Petrichor

      С самого утра в убежище царила тишина, прерываемая разве что в столовой — скрежетом вилок о края консервных банок да поскрипываниями стульев. Между этими звуками время от времени гремели, нервно отстукивая ритм по бетонному полу, подошвы солдатских ботинок.       За прошедшие двадцать минут, пока Намджун пристально наблюдал за немой сценой, никто так и не осмелился заговорить. Обычно кишащая голосами кухня вдруг стала напоминать морг. Вчера веселящиеся лица — уже сегодня были грустны и задумчивы, галдящие без умолку рты — закрыты, челюсти плотно стиснуты. Полковник оказался окружен позеленевшими физиономиями и пустыми глазами, лишен удовольствия слышать чей-то смех или даже обрывки скабрезных шуток. Столовая погрузилась от пола до потолка в тишину отборного качества, привычно приходящуюся на один и тот же день. На роковой для многих судеб четверг.       Семерым из присутствующих, не считая Тэхена, сегодня предстояло впервые покинуть убежище, целый месяц оберегавшее их тела и души. Предстояло зайти на земли, далекие от дружелюбия, и вспомнить о неприглядной реальности, от которой надежные бетонные стены старательно укрывали. Удивительно, как быстро человек, найдя условия лучше предыдущих, идет на сделку с разумом — добровольно отказывается от бдительности и забывает о прошлом; и как быстро, в шаге от знакомого болота, теряется на местности, не в силах понять, на какие кочки раньше наступал, чтобы, преодолевая мутную воду, не потонуть в трясине.       Но все же больше тех семерых выделялись юноши и мужчины, доставленные в убежище в прошедший понедельник. Их лица — не только испуганные, но и растерянные, как у первоклассников, — были еще заметнее, говорили об отсутствии опыта громче всяких имен.       Судить за трусость ни тех ни других не хотелось, подтрунивать, на удивление, тоже. Отчасти потому, что собственные воспоминания в такие дни всплывали на поверхность во всей красе, а вместе с ними из кокона смирения, в который мужчина все чаще прятался, прорывалось сочувствие. Неуместное в нынешних обстоятельствах, но живучее чувство. Наверное, посоревноваться с ним в выживаемости могла бы только надежда.       Намджун помнил, как сам оказался среди бетона стен. Помнил и свой первобытный страх, когда, получив необходимые навыки и звание, впервые был вынужден их покинуть. Помнил, как глазел на лица солдат в столовой, гадая о том, увидит ли кого-то из них вновь; как, выйдя за пределы убежища, постоянно считал отправившихся с ним вместе по головам, каждый раз боясь не досчитаться. Помнил, каково это — знать, что любая допущенная ошибка может сделать недостающим его самого.       Отчасти поэтому, да, сочувствовал. Из-за того, что «шкура» была знакома. Но достаточно ли понимания для сражения со страхом? Того, что все они в одной лодке, осознания общности? Может быть, кому-то — да, но Намджуну не хватало. Смирение отказывалось приходить, страх — притупляться, а извечный вопрос «Ради чего?» уперто тащился следом, наступая на пятки и разочарованием дыша на ухо. Так прошел первый год. А потом, к величайшему счастью, полковник заинтересовался неразговорчивым новобранцем. Тот, щуплый и совершенно неподходящий на роль солдата, в кратчайшие сроки украсил сердце Намджуна магическими рунами, стал причиной сохранять рассудок. Бороться, но соблюдать осторожность. И возвращаться. Всегда возвращаться. К нему. Домой.       Час назад, пока остальные досматривали сны, согревая сердце одним лишь своим присутствием, Юнги был здесь, в столовой. Уплетал банку тунца, растирал до красноты не желающие открываться глаза, смущался из-за чужого пристального взгляда и оставлял небрежные поцелуи на костяшках огрубевших пальцев. А щеки Намджуна почти как у школьника заливались румянцем от нежности его речей, от каждого «люблю», хрипло срывавшегося с уст.       В тот момент не было важно, что их камерная и последняя на неделе встреча подходит к концу, а любимые карие глаза вскоре пропадут из поля зрения. Действительно важно было, чтобы следующая неделя наступила для них обоих. И Намджун обещал приложить для этого все возможные силы.       Полковник до сих пор слышал эхо чужого голоса, до сих пор мягкими покалываниями на коже ощущал бережные прикосновения губ. Остаточную теплоту от встречи с Юнги разбавляла лишь взбрыкнувшая вдруг совесть и вполне оправданное опасение — что с ними будет, если Чонгук обо всем узнает?       С одной стороны, сделав центром вселенной Юнги, Намджун не ошибся — любовь питала дух, помогая при исполнении. С другой же стороны, даже если чувства оставались видимыми лишь для двоих, он совершил роковую ошибку, когда принял и простил Юнги после случившегося с Чонгуком. Простил, заранее зная, что в глазах генерала станет предателем. А теперь, с учетом года замалчивания и кучи нарушающих отданный приказ действий, обвинение в предательстве — вероятно, самое безобидное, что может ждать, если Чонгук действительно обо всем узнает.       Нет. Когда Чонгук все узнает.       «Мне падать некуда, тебе — все еще есть», — раздалось в голове сердитым голосом Юнги, будто тот мог подслушивать чужие мысли. Его глаза, впрочем, карие и строгие в ту ночь, возникли перед полковником так же реалистично, как голос.       Намджун тяжело вздохнул и медленно помотал головой, рассеивая чужое присутствие вместе с душащим критическое мышление беспокойством. Нет уж, пока Чонгук видит в нем опору и пока считает непробиваемой для эмоций и волнений стеной, Намджун не даст ему ни одного повода усомниться. Пока в этом коридоре скопившейся лжи есть куда отступать — он будет отступать. Ради выдуманного счастливого будущего, ради своего единственного «хочу».       Это «хочу» не требовало многого, но наружу рвалось яростно; обивая пороги души, нуждалось в ласке, признании. И удовлетворенно урчало, когда Юнги улыбался; когда позволял накормить себя в столовой, а не в вонючей каморке с отсыревшими тряпками и таким же смердящим матрасом; когда целовал, обнимал и спускал с поводьев сладкие стоны. В эти моменты становилось плевать, как долго предстоит бороться с чудовищами, плевать на риски и дышащую в спину смерть. Плевать даже на генерала и на вред, который тот может нанести.       Спал ли Юнги сейчас? Или принимал душ? Думал ли о нем? И если думал, то как сильно хотел оказаться рядом? От этих мыслей поцелованные костяшки принимались гореть, будто отвечая на все вопросы сразу: «Не беспокойся обо мне, я в порядке». Снова хотелось оказаться ближе, снова хотелось забыть о суровой реальности, утонуть в чужом голосе, услышать свое имя с тонких губ. Намджун определенно любил. И любил так, что вонзенный в спину нож не мог оказаться больнее печали чужого взгляда.       К горлу поднялся и встал поперек ком. Мужчина нехотя встряхнул головой, отгоняя чувства, и отвел взгляд от рук, потребовав от самого себя собраться и переключить внимание. На что-то менее важное, менее дорогое. Как делал это множество раз, чтобы не забываться. В конце концов, в первую очередь на его плечах лежали долг и ответственность за чужие жизни. А Юнги… Юнги оставался тайной за семью печатями. Слабостью, которую нельзя показывать, чтобы не прослыть размазней среди солдат.       Глаза Намджуна принялись испытующе вычленять из толпы одну грузную физиономию за другой, пока не заприметили низко склонившуюся над столом знакомую макушку. Отросшая челка Чимина облепила лоб, скрывая брови, а лицо выражало такие растерянность и бессилие, что обычно сосредоточенного и бойкого юношу сложно было узнать. Так и не притронувшись к еде, он нервно грыз нижнюю губу. Изумрудные глаза казались почти мертвыми, стеклянными, Чимин нервно колотил ботинком по полу.       За весь месяц подготовки Намджун ни разу не видел его таким испуганным и потерянным. Скорее наоборот, Чимин всегда привлекал внимание своим уравновешенным поведением и сосредоточенностью. Этим выделялся и до того, как Чонгук заметил. Почему же дрожал теперь? После того, как стойко вынес изнурительные тренировки, научился обращаться с оружием и дал понять, что его ум чего-то да стоит? Неужели бравада закончилась?       Намджун еле заметно усмехнулся. Лучше бы Чимину прийти в себя до того, как Чонгук сделает свои горячо любимые неутешительные выводы. А он их, несомненно, сделает, как только взглянет на чужую травоядную и затравленную физиономию.       Жаль. Обузы, вроде Тэхена, хватило бы с головой.       Стоило подумать о виновнике недосыпа и — с легкой руки генерала — своей главной головной боли на сегодня, как взгляд заскользил в его сторону.       Намджун нашел Тэхена в противоположном от Чимина углу стола. Так же замученный ночной тренировкой, как и сам Намджун, тот зачарованно рисовал вилкой в оставшемся после съеденного тунца масле, но выглядел почему-то вполне спокойным. Даже слишком для человека, чья воинская подготовка была хороша только в сравнении с пятилетним ребенком.       Полковник не мог принять это за очередное чудо света и потому забеспокоился. Чимин, значит, от которого на первой вылазке ожидают больше всего, сидел с посеревшей мордой, будто собирался вот-вот двинуть кони, а Тэхен был спокоен, как удав? Ничего хорошего из этого выйти не могло — мужчина не первый день работал с солдатами, чтобы игнорировать подобное.       С таким призовым набором они далеко не уедут. Если Чимина Намджун еще как-то мог и хотел оправдать, то поведение Тэхена вызывало опасения. Может, стоит подойти и напомнить, что сегодня его шансы словить джекпот и унести вслед за своей жизнью еще парочку бонусом крайне велики?       Переведя взгляд на часы, Намджун нервно хмыкнул. Весьма действенный способ забыть о Юнги в момент стал сильнодействующим — мысли полностью заняло беспокойство о разумности грядущей вылазки. И до прибытия в столовую Чонгука оставалось возиться в их клубке, почти так же безрезультатно, как вилка Тэхена наворачивала круги в масле.       Время шло, но явно медленнее, чем хотелось. До запланированного отправления оставалось еще двадцать пять минут, когда полковник, все нетерпеливее крутя носком ботинка из стороны в сторону, начал раздражаться.       