Petrichor

      В тишине леденящей ночи генералу опять не спалось. Веки, устало слипавшиеся от минуты к минуте, не были достаточной причиной для умиротворения. Чернота перед глазами, стоило ей появиться хоть на мгновение, утягивала обратно в бездну воспоминаний. Тех самых, что не давали спать круглогодично и приходили в любой день, на любом уровне катастрофической усталости.       Чонгуку не снились сны. Чонгук видел ад своими глазами. Ужасающий и липкий, как пот, покрывавший его спину после каждого выворачивающего душу изнутри кошмара, он был рядом. Напоминал о себе холодом бетонных плит в комнате, вонью отсыревшего матраса, тихим сопением Намджуна. И Тэхена, который унизительно часто наблюдал генерала — мужчину, чей взгляд вызывал и восхищение, и неприязнь — в незавидном положении. Испуганным мальчишкой, которыми Чонгук лицемерно нарекал всех остальных.       Кошмары оказались созданиями еще более беспощадными, чем те, что бродили по земле, голодно щелкая пастями. Кошмары были способны найти по биению сердца, по запаху пота, учуять боль, глубоко сидящую внутри, способны были рвать душу с такой силой, будто вопреки доказательной медицине знали, что она есть, и, более того, чувствовали, как сильно болит.       В этот раз, когда крик Чонгука оглушил стены, Тэхен мирно спал. Но по какой-то причине генералу куда больше хотелось оказаться унизительно слабым перед ним, нежели просто оказаться слабым. В одиночестве.       Тэхен был единственным, перед чьим взглядом стыд становился ровнее и приемлемее, колол сильно, но терпимо. Не насквозь. Сочувствие от любого другого солдата генерал выносить был не в состоянии.       Тэхен не был близким другом — Чонгук не смог бы подпустить, даже если бы хотел. И, кроме того, генерала побаивался точно так же, как и все остальные. Оставался с ним осторожен, как с диким зверем, но где-то в глубине своего сознания все же понимал — Чонгук ему не враг. И потому не насмехался, потому, хоть и был предельно взволнован, когда мужчина оказывался не в духе, все же догадывался, что является единственным, за кого генерал добровольно согласился бы цепляться. Единственным, чью слабость Чонгук готов был терпеть в ответ.       Когда-то Тэхен точно так же, как и Чонгук, потерял семью. Маргинальную и лишенную рассудка, но все же семью. Чонгук неоднократно размышлял, почему кошмары до него не дотягивались, почему не царапали глотку. Но никакого разумного объяснения этому не обнаруживал. Выходило, что Тэхен, будучи пугливым солдатом, наотрез отказывающимся подниматься наверх, в чем-то был все-таки сильнее. Потому справлялся с осознанием потери куда лучше, чем то же самое давалось генералу.       Сбившийся в комки наполнитель старого матраса впивался в лопатки, после обрывочного сна раздражая Чонгука еще больше. Мужчина, сдержав желание выбить из комка всю дурь, неторопливо поднялся и сел, вглядываясь в мирно поднимающиеся от чужих дыханий животы.       Намджун, причмокнув, перевернулся и по своей извечной привычке раскинулся на матрасе морской звездой, громко ударив пятками об пол. Бетонные стены подхватили глухой звук и разнесли по комнате. От громкого стука Тэхен зашевелился, и уже через пару секунд его сонные глаза, недовольно раскрывшись, вопросительно смотрели на Чонгука.       — Снова не спите, генерал? — Вопрос, заданный в пустоту, не требовал ответа, потому Чонгук не пошевелил ни одним мускулом, чтобы открыть рот. — Почему не разбудили?       Чонгук смотрел на него нечитаемо, будто очень хотел предъявить претензию, но не знал за что. Тэхен этот взгляд видел тысячи раз. И почти всегда он означал мольбу о помощи.       — Что вам снилось?       — То же, что и всегда. — Чонгук невесело усмехнулся, и вместе с этим солдат машинально напрягся. Не было известно, что клокотало в Чонгуке сейчас; какая именно боль — гнетущая или озлобившаяся — сидела внутри, перебирая артерии, будто струны. Но, в каком бы обличии она ни предстала, оставлять ее без присмотра (и этой ночью, и в любую из десятков предыдущих) было плохим решением.       — Мне подойти?       Бессмысленный вопрос, на который генерал никогда не отвечал отрицательно, всегда звучал вслух. Несмотря на то, что не существовало ничего предсказуемее следующего за ним шепота. Безразличного и почти искусственного на первый взгляд:       — Подойди.       Тэхен осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, поднялся с матраса. Кинув беглый взгляд на раскинувшееся тело Намджуна, солдат опустился рядом с генералом почти вплотную и заранее подставил плечо. Знал, что такие крошечные детали: молчаливое принятие, о котором не требуется просить, и готовность слушать все, что только придет в голову, — именно то, что Чонгуку нужно.       Пауза затянулась. Тишина, разбавляемая храпом единственного спящего в комнате, с каждой новой секундой все сильнее давила на ослабевшие после беспокойного сна тела. Челюсти генерала то разжимались, позволяя рту приоткрыться, то плотно стискивались, будто бы мужчина не мог договориться сам с собой. Говорить или продолжать молчать? Вновь вывернуть душу или сохранить лицо?       О чем бы Чонгук ни думал, Тэхен знал наверняка, что диалог неизбежен.       — Я ненавижу эти сны, — сорвалось с губ генерала первое признание. — Но в то же время… раз они никак не оставят меня, наверное, я заслуживаю их видеть? После того, как все потерял… все, за что обещал умереть, имею ли я право называться мужем? Отцом?       Солдат молчал. Прерывать поток присущего Чонгуку чувства вины было так же бессмысленно, как пытаться отобрать у дворового пса лакомство. Попробовать можно, конечно, но оттяпанная рука этой безрассудности явно не стоила.       — Я делаю недостаточно. Поэтому кошмары не прекращаются, — раздался очередной, не имеющий ничего общего с реальностью вывод. — Я стараюсь, но внутри все еще столько… боли. И, сколько бы тварей ни убил, легче не становится.       Тэхен наклонился вперед и, предлагая утешение, раскрыл ладонь. Она, не решившись опуститься на чужую ногу, застыла в воздухе. Чонгук ее не принял. Утонув в болоте скорби, попросту не заметил, лишь еще печальнее усмехнулся:       — Генерал, который не способен отомстить даже за свою семью… Что это за генерал?       — Может, вы мстите не тем, — тихо заметил Тэхен, и в ту же секунду медовые глаза обратились к нему с удивлением. Солдат же, не показав волнения и не прервав зрительного контакта, продолжил: — Я могу ошибаться, но, глядя на то, как вы изводитесь, не могу не думать… точно ли вы направили ненависть в правильное русло? Действительно ли вы мстите тварям, а не себе?       — Я заслуживаю ненависти не меньше тварей, — отрезал Чонгук. — Моя боль в сравнении с тем, что пришлось пережить жене, дочери… разве она чего-то стоит? Разве я смогу хоть когда-то расплатиться по счетам за то, что остался жив? За то, что мою жизнь сберегли люди, которых обязывался беречь я?       Если генерал и рассчитывал однажды получить ответы на свои вопросы, то явно не сейчас. Взгляд — не колючий, но оттого лишь сильнее пронизывающий до костей — с каждым последующим словом наполнялся все большей безысходностью. В нем читалось отчаяние. Чистое, как бумажный лист, и беспомощное, совсем как у ребенка.       — Я рядом, — машинально пробормотал Тэхен, когда чужие губы задрожали, внемля подступающему к горлу кому.       Чонгук действительно ненавидел, когда солдаты плакали. Ненавидел испуганные оленьи глаза и дрожащий подбородок. Ненавидел так же, как и себя, такого же хлипкого и с трудом контролирующего тело, когда плакал сам.       Ладонь Тэхена, как оно многократно бывало раньше, бескостно упала на чужое плечо. Чонгук не вздрогнул, не пошевелился. Привык и почти смирился с тем, что трусливый мужчина, каких бы внутренних противоречий это ни вызывало, стал его силой.       — Я бы хотел умереть вместе с ними… — Голос генерала дрожал, разрывая чужую душу на части. — Я бы хотел приехать раньше и умереть там. Хотел бы отправиться куда угодно, в рай или ад — неважно. Лишь бы не оставаться одному. Лишь бы не покидать мою семью.       — Я понимаю.       На самом деле, Тэхен не понимал. Не знал и даже не мог предположить, какого это потерять всех, кого любишь. Зато отлично знал, как ощущается смерть матери алкоголички, поколачивающей его всю жизнь, сколько он способен был себя помнить. Знал, как ощущается побег из дома и смена номера, чтобы та не названивала ночами в пьяном припадке. Знал, как, вторя ее примеру, убегать от реальности, класть огромный болт на обучение и собственные интересы. Знал, как топить все разочарования от жизни во все том же пресловутом алкоголе и беспорядочных пьяных связях с мужчинами, с женщинами. С кем угодно, кто оказался рядом. С кем угодно, кто мог притвориться, что любит. С кем угодно, из-за кого сердце ныло, чувствуя вскоре приближающуюся потерю нежных и ласковых прикосновений, губ и оглушительно искренних метаний в постели. У Тэхена, в его прошлой жизни, остался лишь один секрет, лишь одна боль, не дающая покоя. Но о ней ни Чонгуку, ни кому-либо другому мужчина никогда не расскажет. Потому что эта боль ни единому существу не покажется разумной, эта боль неоправданно сильно колола сердце и была унизительно глупой. Сама по себе.       Чонгук в его руках содрогался от рыданий. Тэхен по обыкновению терпеливо ждал, пока слезы в колодце его израненной души иссякнут, высохнут, как оазис в пустыне, превратятся в тихое и неспешное всхлипывание. И тогда обязательно генерал прислонится к его плечу и всего на полчаса, пока кошмары не учуят запах кровоточащей плоти, задремлет. А после, очнувшись ото сна, снова посмотрит на Тэхена взглядом, полным недоумения. Ожесточится в секунду, сделает вид, что ничего не было, и, прогнав с матраса, отвернется к стене, изучая холодную поверхность бетона до самого утра и не смыкая глаз даже на мгновение.       Тогда Тэхен в очередной раз сделает вид, что знает Чонгука исключительно как острого на язык и сурового военного. А мужчина, в свою очередь, будет избегать его внимательного взгляда до следующего наступления темноты. До следующего кошмара.

***

      Среди десятка вальяжно рассевшихся солдат Чимин, держащий осанку и по-сердитому серьезный взгляд, смотрелся как бельмо на глазу. Прямо сейчас он наблюдал за тупым выражением лица соседа справа, слушавшего Намджуна с такой миной, словно тот рассказывал о вещах не легче ядерной физики. Сосед слева тоже не отличался отражающимся на физиономии интеллектом. То и дело норовя погрузиться в дрему, он вымученно делал все что угодно, только не впитывал чужие слова. Чесать пятку ему было куда интереснее.       Глядя на них, по собственной воле пришедших обучаться, Чимин думал о Чонгуке и о том, как ярко засветились глаза генерала, когда столкнулись с чужими: строгими и смелыми. Юноше потребовалось не больше дня, чтобы понять, почему он — судя по россказням суровый и грубый — так сильно обрадовался новобранцу, совсем зеленому юноше, не умеющему толком ничего. Но действительно, будь Чимин на его месте, однажды обрадовался бы и грозно смотрящей крысе. Просто на контрасте с остальными глупыми и трусливыми.       Намджун вещал о правилах, установленных в бомбоубежище, и время от времени, устав размахивать руками, обращался взглядом к незнакомым лицам, выискивая в них крупицы осознанности. С каждой новой попыткой обнаруживал этих лиц все меньше и в конце концов договорился сам с собой, что будет смотреть куда угодно, только не на мужчин и юношей, которые в его объяснениях нуждались едва ли больше, чем в утренней кружке кофе.       Полчаса спустя чужое равнодушие окончательно вывело из себя. Скучающие глаза то и дело смотрели на полковника высокомерно, с раздражением. Будто Намджун был для них надоедливым преподавателем, а они — проблемным школьным классом, с которым бодаться окажется себе дороже.       