Petrichor

«Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени под скамьей, куда угол проникнуть лучу не даст, и слежимся в обнимку с грязью, считая дни, в перегной, в осадок, в культурный пласт».

Двумя годами ранее

      Накручивая на палец рыжую прядь, Чимин с плохо скрываемой завистью смотрел на малолеток, резвящихся в парке возле здания университета. Отовсюду слышались громкие визги и такой же оглушительный, отчего-то сильно раздражающий смех. По ветру носился тополиный пух, то и дело норовя запечатать ноздри и напоминая своим присутствием о скором начале лета. О необходимом, после стольких потраченных нервов на учебе, отдыхе.       Хосок стоял рядом, заметно нервничая. Его раскрасневшееся от нагрянувшей майской жары лицо выглядело осунувшимся и уставшим. Юноша то и дело взволнованно перебирал пальцами левой руки ключи. В правой застыла догорающая сигарета.       — Ты же обещал бросить на той неделе? — Чимин недовольно вперился взглядом в Хосока, жадно высасывающего из сигареты никотин. Друг на это замечание лишь лениво цокнул и, запрокинув голову, опустошил легкие.       Табачный дым неприятно щекотал ноздри. Чимин сердито наблюдал за тем, как серое облако растаскивал ветер, обличая ничуть не стыдящуюся обмана физиономию.       — А ты обещал бросить того кретина. Хм, когда же? В прошлом году? — Хосок язвительно ухмыльнулся, с неприкрытым удовольствием наблюдая за в момент огрубевшим выражением лица. — Моя дрянь хотя бы радует пару десятков минут в день. Напомни-ка, когда в последний раз твой обмудок доводил тебя до чего-то, кроме слез?       — Прекрати лезть не в свое дело. — Чимин даже не попытался скрыть. Задело. Да больно так, что внутри разросся ураган ярости.       — Аналогично.       Окурок полетел на асфальт и в следующую секунду оказался добит подошвой туфли.       — Нашел же ты время, чтобы доебаться! У меня шило в жопе из-за гребаной сессии, я ни спать, ни срать не могу вторые сутки, а ты со своими сигаретами, как будто дел других нет, — Хосок сердито сплюнул и отвернулся. Не хотел кричать — накричал, обещал бросить курить — солгал, был уверен, что разгребет все долги как-нибудь потом — ага, разгреб. Хосок бы все это озвучил, да боялся на нервах снова сказать что-то, о чем сиюминутно пожалеет.       — Ладно. — Сделал Чимин максимально возможный в нынешних обстоятельствах шаг к примирению. — Прости.       — Проехали, — пробурчал под нос друг, мысленно умоляя себя захлопнуть рот, но не вышло: — Твой долбаный парень заслуживает того, чтобы я насрал ему на голову. Без обид.       — Давай без пакостей? — у Чимина не нашлось желания огрызаться в ответ. — Он на днях прикатил с огромным букетом роз.       — Которые ты ненавидишь.       — Ну не прям ненавижу. Важно же не это. Главное, что извинился.       Хосок презрительно фыркнул.       — А еще он решил снять нам квартиру недалеко от универа. Все затраты берет на себя. Новый этап и все такое… — Чимин и сам понимал, как это звучало, и что подобная подачка едва ли была способна смягчить чужой настрой. Но больше преподнести оказалось нечего.       — Балабол ебаный этот твой товарищ. А ты, покупаясь на это, ведешь себя как эскортница. Новый этап! Ну надо же! А если он тебе начнет затирать о том, как благоприятно повлияли его измены на ваши этапы, тоже клюнешь?       — Не клюну. — Чимин, устав спорить, раздраженно вздохнул. — Слушай, он множество раз попросил у меня прощения, так что… Думаю, ему достаточно стыдно за произошедшее, чтобы больше такого не повторялось.       — Какая ты у меня наивная душа, Чимин. Тебя дурят, как ребенка, а ты и рад! — Хосок обернулся, устремляя на юношу взгляд, полный извинений за то, что собирался сказать далее: — Я видел его вчера.       Чимин нервно сглотнул, а сердце безбожно громко ухнуло в пятки. Весь его взгляд умолял не рассказывать о том, о чем он и сам, вопреки надеждам, догадывался. Но слишком сильно боялся верить.       — За корпусом, — твердо продолжил Хосок. — Лизался с первокурсником. Не сказать, что я видел сильно много, но руку в штанах не заметить было сложно.       — Но он вчера был у меня… — Чимин побледнел. — Заезжал в гости. Не мог он… После того как мы все обсудили? Ты что-то напутал.       Хосок разочарованно вздохнул, подавляя желание заехать юноше в челюсть, чтобы тот, наконец, пришел в себя. Не без труда, но получилось, и продолжил друг уже спокойнее:       — Как ты не понимаешь? Он же…       — Нет, это ты не понимаешь! Блять. — Челюсти Чимина сжались. Глаза, с каждой секундой наливаясь все большей обидой и злостью, лишились живости. Остекленели. — Он у меня в ногах валялся два дня назад, умолял простить. Для чего? Нахера это было нужно? Карму почистить?       Вопросы, на которые не существовало ответа, крутились в голове на повторе, сдавливали череп железным ободом, в то время как жгучие импульсы прошивали тело один за другим. Каждый раз эта боль, знакомая, но быстро меркнущая, ощущалась по-новому. Мучила иначе — сильнее.       — Навряд ли в его тупой башке хватит мозгов, чтобы ответить на эти вопросы. Задашь — начнет, как обычно, строить из себя великомученика. Может, еще и всплакнет для правдоподобности, лишь бы ты опять простил. Но, знаешь же, даже говно заплачет, если разглядит в этом выгоду…       Хосок собирался сказать что-то еще, но позеленевшее лицо друга убедило этого не делать. Слов было достаточно, осуждений или поддержки — тоже. Чимина мутило от одной мысли о прикосновении. От одной мысли о человеке, которому он разрешил прорасти вглубь себя и занять место в сердце. Разрешил многократно ранить.       Иногда Чимину казалось, что человека глупее и наивнее него попросту не существует. Люди вокруг были какие-то слишком разборчивые, умеющие вовремя избавляться от паразитов, отравляющих им жизнь, и признавать неверно сделанный выбор. Тот же Хосок, внутри которого было достаточно самоуважения, чтобы не прощать по отношению к себе подлостей и предательств, являлся отличным тому примером. И лишь Чимин, как последний полоумный, вечно притягивался магнитом к тем, с кем нормальные люди брезговали здороваться.       Чимин чувствовал себя самым глупым на свете в очередной раз. Подавляемая годами обида застыла комом в горле. Да так, что дышать стало попросту невозможно. Надежда же, позволявшая столько раз прощать и закрывать глаза на истину, напротив уменьшилась до размера молекулы. Глаза наполнились слезами так же быстро, как вновь обманутое сердце рассыпалось гнилой трухой под ногами.       Хосок понимающе вздохнул.       — На, бедолага, — тихо пробормотал он, вытаскивая из пачки новую сигарету. — Станет полегче.       И Чимин, не раздумывая, опустил сигарету в рот.