В коридоре у выхода еще с вечера аккуратно — насколько Намджуну позволили нервы и силы — было сложено оружие. Десять экземпляров заряженных автоматов М4, двадцать сменных магазинов к ним на сорок патронов и четыре зажигательные гранаты. (Учитывая же страсть генерала к ближнему бою, в его жилете обязательно окажется еще и нож). Для раннего отправления, казалось, даже многовато — в девять утра шанс наткнуться на сильных особей близился к нулю. Но Чонгук счел нужным, и Намджун смиренно согласился, что лучше перестраховаться и вооруженными до зубов встретить двух чудовищ, чем с голой жопой поздороваться с десятью.       Теперь же, когда глаза своей безмятежностью мозолил Тэхен, полковнику хотелось удвоить приготовленное оружие и нервно закурить напоследок. На случай, если эта спокойная рожа все-таки загонит их всех в могилу.       За спиной послышался скрип двери. Мужчина облегченно вздохнул и обернулся, встречаясь взглядом с чужим медовым.       Взвизгнули стулья. Солдаты подскочили, приветствуя генерала, на что тот лениво махнул рукой, разрешив опуститься обратно на места. Удивленно переглядываясь, те послушались.       Чонгук выглядел утомленным, как если бы тоже принимал участие в ночной подготовке Тэхена. Лопнувшие в глазах капилляры выдавали с потрохами, опухшие веки напоминали синяки. И на секунду, до того, как Намджун вспомнил, по чьей вине не спал, его даже стало жаль. Варианта столь болезненного вида, впрочем, было всего два. Первый, вполне стандартный, включающий в себя кошмары и вызванную ими бессонницу, и второй, в новинку — в том случае, если у генерала проснулась совесть и он все-таки усомнился насчет принятого впопыхах решения.       — Нездоровится? — участливо поинтересовался полковник, когда плечи генерала сравнялись с его собственными.       — Не совсем, — под нос пробубнил тот и поморщился. — Всю ночь думал, как не допустить, чтобы он, — Чонгук кивнул на Тэхена и продолжил еще тише, — не сдох в первые полчаса.       Значит, беспокоился. Не все потеряно.       — Еще не поздно отказать, — не скрывая желаемого, предложил Намджун. И, придав голосу терапевтической мягкости, продолжил: — Ты же явно принял решение на эмоциях, мы оба это понимаем. Никто не осудит, если ты это признаешь, и мы просто…       — Нет. — Чонгук тяжело вздохнул. Головная боль не давала ему покоя. — Я не могу разбрасываться словами направо и налево.       — Думаешь, разумно? — уточнил Намджун, искренне не понимая, как реагировать на подобную упертость. Чонгук привык рисковать собственной жизнью, но едва ли хоть раз позволял себе подставлять под удар остальные. — Даже допуская, что его присутствие не навредит всем нам, я плохо представляю, как оно может не навредить ему самому. Он ведь важен тебе, я прав? Так зачем рисковать? Неужели, если он погибнет, ты сможешь себя простить?       Чонгук недовольно фыркнул, многозначительно поглядывая на причину спора. Вопросы полковника прозвучали громче нужного. К счастью, от вождения хороводов вилкой по маслу Тэхена ничего не отвлекло.       — Не погибнет, — после затянувшейся паузы отрезал генерал. — Не говори так, будто я не знаю, что за ним нужен присмотр. Вся ответственность на мне и все проблемы, которые он может доставить, тоже. Я не собираюсь никем жертвовать, что бы ты ни думал.       Звучало уверенно, но нереалистично. И, поймав в чужих глазах отблеск сомнения, Намджун понял, что в своих опасениях не одинок. Чонгук не сошел с ума, он знал об опасности. Но почему-то все равно выбирал риск. Какого же черта?       Генерал молчал, готовясь к дальнейшим вопросам и в глубине души признавая: веских причин брать Тэхена не было. А те, что были, из-за своей нелепости не стоили того, чтобы быть озвученными. Не подавали надежд, как и сама затея. Выходило, что балом правили никак не красящие его упрямство и амбиции: свои и чужие.       Вопросов, однако, не последовало. Чонгук уронил взгляд.       Тэхен ведь не был ни близким человеком, ни другом. Скорее, пугливым мальчишкой в теле взрослого мужчины. Его ценности — непонятны, стремления — иррациональны. Но вместе с этим, абсолютно чуждым генералу восприятием мира, Тэхен — единственный, кто осмелился делить с Чонгуком боль утраты, и единственный, кто мирился с сидящими внутри того демонами. Неужели он не заслужил хоть раз выбрать себя? Свою боль, своих демонов. Допустить глупость, но облегчить душу и успокоить сердце.       Чонгук бы поступил так же.       Если бы от любимой пришла весточка, если бы снова появился шанс увидеть ее и дочку, наплевав на разумность, он сделал бы все ради этой встречи. Сделал бы все, чтобы на этот раз успеть вовремя. И Тэхен не был особенным в желании оберегать прошлое. Разница заключалась лишь в том, что жена генерала никогда и ни о чем уже не попросит. А у Тэхена оставалась надежда. Зеленоглазая и упрямая. Надежда, доверять которую чужим рукам — последнее, чего хотелось.       