Petrichor

«Да. Лучше поклоняться данности с убогими ее мерилами, которые потом до крайности, послужат для тебя перилами (хотя и не особо чистыми), удерживающими в равновесии твои хромающие истины на этой выщербленной лестнице».       Горькие чувства были похожи на хитросплетения узелков с обратной стороны вышивки. Невидимые для глаз проходимца, но очевидные для взгляда пытливого — знающего, каких неровностей и бугров стоило аккуратное, выверенное разноцветье крестиков.       Лицевая сторона — то, что человек хотел и мог выставить на всеобщее обозрение: чтобы дать людям возможность повосхищаться отточенностью и утонченностью — строгими чертами мыслей и чувств; чтобы позволить угадать, как много часов было потрачено на самодисциплину перед тем, как самые обычные нитки мулине сложились в великолепный пейзаж гор или в гордые фигуры золотогривых львов. Божьи создания любили красоту. Едва ли кто-то из них с таким же упоением и вниманием к деталям захотел бы рассматривать обратную, лишенную выверенности сторону, где хаос переплетенных, натянутых до скрипа ниток — бесконечное множество попыток усмирить тревогу, злобу и боль утраты. То, что не принято демонстрировать.       Чонгук, однако, вопреки собственным и чужим желаниям, куда чаще показывал миру свою уродливую сторону. Особенно часто — с тех пор, как цвета-периоды его прежней, наполненной радостями жизни смешались в одно сплошное грязно-серое пятно. Смешались, а, разделившись вновь, образовали две такие же грязные кляксы: прошлое — болезненное и напоминающее о потерях, и настоящее — в котором его уже не ждали. Место, где могло быть все. Место, где не осталось ничего.       Телефон, обклеенный рисунками дочери, обручальное кольцо, бережно охраняемое от внимательных глаз и болтливых ртов — вот, чем был генерал. Вот, где прятались крестики лицевой стороны вышивки. Выборочно доверенные только Тэхену, от остальных же скрываемые тщательнее ядерной бомбы.       Стершиеся наполовину, выпуклые буквы доисторической раскладушки приятно грели огрубевшие пальцы. Поверх задней панели телефона было намертво приклеено скотчем по-детски смешное, нарисованное на клочке бумаги кошачье трио. Чонгук знал этот рисунок наизусть: большой черный кот — это он, рыжая кошка поменьше — его супруга, а маленьким котенком черепахового окраса дочь изобразила себя. У каждого из кошачьих вместо зрачков сияли корявые сердечки, нарисованные гелевой ручкой с блестками. И генерал, несмотря на то что его глаза никогда не отличались умением выражать чувства столь очевидно, молчаливо с этим соглашался. Все еще соглашался.       Без участия Чонгука крошечный экран телефона не загорался вот уже два года. С самого последнего сообщения, на удаление которого по-прежнему никак не находилось сил. Пугающее, грозно смотрящее содержимым и влекущее за собой утрату, оно было ценнее чего угодно. Потому что являлось весточкой от нее. Женщины, ставшей первой школьной любовью, подарившей одиннадцать наполненных любовью лет и дочь, которой теперь навсегда останется пять.       «Пожалуйста, не приезжай домой» — появилось на экране, когда упертые пальцы открыли папку с прочитанными сообщениями. Оно, отправленное два года назад, было последним, по совместительству — самым важным.       Генерал помнил тот день лучше прочих, до мельчайших подробностей. Скучный, как и все будни военного в мирное время, банально проведенный за тренировками солдат и проклинаемый с самого утра из-за духоты, он вскоре стал непредсказуемым, наполнился болью до краев. Напомнил, где на самом деле место Чонгука. Где место человека, как вида, привыкшего находиться на вершине пищевой цепи.       Мужчина оказывался заперт в клетке сожалений каждую ночь, но, будто боли оказывалось недостаточно, постоянно погружался в недра памяти и при свете дня: на завтраках, на вылазках в город и трущобы, когда ловил чей-то встревоженный взгляд. Все напоминало о телах, найденных в семейном гнездышке когда-то уютной и трепетно обхаживаемой женой квартиры. Репродукция Климта, плотно набитые книгами стеллажи в их спальне и гостиной, обувница в коридоре с парой вечно грязных Чонгуковых берцев, аккуратными туфельками жены и дюжиной разноцветных ботиночек и сандалий, принадлежащих дочери. И все это, бережно хранимое и любимое, было уничтожено, когда казалось, что в целом мире не может быть ничего постояннее и счастливее, чем семья. Его семья.       Тварь забрала все. Отняла счастливый брак, любимое дитя, надругалась над мелькающим на горизонте стабильным будущим. Так легко и бездумно, словно все, что у Чонгука было, не значило и не имело ровным счетом никакого смысла.       Но и этого ей оказалось недостаточно.       «Пожалуйста, не приезжай домой» — вновь погасло на экране, но никогда не погаснет в памяти, как и десятки попыток дозвониться жене и дочке роковым вечером, как бешеное биение встревоженного сердца, как трясущиеся на руле руки и нервная брань. И все это закольцовывалось раз за разом, сдавливало виски и задыхалось вместе с Чонгуком в ту жалкую секунду, когда он увидел почерневшее окно своей квартиры на четвертом этаже; когда заметил пожарную машину и скорую под подъездом, опешившие лица мужчин в касках, неоново-желтые ленты на их обмундировании, перепуганные физиономии зевак, столпившихся во дворе; когда услышал плач детей, озирающихся на руках родителей.       В ушах зазвенело. Чонгук ринулся навстречу одному из пожарных. Тот же, заметив приближающегося и внешним видом напоминающего оголенный провод человека, принялся поправлять забрало, между делом рассматривая военную форму. Один взгляд на погоны лишил повода размышлять о звании — перед ним был полковник.       Чонгук остановился напротив, изучая вышитую на груди пожарного именную табличку. «Ким Усок».       — Вы из квартиры сорок девять?       Чонгук не смог выдавить и звука. Только кивнул. Эмоции переполняли, заменялись одна другой. То злость, то отчаяние, то животный страх проскальзывали на его лице. Взгляд, отягощенный чувствами, молил о пощаде. Пазлы, еще не успев сложиться в картинку, впивались острыми краями прямо в мозг. Мужчину трясло из-за плохого предчувствия, и за яростью, которую не на кого было направить, все больше проявлялся беззащитный мальчишка.       — Что произошло? — полушепотом сорвалось с дрожащих губ. Ужас, промелькнувший в голосе; гнев и слабость, ясно отразившиеся в глазах… Если бы чувства имели лезвия, Чонгук сиюминутно и без всяких сомнений вскрыл бы себе вены. Резал и рвал бы плоть до тех пор, пока свет не померкнет, а тело — не свалится наземь мешком.       Эта смесь отчаяния и ярости ломала чужое сердце.       Пожарный сожалеюще поджал губы и опустил взгляд, не зная, как преподнести новость, должную разбить вскипающую в медовых глазах каплю надежды. Сообщать о смерти дорогого кому-то человека, пожалуй, было худшей частью его работы. Страшнее пламени, уродливее сгоревших останков, осознания того, что на месте убитого горем человека однажды может оказаться он сам. Но если сообщать о смертях супругов или родителей было очень тяжело, то о смерти ребенка — тяжело невыносимо. В такие моменты Усоку хотелось зарыться в песок с головой.       — Что произошло? — с надрывом в голосе взвыл Чонгук. — Пожалуйста. Там моя семья! Они целы? Скажите, что они целы… Я умоляю.       — Сэр… — всего одно слово было сказано, но тоном, не оставившим после себя надежд, только выжженное минами поле, пустоту и запах гари. Вовсе не из окна. Прямо изнутри, из пылающих недр стремительно увядающего сердца.       Уголки губ Чонгука дрогнули. Презрение, отразившееся на его лице, запустило яростное движение желваков на скулах, затем вновь сменилось отчаянием.       — Они… мертвы? — спросил он, догадавшись. Из-под каски на полковника смотрела пара беззащитных, не знающих куда деться глаз.       Пожарный попытался выразить соболезнования, протянул руку навстречу, собираясь легонько похлопать по плечу. Больше он не знал, как помочь. Казалось, военного обязательно нужно было хоть как-то смягчить, прежде чем раздирающая на куски боль захлестнет его с головой, а слепая ярость отскочит рикошетом. Но полковник истолковал успокаивающий жест по-своему, разглядев в его незамысловатости признание вины.       — Вы опоздали? Они мертвы… из-за вас?       — Сэр, — почти виновато позвал Усока. Чонгук не придал тону никакого значения. — Когда мы прибыли, огонь уже распространился по соседним этажам. Все силы были брошены на помощь людям, которым еще возможно было помочь.       Ошибка.       — Да что вы? — Ноздри Чонгука раздувались, в то время как кулаки сжимались до побеления костяшек, норовя обратить скопившуюся ненависть в причинение физических увечий. — Выходит, вы точно знали, что у моей семьи не было шанса, раз даже не пытались?       Усок не нашелся с ответом. Не потому, что аргументов не оказалось. Их как раз было предостаточно. Только толку в них не было. Перешагнув порог трагедии, ни один человек не способен будет воспринять их здраво.       — А знаете, почему не было времени? — проскрежетал Чонгук сквозь зубы. — Почему у моей семьи не было шанса? Потому что вы, — он выставил вперед палец, с силой толкнув Усока в грудь, — ленивое отребье. Потому что вы регулярно просиживаете штаны в своих долбаных кабинетах, вместо того чтобы поторапливаться. И приезжать не тогда, когда огонь пойдет на соседние этажи, нет! И не тогда, когда полдома превратится в пепел, а, сука, сразу!       — Вы не понимаете, о чем говорите. Я соболезную вашей утрате, но мы никогда бы не…       — Молчи! — гаркнул Чонгук. — Моя семья. Моя, а не твоя. Мертва. Из-за вас. Из-за тебя. Не из-за кого-то другого.       Полковник развернулся. На его губах расползлась не адресованная никому и в то же время адресованная каждому гнилая усмешка. А за ней, под маской презрения, нутро сжималось от страха, с трудом сдерживаемых слез и растерянности. Растерянности, которая беспощадно тормозила мыслительные процессы и мешала признавать чудовищную реальность.       