервы и, зная предысторию, не трястись над генералом так, словно тот маленькая и хрупкая фея.       На губах Чонгука застыла недобрая усмешка. Не только юноши, но и мужчины одного с ним возраста глядели из-под опущенных ресниц, как невинные девы в глаза своему первому любовнику. Уже не терпелось увидеть их лица, когда настигнет реальная угроза. Зубастая, куда более сильная и по-настоящему опасная. Пострашнее, чем чье-то недовольство.       Чонгук изучал одно лицо за другим, испытующе и внимательно. Искал проблеск силы в океане слабости. И внутри приятно екнуло, когда среди перепуганных глаз в толпе отчетливо выделились зеленые. Смотревшие без капли паники, будто магнитом они притянули чужой оценивающий, почти презрительный взгляд.       Юноша, на вид которому было не больше двадцати, с кровоточащими губами и всклокоченными волосами смотрел с вызовом. Смотрел так, словно понимал важность своего нахождения здесь не меньше генерала. Его зеленые и бойкие глаза завораживали своей грубостью и совершенно не вязались с утонченными чертами лица.       Чонгук улыбнулся. Юноша напомнил ему о временах, когда мужчина был таким же сам. Вечно грязным и голодным до подвигов, но точно знающим, что рано или поздно самодовольство критикующих его людей иссякнет. Смешки оборвутся, как только уверенность и смелость проявятся на деле. Как только перестанут казаться фальшивыми и станут причиной для опасения.       Генерал знал, каково это — быть осуждаемым. Будь тому виной молодой возраст или недостаточный опыт, из-за которого даже самые безнадежные военные смотрели на тебя, как на тявкающего и безмозглого щенка. Знал, каково это — находиться под прицелом снисходительных взглядов, голодно ожидающих ошибку. Малейшую оплошность, чтобы затем сожрать с потрохами и смешать с грязью. Должность не имела значения, статус — пустой звук для тех, кто нашел бы оправдание собственной несостоятельности, в чем и в ком угодно. Только не в зеркале.       Даже теперь, когда за Чонгуком тянулся след из нескольких десятков убитых тварей, мужчины, не справившиеся бы и с одной, смотрели насмешливо, с недоверием. Взгляды разбирали на атомы, прожевывали и выплевывали. Рыли, рыли и рыли вглубь, выискивая слабости. Лишь бы самоутвердиться и избежать столкновения с правдой: генерал стоил десятка подобных им. Хромой или слепой. Любой. И то, что он прекрасно был осведомлен об этом, злило еще больше, било по самоуважению и приводило к гуляющим в стенах убежища слухам. К счастью, болтливым ртам всегда было за что зацепиться. Чонгук щедро давал поводы. С ним невозможно было договориться, подкупить и расположить к себе лестью. Мужчина чувствовал ложь и гнилые намерения за версту, словно овчарка, и пресекал всякие попытки набиться в товарищи. «Докажи, что чего-то стоишь, или проваливай» — единственное кредо, которого генерал придерживался и отступать не собирался, какими бы сладкими речами солдаты, голодные до халявы, его не одаривали.       Чонгук был требовательным до результата, оттого казался заносчивым и самовлюбленным. И, пожалуй, выводил многих из себя тем, что осознанно шел на риск; тем, что без малейших раздумий подвергал свою жизнь опасности, когда мог бы совсем не соваться на поле боя. Должность позволяла. И, может, если бы душа не рвалась на части, а память о семье раз за разом не била под дых… может, если бы Чонгуку все еще было ради кого себя беречь, он бы поступал иначе. Может, не стремился бы отправиться в ад сильно раньше, чем того хотела судьба, и стал бы тем самым мудрым начальником. Продумывал каждое свое действие до мелочей, осторожничал и держался за спинами остальных, а не рвался к твари в одиночку, желая загнать хер бесстрашия поглубже адской мясорубке в глотку. Может. Если бы в этом был смысл. Если бы в убежище кто-то ждал. Если бы мужчина знал, что снова увидит игру дочери в куклы и услышит ее смех, ощутит прикосновения ласковых рук жены к волосам и теплый поцелуй в макушку. До тех пор, пока Смерть не сжалилась, пока не вернула жизни смысл и семью, которой генерал так сильно дорожил, не могло идти и речи об осторожности. До тех пор Чонгук оставался начальником, которому было категорически наплевать: унесет чудовище его жизнь сегодня или завтра.       