Чонгук пришел к этому не сразу. Понадобилось выкопать не одно захороненное в глубинах памяти воспоминание, чтобы признать: желание защитить не то же самое, что желание покрасоваться. И теперь генералу было не по себе от того, что он вообще допустил эту мысль, что озвучил ее вслух. «Живым или мертвым», надо же. Услышь супруга подобное в адрес Чонгука от кого-то из сослуживцев, одним скандалом бы не обошлось.       Впрочем, какой-то частью мозга генерал по-прежнему сопротивлялся. Надеялся, что Тэхену хватит одной вылазки, чтобы оставить героическую затею далеко позади. В таком случае Чонгук радостно примет его обратно и сделает все, чтобы больше никогда не позволять чувствам солдата затуманивать голову. Чимин, в конце концов, не то же самое, что жена Чонгука. Чимин дал ясно понять, что жертвовать для него не стоит. Но разве же это объяснишь? Пока Тэхен своими глазами не увидит, что храбрился и лез на рожон напрасно, — не успокоится. Генерал обязательно приложит усилия, чтобы защитить и поддержать, когда розовые очки разобьются стеклами внутрь. Отплатит оком за око. А потом все вернется на свои места. Обязательно вернется. Как иначе?       Чонгук негромко цокнул, и взгляд его уставших глаз скользнул в сторону Чимина. Не нужно связываться с ясновидящим, чтобы понять — про то, что Тэхен идет тоже, ему уже известно. Как и не нужно гадать на таро, чтобы разглядеть, как сильно новость выбила юношу из колеи. Но генерал все равно спросил:       — Ты уже озвучил обновленный список?       — Да, перед завтраком, — ответил Намджун после секундной заминки.       — Он с того момента так сидит? — генерал кивнул в сторону Чимина.       — Честно признаюсь, что уже совсем не соображаю, о чем мы разговариваем. У этих двоих какие-то проблемы? Поэтому на Чимине лица нет?       — Ну… почти, — Чонгук невесело усмехнулся, отмечая проскользнувшую в чужом тоне нервозность. — Сложно объяснить. Навряд ли ты поймешь.       Намджун наградил его недоумевающим взглядом, но так и не смог выдавить из себя ни слова. Не смог сформулировать или не захотел залезать в дебри чужого покоцанного разума — вопрос. Но одно оставалось понятным: генералу было известно что-то кардинально меняющее положение вещей. И это что-то по неясной причине преподносилось Намджуну, как несущественное и не слишком важное, когда на деле, учитывая обстоятельства, имело огромный вес. Между этими двумя разросся конфликт? Если так, то разве полковник не первый, кто должен об этом знать? Брать двух соперничающих петухов на одно задание — еще более глупая затея, чем брать на него едва подготовленного солдата. Почему тогда генерал увиливает? Чтобы Намджун всю вылазку нервничал, как бы они не поубивали друг друга?       Чонгук вышел вперед, оставив раздраженно сверлящего взглядом полковника позади, и громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Солдаты оживились и вскинули головы. Вместе с другими поднял голову и Чимин. И когда Намджун увидел, как юноша косился на генерала, опасения, возникшие в его голове, пустили корни. Солдат смотрел так, будто готовился ударить. С обидой, которую невозможно было не почувствовать. И все в этой дурацкой столовой начало напоминать дешевую мелодраму, в которой полковник был тем самым неудачливым зрителем, слишком поздно осознавшим, что включил слезливый сериал со второго сезона.       — Отправляемся через пятнадцать минут. — Чонгук старался смотреть куда угодно, но не на Чимина, взглядом прожигающего в нем дыру. — Поэтому жуйте быстрее. Каждый, — генерал выделил слово чуть грубее, — перед тем, как покинет убежище, будет проверен. Не пытайтесь протащить с собой всякий хлам. Любой лишний груз может стоить вам в лучшем случае ловкости, в худшем — жизни. То же самое касается магазинов. По два запасных на человека. Не больше. Меня все услышали?       — Да, генерал, — восемь голосов одновременно слились в один.       Чонгук обернулся к Намджуну:       — Жилеты подготовил?       — Подготовил. Там же, где и оружие. Все исправны.       — Отлично.       Генерал снова повернулся к солдатам. Взгляд скользнул по знакомым лицам, считывая настрой, и ненароком столкнулся с тем, которого охотливо избегал.       Чимин смотрел на него, как на врага народа. Пристально и колюче. Под этим взглядом, уставшим и почти отчаявшимся, Чонгук внутренне съежился, почти физически отшатнулся и с трудом продолжил, зная, что зеленые глаза все еще смотрят на него:       — Через десять минут все должны быть у выхода. Не опаздывать! За нарушением — последует наказание.       По столовой проползли тяжелые вздохи. Убедившись, что все услышали, Чонгук обернулся. Полковник, завладев чужим вниманием, вновь сканировал его встревоженное лицо. Но так и не смог понять, в чем дело, потому задал по обыкновению стандартный вопрос:       — Еще какая-то помощь нужна?       — Только если желаешь вместе со мной посчитать по головам тех, кто все-таки опоздает. Можешь вспомнить хоть раз, когда первая вылазка начиналась иначе? — Генерал улыбнулся, но как-то болезненно, совсем не искренне. На сей раз Намджун сделал вид, что не заметил, чтобы не забивать чужую голову пуще прежнего, и подыграл:       — Этих я вроде достаточно запугал. Поспорим на пачку сигарет, что опоздает не больше двух?       — Ты с кем-то из них в сговоре? Не больше двух? — Брови Чонгука удивленно поползли вверх. Грузный взгляд хоть немного, но оживился. — Четверо, дай бог, пришли бы вовремя.       Намджун рассмеялся. Тоже неискренне, но, в отличие от генерала, свою маленькую ложь ему удалось скрыть. Полковник легонько похлопал мужчину по плечу, усыпляя бдительность и не давая тому даже мельком снова взглянуть на Чимина. Уставшим Чонгуком, к счастью, управлять было многократно проще.       Генерал даже не заметил, как чужая рука легла на спину и, задавая вектор движения, подтолкнула к выходу. В звуке шаркающих шагов утонула брошенная Намджуном от балды фраза.       — Да ну не начинай! — стало на нее ответом. — На виски будешь спорить, когда повод образуется, — последнее, что отскочило звонким эхом от стен прежде, чем две фигуры шагнули за порог.       Зелень глаз следила за ними до тех пор, пока дверь с грохотом не захлопнулась.       Стоило начальству покинуть столовую, как галдеж, куда более привычный для ушей, начал нарастать. Послышались и знакомые препирательства, и язвительные замечания, а еще… Тэхен впервые за утро поднял на Чимина взгляд. И по мере того как на его губах шире растягивалась смущенная и слегка виноватая улыбка, лицо юноши становилось все более хмурым.       Чимин поднялся из-за стола, и Тэхен тут же, понадеявшись, что тот собирается к нему, отодвинул свободный стул, приглашая сесть. Этот абсурдный жест был награжден разочарованным взглядом, после чего юноша, обогнув стол, заметно нервно направился к двери. Туда, где еще минуту назад двое мужчин разговаривали и шутили с виду так, будто ничего странного не происходило.       Меж тем, задуманное рушилось, как карточный домик. У Чимина был, черт бы его побрал, план. Надежный, с высокой вероятностью успеха, и никакие препятствия, недомолвки и споры не позволили бы от него отклониться даже на градус. Но Тэхен все испортил, и юноша, молча выругиваясь, сверлил того взглядом и сжимал челюсти до боли, с трудом удерживая праведный гнев внутри и с трудом перебарывая желание вывалить на Тэхена ушат отборнейшего дерьма. Крепился только потому, что знал наверняка: гадость была сделана не со зла.       Тэхен огорченно разглядывал удаляющуюся спину и не стал отводить глаз даже тогда, когда дверь, пропустив солдата и закрывшись, громко хлопнула. Вилка в его пальцах, прекращая бесконечное движение в банке, наконец замерла. Мужчина пытался убедить себя в том, что чужое недовольство не имеет к нему никакого отношения. Но, увы, реакция Чимина — слишком доходчивая, чтобы суметь украсить ее блестящей упаковкой самообмана — того не позволила.       Тэхен так и замер, не зная, стоит ли пойти следом, пытаясь разобраться и объясниться. И ненароком позавидовал часам, последовательно и предсказуемо тикающим над головой. Хотел бы Тэхен хоть раз наблюдать ту же предсказуемость за Чимином. Только навряд ли солдат умел быть чем-то кроме бомбы замедленного действия.

***

      Впереди показался второй и последний поворот перед выходом, когда Намджун, прерываясь на смешки и поддевки в сторону Тэхена, распинался о нелепости предстоящей вылазки. Чонгук искренне старался его слушать и даже отвечал первые две минуты, но быстро потерял интерес, когда диалог начал напоминать язвительный стендап больше, чем деловой разговор. Голова была заполнена другим, и генералу с трудом удавалось не потонуть в болоте навязчивых мыслей.       Чужая болтовня, окружая эхом, заглушала остальные звуки. Чонгук далеко не сразу услышал за разглагольствованиями полковника топот ботинок. Однако громкие и сердитые шаги вскоре все равно догнали слух.       Генерал резко обернулся и едва не столкнулся с Чимином лбами. Намджун развернулся на громкое «ой», вылетевшее изо рта солдата, и довольно улыбнулся, поблагодарив судьбу за возможность наконец разобраться во всех перипетиях между ним и Тэхеном. Птичка сама попала в руки. Очень удобно.       — Пачка сигарет разыгрывалась только между нами. Куда ты так торопился? — усмехнулся полковник совершенно беззлобно, но тут же поймал на себе укоризненный взгляд Чонгука. Генерал незамедлительно выставил указательный палец вперед, требуя тишины.       — Что стряслось? — уточнил Чонгук, невинно округлив глаза. Будто не знал наверняка, зачем мог Чимину понадобиться.       — Мне нужно с вами поговорить, — беспокойно начал тот и смерил Намджуна не слишком дружелюбным взглядом. — Наедине.       — О, тайны местного разлива. Жажду разболтать каждому, о чем же Пак Чимин поведает нам сегодня!       Чонгук уже во второй раз недовольно взглянул полковнику в глаза.       — Прекрати, — предупреждающе отозвался генерал. — А ты, — продолжил, обращаясь уже к Чимину, — говори.       — По поводу Тэхена, — сорвалось не слишком уверенно. — Может быть, вы передумаете? Ему не следует идти с нами… Правда. Не следует.       — Я говорил о том же, но…       — Ты можешь не лезть в чужой разговор? — неожиданно злобно огрызнулся Чонгук. Так, что Намджун замер. — Магазины посчитай, гранаты. Мне по барабану. Не лезь.       