Намджун сделал одно замечание, сделал второе, но с каждым новым повышением голоса и юноши, и мужчины становились все более несговорчивыми. Громкость шепота, разлетающегося между их повернутыми куда угодно, только не к полковнику головами, нарастала, постепенно перетекая в совершенно бесстыдное бормотание в полный голос. И даже прикрикивания больше не помогали. Таких идиотов, как бы Намджун ни выступал против насилия, только метелить и оставалось. Другими способами заставить взрослых, половозрелых мужчин закрыть пасти было уже невозможно.       В конце концов, Намджун сдался, дав волю эмоциям. Что толку доказывать овцам, что они не волки, если травоядные уже коллективно решили иначе? Что толку убеждать животных, возомнивших себя умнейшими из умнейших, в том, что твари оспорят их насмотренность и житейский опыт, как только увидят на горизонте? И кто из этих лоботрясов сможет справиться хоть с одной из них, не обмочив штанин? Кто сможет тягаться с существом, отличным от всего, что они когда-либо видели, при нынешней никудышной подготовке? Или, вернее, ее отсутствии.       Намджуну было совершенно не понятно такое отношение. Уровень безответственности мужчин, должных защищать этот мир, освобождать его от горестей и боли, спасать женщин и детей… Полковник бы, может, и сам хотел быть раздолбаем, может, и сам бы согласился сонно зевать тогда, когда речь заходила о собственной жизни и жизни других людей. Но к счастью или нет — Намджун был воспитан иначе.       Район, из которого мужчина прибыл, не отличался культурой и высокодуховностью, но и маргинальным его назвать было нельзя. Возведенный вокруг заводов, он казался серым и невзрачным, напоминающим сгусток клубящейся пыли в жаркий день, однако именно там Намджуну с самого детства стало ясно: кто не работает — тот умирает.       Родители мужчины никогда не были богаты, им нечем было гордиться и нечего оставлять в наследство, потому Намджун, едва ему исполнилось пятнадцать, подрабатывал везде, где только можно, чтобы заслужить их уважение. Уважение двух честных работяг, даровавших ему жизнь.       Подростком он начинал с низов: мыл полы в закусочных, перебегая от одной к другой, пытался варить кофе и даже подрабатывал грузчиком, волоча тяжелые бочки. Будь он тогда чуть юморнее, обязательно бы шутил, что помогает Уолтеру Уайту таскать наваренные на метамфетамине бабки. Но чувство юмора Намджуна в юношестве оставляло желать лучшего, потому, надрываясь, он задумывался лишь об одном — сколько костей переломает, если бочка по чистой случайности упадет на него сверху.       Когда сообщили, что в их район, забытый чиновниками, нагрянула первая тварь, Намджун рассмеялся. Какова вероятность, что власти спустили рогатого по души работяг, еще вчера организовавших митинг?       Дикого ужаса в груди не возникло. Ни когда рассказали о том, что тварь, заигравшись, рубила машины на части, ни когда вещали о том, как она снесла трансформаторную будку. Отголоски еле заметного страха родились внутри, когда позвонили родители и уведомили сына о том, что весь коллектив завода укрылся в подвале. Из этого же разговора Намджун узнал, что тварь не одна и, вероятно, их даже не две, потому что включенный на фоне телевизор горланил о еще двух случаях в другом районе.       — …вынуждены просить всех зрителей обратить внимание на чрезвычайное происшествие. На улицах города замечены существа, которые могут быть опасны для людей. Правительство просит всех оставаться как можно дальше от открытых мест и соблюдать тишину, пока проблема не будет устранена, — вещала женщина, лицо которой с трудом оставалось спокойным, но глаза своим бешеным, почти сумасшедше напуганным взглядом рушили идиллию и без того с трудом созданной картинки. — Не пытайтесь контактировать с существами, оставайтесь в безопасном месте и следите за новостями. Правительство вскоре выступит с заявлением…       Дальше Намджун не слушал, слишком странным показалось произошедшее. Твари, взявшиеся из ниоткуда, правительство, которому он никогда не доверял, подозрительно отмалчивавшееся в сторонке. Выпустят заявление? Вскоре? Ну и на сколько же недель это «вскоре» будет растянуто в этот раз?       