Усок, опешивший после устроенного представления, не сразу понял, куда Чонгук направлялся. Лишь понуро следил за тем, как напряженная спина с каждой секундой отдалялась, как подкашивались ноги и как мужчина напрасно старался выглядеть невозмутимым. Непоколебимым и сильным. Эта гордость претила, срывала клапаны. Вызывала и страх, и неприязнь, и жалость в самом ее неприглядном виде.       Усок ранее был знаком со вспыльчивостью, присущей большинству военных, и при виде сияющих на погонах звезд всегда готовился к нелегкому диалогу, со словами в котором следовало осторожничать. Готовился и в этот раз, но потока оскорблений вперемешку с обвинениями все равно не ждал. И потому злился. Злился даже вдвое сильнее, чем сочувствовал.       — Господь милостивый, ну куда же ты поперся… — буркнул себе под нос Усок и раздраженно скривил губы. Чонгук подобрался слишком близко к подъезду, не так давно объятому огнем. — Ничему жизнь вас не учит, самодовольные индюки. Ничему.       Пожарный обвел взглядом столпившихся на улице, лишний раз убеждаясь, что все в безопасности и никто, как упрямый полковник, не лезет на рожон. Но риски присутствовали всегда. Наученный горьким опытом Усок об этом знал.       Его внимательный взгляд пересекся с таким же настороженным взглядом фельдшера, которому не понадобилось ни единого слова, чтобы понять чужие намерения и вытекающую из них просьбу.       — Спасибо, — почти беззвучно поблагодарил пожарный, и фельдшер, до этого скучающе елозящий ладонью по носилкам, заметно оживился, выставив вперед большой палец. Мол, иди, я уж как-нибудь справлюсь. Ким Усок был не в том положении, чтобы отказываться от такой роскоши, и спустя секунду уже нагонял Чонгука, намеренно или нет решившего подвергнуть и себя, и его всевозможным рискам.

***

      Звуки ботинок, гремящих по ступеням, отбивали такой же бешеный ритм, как и сердце, пока Чонгук торопливо преодолевал лестничные пролеты. С нижних этажей, повторяясь эхом, тоже доносились шаги. Время от времени — прекращались, и тогда полковник отчетливо слышал знакомый голос пожарного. Но желания останавливаться не было так же, как и желания вступать в диалог с человеком, следующим за ним по пятам. С человеком, собирающимся лишить его возможности в последний раз ощутить себя дома.       Расценивались ли его действия, как вредительство, имели ли они риски — волновало еще меньше, чем никак. Эгоистичное желание попрощаться — с квартирой, с браком, с дочерью — оказывалось сильнее разумных предосторожностей. Сердце умоляло о встрече, даже если бы она стоила жизни, и Чонгук не мог противиться. Не хотел. Размышлять о собственной безопасности теперь, когда будущее родных людей было так несправедливо оборвано, казалось трусостью. Самым недостойным поведением из возможных.       Под ногами, бережно отстраиваемый и оберегаемый от невзгод, рушился мир. Осыпался с каждым новым тяжелым шагом, с каждым новым окликом снизу. Эхо чужого встревоженного и постепенно становящегося злым голоса давило на свежие раны, заставляло с силой сжимать кулаки. Чонгук обязан был дойти — неважно, что сильно дрожали руки, неважно, что еще сильнее болело сердце. В конце концов, кроме как почтить память и склониться над осколками разрушенных судеб, больше он не мог ничего. Только ненавидеть. Себя, всех, кто попадется под руку, и даже разрушительную стихию.       Чонгук замер возле двери, металл которой от температур вздулся уродливыми пузырями. Распахнутая настежь, она издевательски приглашала войти. Перед глазами открылся коридор, и полковник не смог поверить, что еще вчера представленное взору пепелище было его семейным гнездышком, наполненным визгливым смехом дочери, ароматом запекающихся в духовке перепелок и задорными напеваниями супруги.       Чонгук перешагнул обглоданный огнем порог. В воздухе стоял запах горелой пластмассы. Расплавленные, раскиданные по коридору бесформенными пятнами вешалки были сбиты в одну сторону. Кто-то приложил к этому руку. Кто-то уже находился внутри.       Неподалеку, вероятно, из гостиной, раздалось встревоженное бормотание. Но Чонгук так и не смог к нему прислушаться достаточно, чтобы сложить обрывки слов в полноценные фразы. В ушах звенело, затравленный взгляд блуждал по обгоревшим стенам, и каждая неровность, каждая крошечная, изуродованная пламенем деталь говорила с мужчиной. Будто извинялась.       Несколько растерянных шагов спустя полковник приметил облезлый шмоток полотна. Хватило секунды, чтобы понять — то была любимая репродукция жены, картина Климта «Поцелуй» и, возможно, последняя причина надеяться на лучшее. На то, что огонь, пощадив, оставил после себя хоть какую-то память о большей части сознательной жизни. Но некогда завораживающее полотно своим тоскливым видом доказывало обратное.       Чем дальше Чонгук продвигался по коридору, закашливаясь от дыма, тем громче раздавалось бормотание. И вскоре в поле зрения, озадаченный и уставший, возник пожарный, внимательно разглядывающий линолеум в гостиной.       