Мужчина, тихо выругавшись себе под нос, отошел к коробкам с оружием, неохотливо изображая бурную деятельность. Чимин же, не ожидавший подобной реакции на безобидные слова, растерялся и, часто моргая, уставился на полковника. Намджун пересчитывал автоматы с таким лицом, будто каждый по меньшей мере раз выпотрошил его семью. А на расстоянии полуметра, так же не отличаясь дружелюбием, Чонгук сверлил юношу недовольным взглядом.       — Ты-то чего хвост поджал? Настолько важный разговор, что предпочтешь вместо него в гляделки поиграть? Ну давай поиграем, — парировал Чонгук, раздражаясь сильнее. — Только время на исходе, скоро вся твоя братия по несчастью будет здесь. Достаточно личный разговор получится, как думаешь?       Зеленые глаза посмотрели с неуверенностью и опаской. Чонгук сделал глубокий вдох, стараясь умерить пыл.       — Я не планирую поручать Тэхена никому из вас. Если вдруг переживаешь, что он утащит тебя с собой, этого не случится, — буркнул генерал и продолжил, не давая времени на ответ: — Наставлений уже тоже наслушался, если ты ко мне с ними — пардон, ты не в том положении, чтобы мне их давать. Тэхен идет с нами, но он полностью на мне. Сколько бы раз он ни проебался, на тебя это никак не повлияет. Надеюсь, с этим вопросом мы разобрались. Что-то еще?       Чимин удивленно округлил глаза и почти возразил, но, вовремя опомнившись, успел закрыть рот до того, как проболтается. Ну конечно. Чонгуку об их связи неизвестно. Разумеется, он подумал, будто солдат переживает о своей шкуре. Господь, и на что он вообще рассчитывал? Что попросит об исключении Тэхена из списка и Чонгук беспрекословно согласится? Еще и после того, как Чимин так недальновидно и глупо испортил с ним отношения?       Генерал, изучая нахмуренные брови солдата, изо всех сил держался, чтобы не сдаться. И интуитивно пытался подбирать слова, способные прозвучать убедительно. Любые, кроме «знаю я, о чем ты думаешь».       — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. — Чонгук тяжело вздохнул. — Правда, не понимаю. Ты просил не искать в тебе друга, но приходишь с написанной на лице просьбой, как будто можешь себе позволить. Я согласился выслушать, однако ты молчишь. И отчего-то намеренно ищешь во мне врага. Кто из нас теперь просит внимания?       Чимин проигнорировал проскользнувшую в голосе язвительность.       — Тэхен не готов. Нет никакой необходимости в том, чтобы его брать. Если только вы не делаете это назло мне, — шикнул юноша, защищаясь от упреков, но поморщился, осознав, насколько неуместно делать это сейчас.       Поздно.       — Назло тебе? По-твоему, я подставляю столько человек ради того, чтобы ты чуть больше нужного понервничал? — Чонгук опешил от такого заявления. Медовые глаза вдруг стали стеклянными, терпение резко закончилось. — Вправду считаешь, что мой мир крутится вокруг тебя? О, это просто феерически тупо, Пак Чимин! Просто. Феерически. Тупо.       По спине Чимина пробежал холод, а вместе с ним зудящее плохое предчувствие сковало легкие и тошнотворно застряло в горле. Рот открывался и закрывался, как у рыбы.       Тем временем ситуация продолжала накаляться. Чонгук выплевывал слова ядовито, не задумываясь о дипломатии. И самое обидное заключалось в том, что Чимин чувствовал: он прав. С первого и до последнего слова.       — Я не глухой. Расслышал и понял тебя с первого раза. Вредить не намеревался, — голос ударял плетью. — Мне было и есть глубоко насрать на то, что вас связывает, и в вашей увлекательной игре по поиску крайнего я участвовать не намерен. Сказал Тэхену, скажу и тебе — мы не в детском саду, чтобы я трясся над вами и подтирал сопли. Но ты решил, что так можно? Что со мной так можно? — Глаза мужчины запылали презрением. — Почему же ты сделал такой вывод? Потому что я отнесся к тебе по-доброму? Потому что… отметил среди остальных? Поэтому эго начало пробивать потолок?       Юноша промолчал. На что Чонгук еще больше осклабился:       — Ах да! Как же я мог забыть, что своим повышенным, никому не нужным вниманием порчу тебе настроение! Но ничего страшного, не хнычь. Плохой дядя больше так не будет.       Заслышав крики, Намджун обернулся и удивленно уставился на генерала, не зная — вмешиваться или оставаться в стороне. В конце концов решил не лезть и облегченно выдохнул, радуясь, что шквал гнева достался не ему.       Чонгук тем временем продолжал. Распалялся до тех пор, пока глаза Чимина действительно не наполнились слезами. И тогда вдруг притих, видимо, справедливо решив, что урок усвоен на всю оставшуюся жизнь.       — Простите, — одними губами произнес Чимин. — Простите, я не так… Мне не стоило. Простите.       — Прибереги жалобную шарманку для кого-нибудь другого, ладно? — фыркнул генерал равнодушно, но взгляда не отвел. — Даже не пытайся надавить подобным образом. Я не буду тебя жалеть.       