***

      Жизнь, как сборник рассказов о вековых страхах, каждому понятной боли, вымученной, выдавленной из нутра любви; как утопия о мечтательном счастье, исконно понятной всем справедливости; как попытка отпечататься в истории и попытка забыть о том, как безмерно мало значит каждое из существ среди давящей тяжести непостижимой вселенной.       Чимин был уверен: никого наверняка идеального или уродливого, удачливого или неудачливого, счастливого или абсолютно несчастного не существует. В каждой абстрактной идеальности кроются демоны, в каждой уродливости скрывается драгоценное сочувствие, полоса удач всегда заканчивается, как и прерывается череда неудач, ну а счастье — величина переменная и познается в сравнении. Но это было до того, как Чимин осознал, что человек не всегда одинаков. Перед одним он может предстать грубым и черствым, перед другим — слабым и терпеливым, кто-то третий разожжет в нем искры заботы и любви. И каждый из тех, кто будет встречен им на пути, сложит свое мнение.       Когда Чимин задумывался о том, как много личин человек надевает и снимает за жизнь, не мог выкинуть из головы вопрос: каким человеком он был для мужчины, который унижал его с той же легкостью, с какой многократно и без стыда разбивал сердце? Казалось ужасной несправедливостью, что тот, кому Чимин прощал больше, чем простил бы родным, и позволял больше, чем позволил бы богу, — не хотел или не умел ценить. По крайней мере тем, для кого он готов был стать заботливым, любящим и понимающим, не мог оказаться Чимин. Иначе бы он уже об этом знал.       Сердце, дурацкая дырка от бублика с четырьмя камерами, ныло как побитое. Может, загляни Чимин в него, оно бы и правда оказалось испещренным и истерзанным с особой циничностью. Но Чимин видеть не мог. Зато отлично чувствовал. И то, что он чувствовал, хотелось вырвать изнутри и выбросить в ближайший мусорный бак, чтобы забыть о нем так же, как были забыты мягкие игрушки, лишившиеся ради детской шалости своих аккуратных беретиков, бусинок глаз, чистой и лоснящейся шерстки.       Хосок позвонил после девяти вечера, когда Чимин выбирал фильм пострашнее, не найдя в себе больше сил размышлять о том, на что уже не получит ответа.       — Забей хер, заблокируй его и не копайся в себе. То, что он поступал с тобой, как с говном, не твоя вина. Давай оторвемся? Познакомишься с кем-нибудь, хоть на пару часов забудешь про этого, — Хосок удивительно долго для своего обычно острого и беспощадного на оскорбления языка подбирал слово, — урода, — выбрал он самое безобидное из того, что крутилось на языке.       — Мы только в среду порвали. Как-то это некрасиво… скакать из койки в койку.       — Некрасиво? Бог мой, Чимин! Этому хмырю зато было очень красиво перетрахать половину потока. Ты свободен — отдохни, что мешает? Только, умоляю, не говори, что все еще боишься быть плохим в его глазах. Было бы перед кем сохранять лицо, ну правда! — Хосок фыркнул с особым презрением и едва удержался от очередного оскорбления в сторону нерадивого бывшего. — Думаешь, он не засрал тебя в ту же секунду, как вы расстались? Зуб даю, вся его мудацкая компашка уже наслышана о тебе, как о заправской шлю…       Чимин, дыхание которого после недавней истерики слышалось в трубке весьма отчетливо, вдруг затих совсем. И Хосок запоздало прикусил язык. Пожалуй, не лучшим вариантом было называть шлюхой человека после болезненного расставания. Даже с чужих слов. И особенно, зная, как близко подобное Чимин принимает к сердцу.       — Извини, — сорвалось с губ, когда минута неловкого молчания затянулась. — Хреново выразился, но… Нет, Чимин, ты не станешь шлюхой из-за того, что пойдешь со мной в клуб. И, опережая твои беспокойные мысли, если с кем-то переспишь, не станешь тоже. Тебе разбили сердце. Разве после такого ты не имеешь права забить на всех огромный болт? Когда, если не сейчас, еще и в пятницу, хуярить шоты и выть под «Wrecking ball»?       Мертвая тишина на том конце вдруг сменилась искренним смехом, и Хосок готов был расцеловать руки Майли Сайрус. За то, что она сначала создала множество совместных школьных воспоминаний (настолько же веселых, насколько и стыдных), а теперь, сама того не ведая, подсластила горечь студенческой трагедии.       — Ты не отстанешь, да? — Чимин старался звучать недовольно, но, когда в трубке раздалось фальшивое завывание упомянутой песни, не выдержал и рассмеялся вновь.       — Не отстану. Нахера мне в клуб и без тебя?       Чимин промычал что-то нечленораздельное в ответ. Часть его личности находила идею привлекательной, другая же часть была воспитана на романтических фильмах нулевых, где любовные страдания были обязательной частью расставания. Чимин, по своей скромной оценке, плакал и выл еще слишком мало.       — Ненадолго, ладно? И, — голос юноши стал немного строже, — ты не будешь тащить меня ни с кем знакомиться. И пить мы будем совсем чуть-чуть. Услышал меня, Хосок?       — Услышал. Будем как монашки на выезде. — Чон, довольный сравнением, звонко хохотнул. — Но есть одна проблемка…       — Какая же?       — Ты никогда не был монашкой, Чимин.