Чонгук не счел нужным его окликать и молча наблюдал за чужой спиной из темноты коридора, а мужчина, будто прицеливаясь, то опускался, то поднимался с колен, разглядывая участки пола. Что-то определенно не давало ему покоя.       Отворилась дверь, ведущая в спальню. В проеме показался такой же озадаченный и показавшийся испуганным мужчина в той же форме. Он нервно откинул забрало, прежде чем с его губ сорвалось первое роковое утверждение.       — Донгиль сказал, поднимется минут через десять. Заберет тела. И, думаю, можно заканчивать. — Говорящий утер пот со лба и глубоко вздохнул, прежде чем продолжить. — В спальне столько крови, будто в квартире была резня. Не находишь это странным?       — Здесь тоже ее полно. Смотри, вон.       Второй пожарный выпрямился и указал на пол. Чонгук проследил взглядом за его пухлой рукой. Указательный палец обогнул площадь вздувшегося линолеума, скользнул по обгоревшим и смердящим плинтусам. Повсюду были заметны мелкие коричневые брызги. И тут палец остановился на одной точке, по периметру от которой виднелось уже высохшее огромное пятно, частично съеденное огнем.       Сердце Чонгука пропустило удар.       — И вон там. — Палец скользнул к батареям. — Тут что-то не то. Муженек еще не объявлялся?       — Думаешь, его рук дело? — хмыкнул первый.       — А черт его знает, — пробубнили в ответ. — Но кровищи столько… И это ты еще не видел, какой пиздец на кухне. Там как будто тайфун пронесся. Не знаю, с какой силой нужно было метелить бедную женщину, чтобы так разнести стол. Спросим при встрече у этого подонка.       Чонгук сжал челюсти.       — Думаешь, прихлопнул и поджег? А потом попытался замести следы? Да ну… Там какой-то высокопоставленный сосунок. Навряд ли он стал бы так рисковать…       — В том и дело! Чем больше они о себе думают, тем больше чувствуют безнаказанность. Власть, знаешь, бывает, как ослепляет? — Мужчина замолк и громко цокнул. Слова сочились презрением. — Блять, если объявится, надо копам передать, чтобы трясли его, как куклу, пока не расколется.       Чонгук не выдержал:       — Ну передай. Попробуй. — Он вышел вперед, на свет. Разъяренный взгляд и сжатые кулаки говорили сами за себя. — Чего приумолк-то? Сможешь повторить то же самое, глядя мне в глаза?       Пожарные замерли, растерянно уставившись на Чонгука, и обменялись парой недвусмысленных взглядов. Мужчина, из чьего рта сыпались колкие предположения, виновато поджал губы.       — Сэр, мы просто…       — Ублюдки, которые обвинили меня в убийстве семьи. Это, по-вашему, «просто»?       Не найдя слов для оправданий, один из пожарных попытался перевести тему:       — Как вы вошли?       — Тебя не касается. — Чонгук не собирался притормаживать разрастающуюся в груди ярость. Чужие слова, больно хлестнувшие пощечиной и оскорбившие все любимое им до беспамятства, звенели в ушах, заставляя желваки на скулах ходить ходуном. Полковник из последних сил держался, чтобы не вцепиться излишне разговорчивым мужчинам в глотки. И они это прекрасно чувствовали.       За спиной послышались шаги. Чонгук обернулся и встретился с разъяренными глазами заметно запыхавшегося Усока, успевшего услышать часть чужой перепалки.       — Что здесь происходит? — он закашлялся, бегло обводя взглядом помещение. Но вопрос был, разумеется, не о пожаре.       — Хотел бы я спросить о том же, — отозвался Чонгук. Его глаза пылали не меньшей злостью. — Почему ваши щенки позволяют себе базлать?       Усок удивленно глянул на коллег, и те виновато вжали головы в плечи. Долгую секунду пожарный сканировал их лица, но, так и не дождавшись разъяснений, продолжил, обращаясь к Чонгуку:       — Я не шутил, говоря, что вам не следует здесь находиться.       Замечание полковник проигнорировал. Его внимание привлек чернеющий возле телевизора удивительно знакомый предмет. Мужчина резко двинулся вперед, боясь убедиться в правдивости возникшей догадки. Но, к своему ужасу, присев на корточки, с легкостью узнал в уродливом очертании телефон жены. Как зачарованный, прежде чем разум предупредил об опасности, Чонгук потянулся к нему, однако не успел коснуться. Рука Усока с силой сдавила плечо и дернула в противоположную сторону.       — Вы что творите? — Усок с силой сжал чужую ладонь так, что хрустнули пальцы. Полковник наградил его растерянным взглядом. — Батарея, скорее всего, повреждена. Его нельзя трогать. Или вы хотели посмотреть, как он взорвется в ваших руках? — отчитал Усок и тут же, силясь не хамить, добавил: — Зачем вообще понадобилось сюда идти?       Чонгук не знал, что ответить. Не мог. Вздувшийся корпус мобильного занимал больше мыслей, чем мужчина смог бы обработать. Его собственное обуглившееся фото, напечатанное на чехле, казалось дурацкой шуткой и выглядело так же плохо, как полковник себя чувствовал.       — Это мой… дом… — пробормотал он, так и не сумев отвести взгляда от телефона. Его хотелось прижать к груди, как новорожденного, окружить любовью и сказать, что все наладится. Но поплавившийся корпус говорил сам за себя. Никакого исцеления от любви не предвиделось. — Мой…       Рука Чонгука, еще минуту назад с силой рвущаяся из чужой хватки, обмякла. Усок разжал пальцы, и ладонь бесхозно рухнула на колено, а тупой, нечитаемый взгляд впервые осмелился обратить внимание на два плотных черных пакета, виднеющихся из-за приоткрытой двери спальни.       — Не стоит, — предупредил Усок, когда заметил, что именно привлекло внимание мужчины, и попытался вновь перехватить его руку, пока тот поднимался. Чонгук не позволил. В следующую секунду пожарный, опешив, потирал гудящую от силы толчка грудь.       Трое мужчин переглянулись, не зная, как поступить. Лишь тот, что вещал о причастности Чонгука к смерти семьи, сдвинулся с места. Полковник смерил его предупреждающим взглядом, и тот, молчаливо соглашаясь держать рот закрытым, недовольно поплелся следом.       Вскоре обе фигуры скрылись за дверью. Послышалось шуршание пакетов. Усок, одергивая нашивку на обмундировании, нервно считал секунды мертвой тишины. Хватило десяти, чтобы из спальни послышался глухой удар и сразу после раздался душераздирающий вопль. Усок машинально дернулся вперед, и картина, открывшаяся его взгляду, оказалась предсказуемой до невозможности. Болезненной и жуткой, но предсказуемой.       Полковник хотел попрощаться с семьей, но вряд ли догадывался, насколько изуродованные тела ему придется наблюдать. Как и вряд ли, храбрясь, опасался за травмы, которые их вид может нанести психике.       От прошлой стойкости не осталось следов. Разбитые об стену руки Чонгук прижимал к груди, по щекам водопадом катились злые и горячие слезы, а глаза по-прежнему были прикованы к телам.       Усоку, несмотря на все проблемы, которые военный мог им доставить, было его жаль. Грудь уже не болела, быстро оправившись от сильного толчка. Пройдет десять минут и Усок забудет о нем так же, как забывал обо всех прочих неурядицах на работе. Подумать только, десять минут… Всего десять минут. А сколько будет гноиться сердце мужчины, рыдающего над телами семьи, прежде чем станет хоть немного легче? Годы? Десятилетия?..       — Я говорил, что вам не следует сюда идти… — Пожарный присел на корточки. Его крупная ладонь опустилась на плечо Чонгука в утешающем жесте. — Руки нужно обработать. — Усок кивнул на разбитые костяшки. — И пора уходить.       Чонгук не отреагировал. Ни чужого присутствия, ни физической боли он не чувствовал и не замечал. Другая же боль тупым лезвием кромсала его душу и была тысячекратно сильнее. Пустой взгляд полковника, пока слезы все еще безостановочно катились по лицу, казался стеклянным.       — А что на кухне? — Чонгук умоляюще уставился на Усока.       — О чем вы?       — Ваши сказали, что самое страшное на кухне.       Теперь настала очередь Усока смерить коллег нечитаемым взглядом.       — Вас рот за зубами вообще не учили держать? — Вопрос риторический. Прежде чем кто-то успел раскрыть рот, пожарный шикнул на них, как на бесноватых котов.       — Что на кухне? — снова повторил Чонгук.       — Ничего, — отрезал Усок грубее, чем хотел. — С вас достаточно на сегодня.       — Я не уйду, пока не скажете, — настоял полковник. Болезненный взгляд вновь обратился ледяным, требовательным и бескомпромиссным.       Всем троим ужасно захотелось спросить, все ли у Чонгука в порядке с головой. Но никто не посмел — человек, утопающий в горе, навряд ли был способен мыслить разумно, а привыкший командовать и вовсе скорее застрелился бы, чем прислушался.       Обреченно вздохнув, Усок поднялся. Если мужчина желал надругательства над своими чувствами, навряд ли кто-то мог ему помешать. Лишь вопрос времени. Потому пожарный смиренно кивнул и так же смиренно проводил Чонгука до порога, заранее зная, что тот обязательно пожалеет о своем упрямстве.       — Тут нечего забирать. Либо сгорело, либо сломано, — предупредил Усок между делом и без того очевидное, когда они оба замерли у двери в кухню. — Если под руки попадется техника, умоляю, не трогайте. Прислушайтесь хотя бы к этому, для вашей же безопасности.       Чонгук не ответил. Под его ботинком хрустнул осколок стекла, и теперь мужчина опасливо его разглядывал.       — Если понадобится моя помощь, зовите. Я рядом, — добавил пожарный.       Еще не догадываясь, что его ждет, Чонгук кивнул и толкнул частично сорванную с петель дверь.       После первого же шага обувь утонула в стекле.       На кухне царил полнейший бедлам. Почерневший линолеум покрывала мелкая стеклянная крошка, оставшаяся от бокалов, подставки из-под свечей, расплавившийся воск и разбитые фарфоровые тарелки, которые супруга доставала исключительно по праздникам. Большой овальный стол был разбит вдребезги. В его осколках уродливо путались смятые в кашу фрукты, куски мяса и тошнотворное месиво запеченных овощей. В крови было все.       Чонгук присел на корточки, протянул руку вперед и подцепил ногтем один из алеющих осколков. В голове на повторе крутился лишь один вопрос: какая сила могла причинить подобный ущерб?       