Чимин с усилием сжал губы в тонкую полоску, мешая рыданиям прорваться вслух и осесть в воздухе унизительным воем. Слезы, все больше скапливаясь в уголках глаз, просились к щекам. Очертания пола, стен и даже самого Чонгука слиплись в одно неразборчивое пятно.       — Я не прошу вас об этом, — голос предательски дрогнул. — Не прошу. Пожалуйста, простите, я не должен был…       Фраза оборвалась, не сумев закончиться. В горле, с каждой новой попыткой сдержать слезы, саднило только сильнее. То было бессилие, сожаление, горечь из-за последствий, которые юноша собственными руками притянул к себе навстречу. Но не жалость. Нет. Чимину не было себя жаль. Он никогда так искренне не признавал вины, как сейчас. Никогда так искренне не корил себя за несдержанность. Если бы он только мог отмотать время назад… Тогда бы, может, сумел сохранить отношения с Чонгуком на ноте взаимного уважения. И Тэхену бы не потребовалось рисковать жизнью, чтобы что-то доказать. Ему стоило быть мягче, стоило предугадать все наперед. Стоило запереть все «не хочу» в темном чулане и перетерпеть, как он и собирался изначально. Перетерпеть ради Минги, ради его будущего и безопасности. На что Чимин мог рассчитывать сейчас, когда не набрался достаточной смелости, чтобы сразу ответить Тэхену холодом, и этим вынудил его надеяться? Когда разочаровался в себе и стал разочарованием для единственного человека, обладающего достаточной властью, чтобы помочь Минги?       Это провал. От начала до конца. Все, что он мог приобрести, потерялось среди двух пар глаз. Одной — абсурдно влюбленной, и другой — отныне презирающей. Поздно было оправдываться, лгать, оберегать секреты. Теперь ничего не имело значения. Чимин подвел самого главного мужчину в своей жизни — семилетнего мальчишку, которому обещал дом.       Чимин разрыдался. Унизительно и отвратительно позорно для солдата. Так, что взгляд Чонгука от неожиданности за секунду прояснился, а злоба, бурлящая внутри вулканом, рухнула куда-то в пятки, оставляя после себя лишь непрекращающийся звон в ушах.       — Он идет из-за меня. — Солдат задыхался и уже не мог остановить ни слезы, ни признание, рвущееся из груди. — Выдумал себе, что так сделает лучше. А я не могу рисковать. Не могу… Понимаете? Мне нельзя отвлекаться. Иначе Минги… — Ноги Чимина подкосились, но Чонгук вовремя опомнился и, крепко вцепившись в кожу, успел удержать того за плечи.       — Кто такой Минги? — говорить генералу удавалось с трудом. Когда юноша висел на нем, как тряпичная кукла, злость уступала место растерянности, а слабость, на этот раз точно не притворная, а искренняя до боли и до боли знакомая, резала без ножа. Вызывала чувства на грани отвращения и безусловной жалости. Чувства, которые мужчина привык испытывать к себе.       — Наверху… — Чимин сделал глубокий вдох, стараясь совладать с эмоциями, и через усилие посмотрел Чонгуку в глаза: — Наверху меня ждет ребенок. Я пообещал, что заберу его, как только появится возможность. Я пообещал. — Солдат вцепился в чужую ладонь, беззвучно умоляя о снисхождении и прося прощения за все сразу. — Я не могу подвести. Он сидит в подвале уже месяц, и если меня убьют сегодня, то Минги… погибнет тоже. Он не справится без меня. Просто не справится. Не справится… не справится…       Вот и все. Карты упали на стол, с позором обрушив вслед за собой и тщательно укрываемый от чужих глаз страх. Теперь Чимину казалось, что все окончательно доломалось. Увидев его истинное лицо и поняв, что за твердым взглядом и самоуверенной наглостью скрывалось столько слабости, Чонгук наверняка уже никогда не сможет доверять, уважать, считать Чимина достойным. С этих пор нечего ставить на кон, нечем задобрить и заслужить разрешение взять мальчика под крыло. Трезвость рассудка, которую юноша умудрялся сохранять так долго, и подготовка, над которой трясся, чтобы быстрее оказаться допущенным в город, больше ничего не стоили.       — Мне жаль, — прошептал снова, через силу.       Слезы застилали глаза. Чимин чувствовал себя таким униженным, что хотелось провалиться сквозь землю. Таким отвратительно жалким, что хотелось самому себе зарядить по лицу, но сил не было. Все, что он мог, это трястись, чувствуя, как из-за слез тело совсем перестает его слушаться.       Чимин ждал удара, ждал презрительно брошенного слова. Всего, что справедливо заслуживал. Но почему-то на лопатки опустилась ладонь, а за ней последовала вторая, и вскоре Чонгук крепко, будто в тисках, сжимал чужое дрожащее тело, не позволяя шелохнуться.       По спине толпой побежали мурашки.       «Не возненавидел, — осознанием пронеслось в голове. — Пожалел».       Чонгук не отпускал, пока тело, запертое в клетке его рук, не перестало содрогаться от рыданий. Пока последние слезы, обреченно выкатившиеся из глаз, не намочили ткань рубашки.       Выпутавшись из хватки, Чимин впервые посмотрел мягко и виновато, без присущей ему уверенности.       — Я не могу отказать Тэхену. Надеюсь, ты понимаешь, — одними уголками губ Чонгук улыбнулся. — Но и тебя отдавать на съедение уж никак не планировал. Поверь, ты далеко не самый противный из тех, кого я знаю. Да, Намджун?       