***

      В неподвижности тихих ночных дворов раздавался громкий смех, смешиваемый с последовательностью небрежных и пьяных шагов. Каблуки лакированных туфель ударялись о шероховатость асфальта, поспевая за звонкими переливами голоса рыжеволосого юноши. Его довольная улыбка и глаза, стянувшиеся радостью в тонкие полоски, казалось, освещали темноту улицы.       Чимин хохотал словно дикий, то и дело оглядываясь назад и выискивая черноту пленивших его в клубе глаз. Проверяя, продолжал ли незнакомец играть с ним в эти бессмысленные догонялки или пресытился; хотел ли поцеловать так же сильно или остыл?       Пьяные глаза замерли, подошвы затормозили в подворотне. Чимин повернул голову вправо, едва ли не сталкиваясь носами со своим недолговечным возлюбленным, и тот жадно смял желанные губы, упиваясь их мягкостью. Мужчина опустил ладонь на лицо, придерживая за лезвия скул, и с силой прижал к стене.       Рыжий юноша казался ему невероятно привлекательным, таким же завораживающим и пленительным, как звезда Вега, запомнившаяся когда-то из детской энциклопедии. Руки, зарывающиеся в черные волосы, были такими ласковыми и обжигающе горячими, что мужчина не смог удержаться и с нежностью поцеловал пальцы.       Утопая в чувствах и бережных прикосновениях, Чимин смотрел на него этим взглядом. Взглядом влюбленным и пьяным. Взглядом, который погибнет стремительнее насекомого, стоит только рассвету разогнать остатки помутненного рассудка. И они оба это знали, пожелав, однако, предаться фантазиям и утонуть в пластиковых попытках ощутить что-то волнующее, хотя бы на пару часов поверив в значимость собственной жажды.       Чимин, изрядно осмелев от алкоголя, прикусил мочку уха мужчины и уже собирался бросить шепотом идею заманчивого непотребства. Ноги предательски дрожали, но он все же нашел в себе силы оторваться от манящей хмельную голову кожи. Разлепил тяжелые веки. Мужчина оглядел его вожделеющим взглядом и вновь подался вперед, сминая распухшие от поцелуев губы:       — Ты незаконно красив, — прошептал он, опалив тяжелым дыханием щеку. — Я бы не хотел, чтобы эта ночь стала последней.       Чимин улыбнулся так ласково, будто мог пообещать, что наутро вообще вспомнит его лицо.       — Твои желания расходятся с действиями, — загадочно хмыкнул юноша, вновь притягивая мужчину к себе. — А мои — с принципами. Но сейчас… позволь мне не думать о том, что будет завтра.       — Ты бы еще раз поцеловал меня, если бы знал, что больше такой возможности не выпадет?       Чимин заливисто засмеялся, и его голос в сонной тишине двора прозвучал особенно громко. Пальцы сами потянулись к ремню чужих джинсовых брюк. Щелкнула бляшка, и юноша хитро улыбнулся, недвусмысленно обнажив кончик языка.       В соседнем дворе, отрезанном от них невзрачным пятиэтажным домом, громко залаяли собаки, отчего лисий взгляд Чимина за секунду превратился в недоумевающий и слегка испуганный. У нескольких автомобилей отвратительно резко и пронзительно сработала сигнализация, и вскоре послышался разрывающий душу скулеж.       Мужчина, прослеживая путь чужих взволнованных глаз, обернулся.       — Что там стряслось? — только и успел спросить Чимин, настороженно вглядываясь в верхние этажи противоположной девятиэтажки, нависающей над убогим пятиэтажным домиком. Выглядел тот еще более побито, когда приходилось смотреть на него в окружении новых зданий, раскинутых по обе стороны от его обшарпанных стен.       Новостройки заметно оживились. Возмущенные шумом люди повылазили из форточек, послышались отборные ругательства. Пятиэтажный дом, напоминающий своим видом скрючившуюся среди молодых старуху, однако, просыпаться не спешил. Будто что-то предчувствуя, все его окна смотрели чернотой.       — Недоноски! Сука, отошли от машин! — раздался над головой самый отчетливый среди остальных возглас пожилого мужчины, высунувшегося из окна чуть ли не наполовину. — Еб твою мать, три часа ночи! — дед с зажатой между пальцев сигаретой продолжал сыпать матом.       Звук сигнализации прекратился, как затих и скулеж, вместо них послышался скрежет металла такой громкости, что казалось, будто кто-то мнет его с невиданной легкостью прямо над ухом.       Чимин сжался всем телом:       — Что там творится? — тихо повторил он вопрос и, стараясь держать себя в руках, вцепился мертвой хваткой в чужой локоть.       — Не знаю… — Мужчина вытянул шею, будто и в самом деле надеясь рассмотреть происходящее, пока путь перекрывал угрюмый пятиэтажный дом. — Посмотрим?       — Ни за что. Такой шум, вдруг там бандиты?       — Если только бандиты способны сминать машины, как фантики, — задумчиво произнес мужчина. — Ты прав, — согласился он, прислушавшись к внутреннему страху. — Незачем испытывать судь…       Речь остановилась, прерванная одним только дрожащим Чиминовым пальцем, направленным куда-то ввысь. Мужчина поднял взгляд, не понимая, что видит. Но, чем бы оно ни было, человеческого в его очертаниях было мало.       Фигура, черная и уродливо горбатая, с острой как шпиль спиной, цеплялась за провода воздушной линии электропередач. Цеплялась с такой уверенностью, словно ток, бегущий в них, был для нее всего лишь игрушечным. Она разглядывала их с интересом, царапая длинными когтями, и время от времени издавала пугающе насмешливые звуки, когда провода искрили.       Фигура не торопилась, медленно и сосредоточенно перебирая конечностями. Как паук, плетущий свою смертельную ловушку, она поддевала один провод за другим, играя с ними так же, как хищник с жертвой. Черная пасть внезапно сомкнулась на всей связке сразу. В воздухе заискрило, но отчего-то не запахло жареным. Целая и невредимая тварь издала оглушающий, низкий и надрывный рев.       Из окна двумя этажами выше на шум вновь выглянул старик. Среди всех остальных, потерявших интерес ругаться и скрывшихся в глубинах своих квартир, он был единственным, кому эта ругань явно доставляла удовольствие. Чимин с трудом оторвал взгляд от твари и испуганно переметнулся к знакомому силуэту, торчащему из форточки.       — Сукины дети, имейте совесть! Спальный район, людям на работу вставать!       Услышав крики, тварь, дотоле ползущая без какой-то определенной цели, заинтересованно оглянулась. Осклабилась. Даже с высоты первого этажа Чимин увидел то, как широко раскрылась ее пасть, обнажая кроваво-красную зубастую бездну. Однако старик, вглядываясь в темноту, оставался спокойным.       — Он ее не видит, — ошарашенно прошептал Чимин, только сейчас осознав, с какой силой сжимал чужое запястье. — Не видит. Господи, он ее не видит… — Голос предательски сорвался, по лицу покатились слезы.       Мужчина, не медля, прижал ладонь к его рту:       — Тише, — прохрипел.       Чимин с ужасом посмотрел на него, чувствуя, как чужая ладонь недоверчиво прижалась к губам сильнее, а после перевел взгляд наверх, где тварь так же ловко пробиралась по проводам к источнику звука.       — Что она задумала? — промычал Чимин неразборчиво, но мужчина понял каждое слово. Их взгляды встретились, все еще молящие о том, чтобы увиденное было не более, чем пьяной галлюцинацией. Вот только пьяная галлюцинация не может быть одинаковой сразу у двоих.       