Показанные по ящику кадры казались умелой графикой, будто всех людей, приняв за тупое стадо, решили просто напугать несуществующей угрозой. Остудить пыл рабочих, заставить заткнуться о новом законе, увеличивающем рабочий день еще на два часа. Будто просто отвлекали внимание. Разве такого не происходило ранее? Разве полоумными скандалами об отношениях актеров и корейских артистов не старались замять народные возмущения? Намджун не верил, что в этот раз власти додумались сочинить историю о прислужниках ада, рассчитывая, что люди купятся. Уму непостижимо! За каких же идиотов их принимают?       Намджун подошел тогда к окну, ехидно посмеиваясь, опалил зажигалкой сигарету и, задумавшись, разглядывал проезжую часть, на которой, к большому удивлению, совсем не оказалось машин. Неужели все попрятались по домам? Серьезно? Какой вздор!       С улицы на него смотрели пустые глаза домов напротив и такие же пустые тротуары. Ни полицейских, ни звуковой агонии машин скорой помощи. Ничего из того, что мужчина привык видеть и слышать ежеминутно.       В сон клонило нещадно. После десяти смен подряд Намджун толком так и не успел проспаться. Поэтому, когда увидел шевеление с противоположной стороны улицы, сперва подумал о том, как, должно быть, устал от переработок, раз начали посещать галлюцинации. Смеясь, мужчина потер глаза и, будучи уверенным, что странно двигающийся силуэт тут же исчезнет, бросил еще один недоверчивый взгляд на тротуар. Однако галлюцинация предпочла остаться.       Черная фигура, двигающаяся резво, почти вприпрыжку, удивительно плохо вязалась с пустотой городской улицы. Но она была. Она не исчезла ни после первого насилия кулаков над веками, ни после второго, ни даже после третьего. Намджун задержал дыхание. А фигура, издалека казавшаяся огромной, двух- или даже трехметровой, продолжала свое бесцельное движение, время от времени останавливаясь и будто вслушиваясь.       Намджун недоверчиво взглянул на сигарету, будто кто-то мог случайно подмешать в нее травку. Увиденное не давало ему покоя.       — Как бы охерел Джесси Пинкман, если бы узнал, что такую хуйню можно видеть даже не упарываясь, — пробубнил мужчина, нервно посмеиваясь, себе под нос первое, что пришло на ум, и медленно затушил сигарету о подоконник. Белая краска, которой он был из рук вон криво покрашен, тут же потемнела, и Намджун справедливо заметил, что красота подоконника в новых реалиях была последней проблемой, о которой стоило волноваться.       Воспоминания о прошлом, бегущие хороводом, прервало слегка нервное покашливание. Полковник очнулся как ото сна, не сразу поняв, где находится и кто перед ним стоит. Однако Чонгук, сверливший его непривычно сердитым взглядом, не нуждался в оправданиях. Куда сильнее его волновала кучка новобранцев, занимающихся каждый своим делом вместо того, чтобы голодно глотать знания, способные однажды спасти им жизнь.       — Что здесь происходит, Намджун? — Генерал окружил взглядом всю глупо уставившуюся на него братию. — Я думал, что выделяю время на обучение. Взгляни-ка на них! Замечаешь хоть на одном лице следы мыслительного процесса?       Намджун виновато помотал головой:       — Извини, отвлекся, — пробурчал полковник себе под нос.       — Когда же ты отвлекся? — Чонгук вновь хищно рыскал глазами по ленивым физиономиям. — Они как будто изначально даже не напрягались! Ни одной попытки не вижу. Хороших солдат ты мне подсунешь, если и дальше продолжишь в том же духе?       — Нет, генерал. Исправлю.       — Конечно, исправишь! — Генерал завелся не на шутку. Желваки на его скулах плясали опасный танец, грозивший всем присутствующим крепкими затрещинами и малоприятными словами. Отвернувшись от смущенного своей оплошностью Намджуна, Чонгук продолжил: — Скажите-ка, мои вы с лихвой страдающие, бедные и несчастные, нравится ли вам такая жизнь? В подвалах, в бомбоубежищах? Спать на вонючих матрасах, голодать и не знать наверняка, доберется пища на этот раз или ее сожрет рогатая тварь?       