Генерал обернулся и встретился глазами с полковником, уже как несколько минут не наблюдающим ни за чем, кроме мыльной оперы, развернувшейся между двумя невыносимыми по своей натуре военными. Вопрос был, разумеется, исключительно риторическим, но про себя мужчина все равно на него ответил. Мин Юнги. Чонгук не мог иметь в виду никого, кроме Юнги.       Через считаные секунды длинный коридор заполнили звуки тяжелых шагов. Солдаты, наконец закончившие завтрак, судя по эху, с минуты на минуту должны были оказаться рядом. Чонгук перевел взгляд на циферблат наручных часов и хитро оскалился.       — Две минуты, — фыркнул он. — Классика!       Догадавшись в чем дело, Намджун разочарованно закатил глаза.       — Ты должен мне пачку сигарет, умник, — хохотнул Чонгук, с удовольствием распробовав чужое поражение. — Опоздали все до единого. И не ной даже! Стоило бы радоваться, что не уговорил меня повысить ставку до вискаря. Правда, Чимин?       Генерал обернулся. Впервые за долгое время, помимо сжирающей до остатка боли, он ощущал что-то еще. По телу непередаваемо приятно растекалась легкость, а в голове, после стольких истраченных нервов, наконец хоть что-то встало на свои места. Чонгук смотрел в заплаканные глаза без прежнего раздражения, и Чимин смотрел на него в ответ почти так же. С облегчением, не выпуская когти, не защищаясь.       — Мы все решим, — тихо, но уверенно пробормотал Чонгук, следом увесисто похлопав солдата по плечу. — Только в следующий раз давай обойдемся без драм, интриг и расследований. Договорились?       Чимин без раздумий кивнул.       В поле зрения показались остальные участники предстоящей вылазки. Вместе с ними, как делал перед каждым отправлением новичков, подоспел и Сокджин. Чонгук заприметил его сразу — подполковник на фоне солдат с завидной регулярностью выделялся ростом. Сокджину же никого искать не понадобилось, взгляд генерала нашел его сам. Неожиданно теплый и весьма говорящий, он обещал новые сюрпризы.       — Сколько у нас времени? За ним ведь кто-то присматривает, верно? — снова обратился Чонгук к Чимину, оставляя подполковника в недоумении. Солдаты, ожидающие прилюдной порки за опоздание, глядели на двоих не менее растерянно.       — Мне вызвалась помочь одна женщина из убежища. Но мы договорились ровно на четыре недели, поэтому… я не уверен, что Минги все еще под ее присмотром.       — Четыре недели? — Чонгук нахмурился, высчитывая, сколько дней они потеряли. — Шесть дней. Ладно, пока не слишком критично, — соврал он так легко, что сам себе почти поверил. Однако Чимин округлил глаза в панике. Кажется, их рассчеты по дням не сошлись. — Все хорошо! — тут же спохватился генерал. — Если уж она вызвалась присмотреть, то не должна оставить ребенка до твоего прихода. Разве не так? Какая женщина смогла бы?       Чонгук надеялся приободрить, но на лице солдата расцвела лишь печальная, практически обреченная полуулыбка:       — Я заплатил ей блоком сигарет, когда те было практически нереально достать. Конечно, она вызвалась, — нервно хмыкнул Чимин. — Но если прошло шесть дней… — закончить фразу он не осмелился. Думать о том, что Минги может найтись либо при смерти, либо вовсе — бездыханным, было невыносимо.       Взгляд генерала снова метнулся к подполковнику. Ожидая дольше обычного, тот успел удивленно приподнять бровь. Время поджимало.       — Блядство, — шикнул Чонгук, все еще глядя на того в упор. Но обратился снова к Чимину: — Он хотя бы в Тэгу? — Последовал быстрый кивок. — Хорошо. Остальное — по дороге. Мне надо предупредить Сокджина.       Генерал обогнул его, как случайно возникшую на пути преграду, и двинулся в сторону столпившихся. Подошвы ботинок прогремели десять раз. Чимин считал. И лишь когда звук прервался, осмелился обернуться.       Чонгук к тому моменту уже разговаривал. С высоким мужчиной, виденным Чимином от силы пару раз за все время пребывания в убежище. Разговаривал так тихо, что, даже сосредоточенно прислушиваясь, солдат не мог разобрать ни слова. По губам подполковника ничего понять тоже не удалось. Они, как и округлившиеся глаза, не смогли дать никакой информации, кроме уже известной: речь шла, несомненно, о Минги.       От наблюдения, нарастающего гудения в ушах и волнения отвлек Намджун, окликнув по имени громко и весьма нервно. Когда их взгляды столкнулись, в руках полковник держал стопку жилетов и раздраженно стучал ногой.       — Сюда иди. Нечего уши развешивать, — рыкнул он. И добавил еще громче, обращаясь к остальным солдатам: — Быстро подошли ко мне!       Чимин послушался. Все прочие, не рискнув доводить раздраженного мужчину до белого каления, тоже.       Минутой позднее, когда жилеты были надеты, оружие — четко распределено между участниками вылазки, а плечи Намджуна сдавливали лямки рюкзака, Чонгук наконец закончил разглагольствовать. В образовавшейся тишине при достаточном желании можно было услышать, как внутри рюкзака от любого движения стучат друг о друга консервные банки. И в этой же тишине Сокджин впервые — если не за жизнь, то за годы в убежище — позволил себе выругаться матом.