Оцепенение спало с Чимина первым, и он с силой потянул мужчину подальше, в тень, куда свет от фонарей не доходил совсем. А тварь тем временем ползла по проводам, все ближе и ближе подбираясь к связывающему их столбу.       Только сейчас, когда она зависла в каких-то жалких семи-восьми метрах, на высоте третьего этажа, Чимин увидел, как сильно деформирован ее череп. Напоминающий обуглившуюся головешку рогатого скота, он был неестественно вытянут. Пасть, которая издалека показалась просто широкой, оказалась много уродливее. Острая, как клюв птицы, такой же загнутой вниз формы, она пылала изнутри. Широко разинутый рот, напоминающий ехидную улыбку, был не просто наполнен зубами, а буквально светился ими. Несколько белых и гнилых рядов, острых клыков, как у аллигатора, и плотно посаженных, скругленных, почти человеческих зубов. Красные, как рубины, глаза горели адским пламенем, а на черепе едва заметными наконечниками пик были видны маленькие, но широкие рога.       Черный силуэт, сумевший пересечь всю линию, выжидающе прижался к столбу в нескольких метрах от окна. Длинные когти скребли по поверхности. Старик все еще стоял у открытой форточки, умиротворенно потягивая сигарету. Тварь, облизываясь и поворачиваясь в разные стороны, будто выискивая более подходящий обзор на добычу, спускалась то вверх, то вниз. Ее язык, длинный, как у коровы, выглядел омерзительно, бегло проходясь по каждому ряду из зубов. Клювообразный рот голодно щелкал.       — Мы должны помочь, — без особого энтузиазма предложил Чимин, с каждой секундой вжимаясь в стену все больше. Тень от балкона, прятавшая их силуэты, мешала мужчине разглядеть чужие глаза. А это казалось необходимым, потому что подобную суицидальную идею мог озвучить лишь сумасшедший.       — Как ты собираешься ему помочь? Ты носишь с собой пистолет? Или хотя бы нож? Что мы можем сделать?       — Хочешь стоять и смотреть, как она раздерет старика на части?       — Чимин… — Голос мужчины прозвучал неожиданно понимающе, но те сожаление и смирение, клубящиеся в нем, пустили по спине юноши холодный пот. — Если мы попытаемся помочь, то живыми отсюда не уйдем уже никогда.       Новая слеза ужаса скатилась по лицу Чимина. Даже находясь на расстоянии, он боялся дышать, наблюдая за тем, как ничего не подозревавший старик вальяжно докуривал свою последнюю в жизни сигарету, а тварь, вслушиваясь в его недовольное бормотание, готовилась к прыжку, переминаясь на обугленных лапах.       В следующую секунду чудовище издало ревущий звук и одним резким прыжком преодолело расстояние нескольких, разделяющих их со стариком метров. Лапы, сияя в ночи когтистыми ножами, зацепились за оконную раму, с треском ломая пластик. Мужчина успел прохрипеть что-то невнятное, прежде чем лезвия когтей впились ему в шею, пуская и разбрызгивая кровь.       Чимин едва сдержал крик. Тварь с наслаждением насаживала плоть мужчины на когти, раз за разом истязая тело все новыми и новыми ударами насквозь. По кирпичной кладке потекла кровь так, словно кто-то вылил ведро воды. Крови было так много, что Чимина затошнило. Огибая неровности стены, она струилась ужасающим водопадом, капала на балконы, терялась в щелях между кирпичами.       Тело, с каждой секундой все больше походившее на решето, давно не дышало. Еще первого удара в сердце хватило, чтобы старик, издав последний хрип, навсегда обмяк. Но чудовище не останавливалось, беспорядочно нанося все новые и новые повреждения, ломая кости и с удовольствием наблюдая за тем, как оставшаяся в теле кровь выходит наружу.       