Руки дрожали, исследуя один предмет за другим. Чонгук с трудом держался, чтобы не взвыть, когда раз за разом прикосновения окрашивали подушечки пальцев. Кровь залезала под ногти, пробивалась сквозь запах гари своим, металлическим. Осколки стекла впивались в кожу, но мужчина не чувствовал. Не замечал. Оглаживал багровые узоры и копошился в груде стекла так, словно та была пуховым одеялом. И с каждой новой секундой под упрямыми движениями огрубевших пальцев стекло поддавалось, расползалось в стороны, открывая спрятавшееся за ним безумие.       В горле встал тяжелый ком. Горький и склизкий, царапающий изнутри. На глаза снова выступили слезы. Взору открылась металлическая шкатулка, однажды привезенная мужчиной в качестве подарка из командировки. На креплениях, обгоревшая и такая же заляпанная, болталась обрамленная шелком крышка с вышитыми на ней стебельками цветов. Чонгук боязливо сдвинул ее в сторону, будто, сломай он хлипкую конструкцию, могло стать еще хуже.       Но хуже все равно стало.       На дне переливался блестящий вытянутый предмет, сначала показавшийся мужчине градусником. Если бы только градусник мог быть поводом для нагромождения стола праздничными блюдами, для того, чтобы достать самые красивые из имеющихся бокалы… и для того, чтобы еще утром супруга попросила не задерживаться на работе. Потому что это очень важно. Потому что для Чонгука есть сюрприз.       Все внутри замерло, а по спине побежал холодный пот. Осознание, скрутив желудок, едва не вырвалось изнутри тошнотой.       Тест на беременность. Положительный. Вот она — новость, что должна была вечером стать сюрпризом. Радостным известием, полным эмоций. Но на деле стала самым страшным кошмаром из всех.       Чонгук выронил шкатулку из рук.       Крошечное, беззащитное дитя, о котором он так сильно мечтал, что расплакался бы от счастья, узнай о второй беременности жены при других обстоятельствах. Но как объяснить... как классифицировать уровень боли, вызванной новостью теперь? Когда малышу больше не суждено родиться, а ему — не суждено с ним познакомиться. Как и жене. Как и дочери.       Мужчина прижал изрезанные стеклом пальцы к губам. Вцепился в них зубами, чтобы не кричать. Чтобы не выть побитой собакой в присутствии чужаков. Но выходило плохо.       Чонгук затрясся. Руки ходили ходуном, глаза наполнялись то слезами, то безумием гнева. И ничего из этого нельзя было контролировать.       — Сэр? — Из-за угла показался обеспокоенный Усок. — Вам нехорошо?       Тот не ответил, лишь сильнее вцепился зубами в кожу.       — Что такое? Не молчите. Давайте помогу. — Пожарный попытался приподнять его за локти, но Чонгук вырвался и уставился так, будто именно Усок расправился с его семьей. И тот взгляд, который полковник получил в ответ, расставил все на свои места. Тот взгляд говорил: «Я знаю больше, чем ты можешь себе представить».       Чонгук сглотнул тяжелый ком. По его щекам все еще катились слезы, а губы никак не могли озвучить страшную догадку:       — Дело ведь не только в пожаре… правда? — бесцветный голос сорвался.       Усок сделал над собой усилие, чтобы согласиться. И как только его голова наклонилась вперед, в груди у Чонгука окончательно и бесповоротно разорвалось сердце.       — Кто это был?       — Мы не знаем. Пока еще… не знаем, — удрученно выдохнул Усок, после чего его губы слиплись в тонкую полоску, а взгляд потупился, скользя по груде осколков. — Но я почти уверен, как, наверное, и вы, что дело обстоит сложнее, чем кажется на первый взгляд.       Пожарный затих, но в коконе повисшего в кухне напряжения не мог не чувствовать, как на него смотрели. Выжидающе, требовательно, выпытывая и умоляя хоть об одном новом слове. О любой зацепке, пускай глупой и нереалистичной. Хоть о чем-то, что способно будет помочь разгадать тайну случившегося пожара и стольких разрушений. Стольких издевательств над семьей.       — Мои ребята полчаса назад отправились на Мендон, — продолжил Усок, сам от себя не ожидая. Не стоило делиться этой информацией с посторонними, тем более с кем-то вроде полковника. Но недоброе предчувствие просилось на волю. — Там вспыхнула трансформаторная будка. И ей явно кто-то помог.       — Помог? — растерянно повторил Чонгук и осекся. Выражение его растоптанного горем лица изменилось. Челюсти напряглись, а взгляд — выражая то ли презрение, то ли ужас, то ли все вместе — стал острее лезвия. Замершие в уголках медовых глаз слезы отказались пролиться и теперь будто тоже вслушивались, анализируя. Мужчина добавил: — Кто-то пострадал?       Усок нахмурился и медленно помотал головой:       — Нет, к счастью. Все живы-здоровы, но…       — Но?       Пожарный удрученно выдохнул:       — Раньше, когда будки вспыхивали, следов от зубов на них не обнаруживалось.       