Всплывая наружу, воспоминания разной степени приятности выстраивались очередностью слайдов. Зеленые глаза околдовывали. Шаг за шагом, как зачарованный, Чонгук послушно и размеренно двигался к ним навстречу. Сердце, предвкушая, билось в такт, чувствовало что-то свое, близкое разуму. И боль, сидящую внутри, и стойкость, не способную скрыться за усталым взглядом. Даже то, как спокойно новобранец, не прерывая зрительного контакта, держался, зная, что генерал направлялся к нему.       Солдаты расступались между ними, пока окончательно не освободили проход, и наверняка облегченно выдыхали и радовались с каждым новым ударом подошв ботинок о пол. С каждым новым шагом, уведомляющим о том, что мужчина пришел не по их душу.       Чонгук замер в полуметре от чужого лица. И, оказавшись так близко, понял, что не ошибся. В эпицентре роя перепуганных мух юноша действительно сильно выделялся. Вблизи зеленые глаза казались еще смелее. Кололи без ножа, как и положено настоящему солдату. Как положено человеку знающему, где он оказался и куда предстоит путь. Более того, жаждущему по нему отправиться. Сердце генерала заликовало.       — Рвешься разрывать на куски прислужников ада, дружок? — поинтересовался Чонгук, и уголки его губ растянулись в хитрой улыбке. В голове звенело набатом. Удерживая зрительный контакт, мужчина умолял Господа Бога, чтобы юноша не поддался. Чтобы не стушевался, не разочаровал так быстро. И его беззвучная просьба была услышана. Стоящий перед ним глаз не опустил и не отвел, взгляд его с каждой секундой лишь наполнялся уверенностью. Становился пытливым и оценивающим, отчего Чонгук, к своему стыду, едва не потерялся сам.       — Пак Чимин, генерал, — представился новобранец, и его лицо озарила ответная, совершенно беззлобная улыбка. — Надеюсь, вы предоставите мне достаточно возможностей для того, чтобы я мог принести пользу.       Вот оно. Именно то, что Чонгук хотел слышать. То, что давно никто не озвучивал. Желание помочь. Чонгук улыбнулся шире и, пожалуй, искреннее, чем хотел. Теплее, чем юноша, как бы грозно ни выглядел, того заслуживал. Слова все еще были словами, а не действиями. Слова ничего не доказывали.       — Рад слышать. — Генерал протянул руку, и Чимин без малейших раздумий ее пожал. — Твоим обучением займется Намджун. И, можешь не сомневаться, я прослежу, чтобы время, проведенное здесь, не прошло для тебя зря.       — Вы ведь тоже приложите силы? — Вопрос прозвучал голосом до краев полным уязвимой надежды. — Я был вне себя от восторга, когда меня определили к вам. В народе гуляют истории о ваших… подвигах. — Выдержав испытание паузой, последнее слово вырвалось неуверенно.       Навряд ли самодурство Чонгука хоть одна живая душа именовала подвигом. Использовал новобранец это слово, чтобы добиться расположения, или потому, что действительно видел в действиях генерала повод для гордости? Мужчина искал ответ в чужих радужках, но никак не находил. Несмотря на осечку, взгляд Чимина и на секунду не тронуло волнение.       — Я научу тебя всему, что знаю сам. Остальное зависит только от тебя. — Генерал шерстил по чужому лицу так, будто надеялся просканировать до черепа. Найти угрозу до того, как успеет одарить юношу уважением, проверить на вшивость раньше, чем ее наличие приведет к разочарованию. — Но учти… — Взгляд Чонгука потяжелел. — Поблажек не будет.       — Я в них не нуждаюсь.       Уверенность, прозвеневшая в голосе, заинтересовала. Чонгук не ошибся. Определенно, нет. Ни одна из трусливых крыс не позволила бы себе такой наглости перед начальником. Значит, глаза не врали, как не лгало и пламя, притаившееся в радужках. Мерцающее опасно для кого угодно, но не для генерала, в глазах которого оно резвилось точно так же. Захотелось разжечь его до небес. Напомнить остальным о том, как выглядит сила духа, и показать, на что она способна.       Чонгук звонко рассмеялся. Эхо его голоса разлетелось по стенам, облизало со всех сторон и неприятно кольнуло умы остальных присутствующих. Взгляды, полные зависти, прожигали Чимина насквозь. Чем этот борзый мальчишка мог заслужить симпатию начальника? Неужели слащавой мордашкой?       — После моих уроков даже сама смерть будет тебя бояться, — тихо добавил генерал, отсмеявшись, и Чимин, заслышав обещание, улыбнулся еще шире. После чего как-то совершенно игриво, непозволительно для своего положения провел языком по губам.       Зеленые радужки засветились озорным пламенем, и Чонгук многозначительно ухмыльнулся, а с окровавленных губ юноши сорвалось точно так же тихо, но по-прежнему уверенно:       — Она уже меня боится.