Наигравшись, тварь подхватила тряпкой раскинувшееся месиво, оставшееся от мужчины, и вытянула вперед, на улицу, в свете фонарей будто повторно любуясь проделанной работой. Чуть покачала обескровленное тело взад-вперед и, видимо, удостоверившись в том, что кровавое филе, лишь отчасти напоминающее когда-то человека, мертво, раскрыла пасть.       До этого момента Чимин думал, что ничего страшнее в своей жизни уже не увидит, но зубастая челюсть, раскинувшись так широко, что в очертаниях рядов зубов можно было увидеть букву «О», в следующую секунду сорвала багряную голову с плеч. Оглядев свое творение, чудовище размяло челюсти. Голову, с которой снова текла кровь, подцепив когтями, оно брезгливо вынуло изо рта, обнюхало и, издав приглушенный рык, вновь сунуло в пасть. Череп, со всех сторон сжатый рядами зубов и клыков, во рту у твари издал хруст. С пугающей легкостью он оказался разжеван и проглочен. И только зубы мужчины, отчего-то не угодившие твари, посыпались из ее пасти маленькими камушками. Обезглавленное тело, секунду назад все еще удерживаемое в лапах, полетело на землю вслед за ними, ударившись истерзанной массой о лобовое стекло автомобиля. Сработала сигнализация.       Чимин не сразу заметил, как сильно рука мужчины сжала его плечо. А когда заметил, чужие глаза перед ним сияли даже в темноте, и в них отражалось столько ужаса, сколько Чимин наверняка мог бы обнаружить только в своих.       Мужчина, который должен был стать утешением, продрогший от страха и едва держащийся на ногах, испытывал приступ тошноты, так и норовящей прочистить тело. Смотрел на Чимина мертвым, совершенно тупым и нечитаемым взглядом. Мужчина, который должен был скрасить одиночество ночи, больше не выглядел пьяным. Больше не понимал, как оказался в ранее безмятежной тишине этих безобидных на вид дворов. Не понимал, что делать. Увиденное замкнуло мыслительные процессы мозга, когда-то рассчитывающего на сладострастные метания в постели.       Чимин машинально накрыл ладонями его дрожащие скулы, заглянул в стеклянную гладь — похожих теперь на кукольные и неживые — глаз. И все, что смог выдавить из себя, обрушил заикающимся шепотом:       — Мы должны идти, пока она нас не заметила. Слышишь? Нам нужно спрятаться где угодно, только не оставаться здесь.       Мужчина не ответил, переводя взгляд на окровавленную стену дома, по которой все продолжали, капая на асфальт, стекать ужасающие душу струи крови. Железный запах с каждой минутой все больше и больше пропитывал умиротворенный, влажный от недавних дождей и в то же время обжигающе сухой от дневного зноя воздух ночной улицы.       Тварь, обойдя в поисках оставшихся ошметков плоти окровавленный подоконник, переползла на стену и вскарабкалась по кирпичу, оставляя на нем отпечатки перемазанных в крови лап. Очень быстро она достигла крыши и скрылась из виду, давая о себе знать лишь скрежещущими передвижениями, раздающимися теперь сильно тише, чем бились сердца двух замерших рядом с балконом любовников.       Было неясно, вернется ли она снова, заслышав звуки, но сил в Чимине, чтобы сдерживать рвущиеся наружу истерические слезы, оставалось примерно столько же, сколько и желания продолжать существовать в мире, где бродило это чудовище.       Мужчина рядом, и сам находящийся где-то между жизнью и смертью, завидев, как трясется в припадке чужое тело, не смог остаться равнодушным. Его не менее хрупкий мир осел крепким объятием на чужих плечах. Захотелось что-то сказать, утешить, смахнуть болючие слезы. Но вместо этого, вместо того, чтобы приободрить и хоть на секунду дать юноше в своих руках почувствовать щепотку спокойствия, он выдавил с необычайным трудом и дрожащим от ужаса голосом самое худшее, что мог:       — Что, если она не одна? Что, если… их много?