Генерал рыскал по задумчивым лицам, искренне не понимая, отчего они выглядят так, будто только сейчас вспомнили о причине своего нахождения здесь. Будто только сейчас осознали, что находятся не на курорте, а на самой настоящей войне. Войне, в которой силы настолько же не равны, насколько и ограничены.       — Я в жизни не поверю, что ваши семьи обошла трагедия, — вновь начал Чонгук. — Что все ваши близкие живы и здоровы. Только в первые три месяца убиты тысячи! Но тогда мы не были готовы, тогда мы не знали слабых мест у тварей, не знали, способны ли вообще будем справиться. А что же сейчас? Вам предоставили укрытие, пищу и оружие, вас согласились обучать, чтобы однажды все мы смогли вернуться к нормальной жизни. И как же вы благодарите за этот шанс? За дарованную жизнь, которую твари наверху с радостью согласились бы отнять? Вот так… — Чонгук обвел рукой всех присутствующих, многие из которых уже смотрели виновато и удрученно. Но этого было мало. Несколько пар глаз все еще выглядели раздражающе равнодушно. — Вот так вы благодарите. Я бы не смог пережить такой позор, добровольно лишить свою семью опоры и защиты. Я бы не смог. Так почему же вы, свиньи, так унижаете свои семьи?       Вопрос замер без ответа. Только и успел, что больно кольнуть отчаянными злобой и разочарованием. Чонгук не хотел вмешиваться, не хотел надоедать своим извечным презрением, но зайдя и увидев, как пусты глаза, должные пылать целью и жаждой избавления человечества от напасти, взорвался.       Наступила тишина, полная оглушающих мыслей. Приведет она к просветлению в чужих головах или останется тупыми вопросами на подкорках сознания? Зависело уже не от Чонгука.       Намджун предупреждающе кашлянул, окликая тем самым генерала, и тот, задумавшись о чем-то своем, хоть и не сразу, но подошел.       — Тот пацан, — полушепотом проговорил полковник, когда Чонгук оказался достаточно близко. — Я понимаю твою всеобъемлющую злобу, но… Тот пацан, пожалуй, был единственным, кто слушал меня от начала и до конца.       — Что с того?       — В общем-то ничего. Просто подумал, что с твоей стороны было бы правильно все-таки сдержать данное ему слово, — хмыкнул, не претендуя на истину, Намджун.       Чонгук вопросительно посмотрел на него, искренне не понимая, о чем тот говорит. Этот взгляд, обычно уверенный и серьезный, теперь казался до неприличия смешным в своей растерянности.       Полковник почти ласково улыбнулся, вспоминая о чужих проблемах со сном и, как следствие, не меньших проблемах с памятью, и тихо уточнил:       — Ты говорил, что возьмешь мальчишку под свое крыло. И с нынешним уловом новичков, мне кажется, сделать это нужно как можно скорее. — Намджун ободряюще опустил руку на чужое плечо и крепко похлопал, призывая генерала к действиям. — Иначе мне скоро некого будет отправлять наверх. А он… чем не хороший претендент?       Чонгук, с трудом вспоминая события недавних дней, медленно обернулся, выискивая юношу глазами. Их взгляды, словно притягиваемые друг к другу магнитом, нетерпеливо схлестнулись. Мужчина неосознанно задержал дыхание, будто оказался пойманным за чем-то противозаконным. Злость, бурлящая в нем еще недавно, постепенно угасала, уступая место задумчивости. Может, и правда стоит сконцентрироваться на тех, кто на что-то способен, вместо того чтобы тыкать ленивых бездарей мордами в ссанье?       Тем временем Чимин смотрел на генерала так же неотрывно, и было очевидно — слышал каждое слово их с Намджуном диалога. Смотрел так, словно хоть сейчас готов был отправиться куда угодно, лишь бы доказать свою ценность; так, словно в его глазах могло плескаться все существующее на свете достоинство. Так, что внутри у Чонгука от его изумрудно-зеленого взгляда где-то под потрескавшимися ребрами взрывались ядерные бомбы.