Глаза Чонгука округлились, незнание же и растерянность вскружили без того тяжелую, как мешок с гвоздями, голову. Чем больше взгляд перебегал от угла к углу разворошенной кухни, тем больше полковник путался в звеньях цепочки собственных мыслей. Те рассыпались в руках, скрипели, доламываясь, и, ударяясь об пол, оглушали.       Прошло не больше минуты — а казалось, не меньше получаса — прежде чем пальцы наконец ухватили одно из ускользающих звеньев, а Чонгук осознал, что оно было последним.       — Вы думаете, это сделал… не человек? Я прав?       Усок кивнул.       — За годы службы я видел многое. Однако такого ужаса — никогда. — Пожарный шумно сглотнул, давая себе время передумать и не посвящать Чонгука в свои, похожие на лихорадочный бред опасения. Но в итоге совладать с ними то ли не смог, то ли не захотел: — Речь не о моральной стороне вопроса. Скорее, о возможностях человеческого тела. — Он вздохнул и, позволяя горю в чужих зрачках уступить место панике, закончил не сулящим ничего доброго вопросом: — Полковник, разве человеку на подобное хватило бы сил?       С того дня ответ на него Чонгук получал множество раз. Человек на подобное действительно был не способен. Потому что не мог. Потому что ни искалеченность психики, ни врожденная жестокость не отменяла факта: люди — не машины. Их тела имели свои пределы, как и все живое, когда-либо развившееся и существовавшее на планете. Сила тварей же, о которых вскоре после того дня стало известно по всей Корее, долгое время оставалась неясна.       Понадобилось немало времени, чтобы найти у них слабые места; потратить столько патронов, сколько не было задействовано даже во времена ожесточенных войн. Но каков итог? Они все еще откуда-то лезли. Настырно и надоедливо. Если бы не помощь стран Европы и Соединенных Штатов с поставкой оружия и сырья, осталось бы хоть что-то от Кореи, вырастившей Чонгука? Осталось бы что-то от тех же Японии, Китая, Индии?       Спустя два года огромное количество людей все еще пряталось в подвалах, солдаты все еще умирали толпами. Кому-то, конечно, по чистой случайности удавалось бежать в другие страны. Но сколько погибло из-за этой надежды на спасение? Сколько еще погибнет и солдат, и обычных людей? Сколько жизней пришедших на помощь добровольцев унесет эта чума?       С каждым новым днем Чонгук, как бы ни отгонял от себя назойливые мысли, боролся с опасениями, боялся однажды признать: эту войну не выиграть. Не хватало семьи, не хватало мотивации проживать один день за другим. Ради кого и чего? Все уничтожено. Все, за что генерал цеплялся и что готов был беречь. А годы, проведенные среди пустых глаз и испуганных мужчин, все продолжали идти. Тянулись резиной, которая в один момент обязательно должна была отрикошетить прямо в глаз. Или в сердце, которого, по правде, Чонгук после стольких потерь уже не чувствовал. Оно существовало, билось, напоминало о себе болью утраты, но жило ли? Генерал все больше ощущал себе зомби, чье тело давно атаковала зараза, но мозг почему-то сопротивлялся.       Ослепляющие воспоминания продолжали наотмашь ударять прямо в сердце, поднимали мигрени наружу, скреблись изнутри, желая довести до нервного срыва и обрушить маску уверенности. Чонгук все еще держался. Все еще надеялся, что громоздкая боль однажды подчинится его упрямству, нивелирует в силу. Пускай и граничащую с самоубийственными мотивами. Пускай и лишенную всякого смысла.       Гнев — худший союзник везде, но только не на войне. Генералу это было ясно как дважды два. Потому, пока сердце еще болело, пока фантомные колотые раны все еще причиняли дискомфорт, а беспокойство дергало за нужные ниточки, Чонгук убеждал себя, что живет. Старался верить.       Однако искать в лишенном смысла будущем плюсы с каждым днем оказывалось все тяжелее.       Дверь, ведущая в кабинет, скрипнула. На пороге, развеяв грузные мысли, появился Намджун. Как всегда спокойный, как всегда уравновешенный и холодный. Чонгук бы хотел однажды узнать, каково это — не сходить с ума по поводу и без. Или, по крайней мере, уметь не показывать своих эмоций каждой облезлой крысе. Что творилось в голове этого мужчины? Быть может, там, под скорлупой невозмутимости, прятался ураган силы, которую невыносимо было терпеть?       — Я к тебе с новостями, — отчеканил Намджун с таким серьезным видом, будто когда-то приходил без повода.       — Так выкладывай. — Чонгук неосознанно попытался примерить чужое спокойствие.       Ботинки Намджуна, отстучав ритм по полу, замерли возле стола. Мужчина невозмутимо опустился на потрепанный временем стул. Не подал вида даже тогда, когда торчащий из спинки гвоздь больно кольнул в спину.       — Насчет завтрашней вылазки.       — Разве мы что-то еще не решили? — Чонгук искренне удивился. Планы были построены на месяц вперед и редко претерпевали изменения.       — Решили. — Намджун еле заметно, почти ехидно улыбнулся. — Но есть новость, после которой ты рискуешь свалиться со стула.       — Неужели? — послышалось недоверчиво и язвительно.       Намджун выдержал паузу. Ему ужасно хотелось увидеть, как не слишком заинтересованный взгляд Чонгука в момент станет ошарашенным. Спешка казалась преступлением.       — Тэхен хочет пойти с нами.       Глаза генерала ожидаемо округлились.       — Тэхен? — Чонгук едва не подавился воздухом. — Ты говоришь про того Тэхена, которого я знаю? Или появился какой-то новый?       Намджун ответил генералу еще более широкой улыбкой. Абсурдность ситуации вызывала и у него самого странные чувства.       — Тэхен, который зарекся подниматься наверх? Тэхен, который цеплялся за меня, как щенок, и умолял не брать в основной отряд? Мы про него?       Намджун рассмеялся. Да, это определенно та эмоция Чонгука, в которой он нуждался.       — Почему? Ты с ним говорил? С чего такое рвение?       — Без понятия. — Намджун машинально накрыл лицо ладонью. Смех рвался из него до жути неприличным гоготом. — Просто поставил перед фактом, что хочет пойти с нами. Теперь ждет лишь твоего одобрения.       — Какой-то бред… — Чонгук насупился.       Ситуация, конечно, была смешной и глупой, но оттого не становилась менее опасной. Одно дело, если Тэхен передумает идти до того, как отряд покинет убежище, другое дело, если к тому моменту солдаты уже приблизятся к городу. Что делать тогда? Чонгук не мамка, чтобы за ручку вести его обратно. Этой возможности просто не будет, и подобная халатность лишила бы вылазку смысла. Но стоп. Все-таки, что послужило причиной такого рвения?       — Когда он сообщил тебе, что хочет пойти?       — За завтраком. Я обходил новичков.       — Конкретнее. — Взгляд генерала стал сердитым.       Намджун перестал смеяться.       — Я обходил солдат, которые идут завтра с нами. Сокджин посоветовал поговорить с каждым, ну и убедиться, что все морально готовы к предстоящей вылазке. У него, видите ли, какое-то предчувствие. — Намджун прокашлялся. Внимательный взгляд Чонгука сверлил в нем уже не первую дыру. — Но, знаешь, я и без его напутствий собирался. Вроде как достаточно с нас сюрпризов, и так дохнут, как мухи. В общем-то, все. Поговорил, уточнил некоторые моменты…       — И Тэхен после этого попросился на вылазку?       — Не поверишь, но да. — Намджун пожал плечами. — Подошел сразу, как я договорил с Чимином. Я не успел и первой ложки в рот сунуть, как он объявился. Странно это. Чего ему вдруг приспичило?       Внезапно все стало просто и понятно. Чимин. Вот оно что. Генерал хмыкнул. Значит, дело не в храбрости и не в желании принести пользу. Просто Тэхену захотелось поиграть в игру, распушить перья перед солдатом, с которым его очевидно связывало много больше, чем было рассказано Чонгуку. Как по-детски.       Перед глазами ожили события недавней ночи. Отказ, прозвучавший с губ Чимина тогда, порядком вывел из себя. Оттого, как именно был преподнесен Тэхену, заставлял возвращаться к себе вновь и вновь. Оттого, что Чимин умудрился даже здесь, в делах любовных, обозвать Чонгука главной причиной своих проблем. Как будто за генералом хоть раз наблюдалась попытка лезть кому-то в трусы. Если бы он это делал, если бы его отношение к чужим перепихонам влияло на состав отряда… в этих стенах не осталось бы и половины солдат. Неужели Чимин вправду думал, что Чонгук опасен везде, куда бы ни ступил? Или осознанно водрузил мужчине на шею ответственность, лишь бы не обидеть своего несостоявшегося любовника?       Мерзость.       Намджун молча наблюдал за тем, как сменяются эмоции на задумчивом лице Чонгука. Казалось, он размышлял слишком долго для вопроса, ответ на который был предельно прост. Брать Тэхена с собой — плохая идея. Больше обсуждать здесь нечего. Как давно он в последний раз держал оружие? В прошлом году? Или еще раньше? Брать Тэхена означало, что ночью Намджун не будет спать, тренируясь с ним до утра, пытаясь приоткрыть закрома чужой памяти и выскрести из нее хотя бы азы военного дела.       Чонгук вдруг слишком довольно цокнул. Его хитрое выражение лица Намджуну совсем не понравилось. Что-то за этой глумливой хитростью выдавало недоброе. Ответ, который совсем не хотелось получать.       — Тэхен хочет поиграть… Хорошо, мы поиграем. — Уголки губ генерала напряглись. Взгляд стал строже, и следом на дне медовых радужек, перекликаясь с обидой, вспыхнула язвительность: — Как думаешь, Джихун обрадуется? Плюс один потенциальный смертник, просто невероятно! Он так яростно мне доказывал, как много потенциала я гублю. Выходит, оказался прав? Потенциала-то действительно дохрена.       — Чонгук, ты… о чем? — Полковник нахмурился. — Какой еще «плюс один»…       — Я его беру, — отрезал генерал. — Только обязательно напомни, что мы не в детском саду, — прозвучало с насмешкой, — и под юбку к мамочке никто не пустит. Назад он вернется только вместе с отрядом. Живым… или мертвым.       Намджун, до последнего надеющийся услышать отказ, удивленно округлил глаза и едва не уронил челюсть — изменение планов еще как-то предстояло объяснять Сокджину. А Чонгук, уверенный, что желание соваться наверх у Тэхена после первой же вылазки мгновенно отпадет, расплылся в довольной, наихитрейшей улыбке.