Petrichor

      Временами, как бы Чимин ни прогонял те прочь, в памяти оживали картинки двухлетней давности. Кровавые и пугающие, они застывали в мыслях и не давали проходу другим — более рациональным, более полезным. Но, по правде говоря, возвращаясь назад, Чимин испытывал не только страх и горечь. Помимо них постоянно приходила и приглашала в объятия ностальгия, и юноша с радостью в нее нырял, на несколько мечтательных минут становясь прежним. Наивным студентом, зацикленным на учебе и дурном отношении своего бывшего; не знавшим и не предполагавшим даже, что в этом мире существуют вещи похуже чьих-то измен, выматывающей учебы и брани Хосока.       Как же так случилось, что жизнь, казавшаяся ранее такой сложной и непредсказуемой, на деле — именно тогда была самой понятной и простой? Теперь же, когда опасность тварей не подвергалась никаким сомнениям, сердце скучало по тем — на первый взгляд нерешаемым — проблемам, утонувшим в студенчестве.       Прошлый Чимин мог несколько ночей подряд плакать из-за неудавшихся отношений, допускать мысль об отчислении, когда учеба шла не идеально гладко, и часами обижаться на Хосока, если тот, тыча в учебник, каждого попавшегося на страницах червя нарекал именем его нерадивого парня. Новый Чимин… едва ли мог назвать себя человечным. Вернее, всячески от человечности открещивался. Чтобы не ранить себя сильнее. Если, конечно, еще было куда.       Дни в бомбоубежище меж тем текли примерно одинаково. Механизм жизни работал четко по времени, весьма исправно. Было ли так всегда? Навряд ли.       Те, кого жизнь по тем или иным причинам приводила в убежище сейчас, получали условия определенно лучше, чем те, кому не повезло оказаться в бетонных стенах ранее. Особенно в первые месяцы, когда не было ни налаженных поставок, ни мало-мальски устойчивого понимания о том, с кем предстоит иметь дело. Когда паника и надежда преобладали над разумом.       Теперь же ранним утром в столовой стабильно гремели банки с консервами, подсчитываемые ровно по количеству претендующих на них ртов. В особо хорошие дни к приевшейся кильке полагался гарнир вроде отварного картофеля или риса — зависело от того, какой грузовик с продовольствием смог добраться до убежища. На пару часов позднее, пока твари были не слишком опасны и бродили полуслепыми пятнами, Намджун вместе с новобранцами поднимался на поверхность — на территорию, огражденную тремя непрерывными заборами разной высоты.       Забор меньшей окружности был самым высоким — двенадцать метров. Его, будто одеялом, укрывал возведенный железный настил. Все вместе образовывало смотровую площадку. Два других ограждения же — восемь и шесть метров — служили своеобразной полосой препятствий для каждой самонадеянной твари.       — Не могу утверждать, что эти уроды видят вас с настила. Но вот в том, что они слышат пули и могут точно определить, откуда те летят, — будьте уверены, разбираются потрясно, — вещал Намджун в первый день занятий на поверхности. — Потому, если уж выстрелили один раз, не тормозите, стреляйте снова и снова, пока тварь не рухнет замертво. В противном случае, на поле боя, воспользовавшись лишней секундой, она с радостью оставит любого из вас без головы. Злые — они куда быстрее.       Полковник сверлил уставшие физиономии цепким взглядом, готовый, заметив малейшее отвлечение, устроить попавшемуся ленивцу сладкую жизнь. Чонгук потребовал быть строже — значит Намджун будет. И будет до тех пор, пока ни у одного в мыслях не останется работать вполсилы.       — Кстати о головах, — продолжил он, щелкнув пальцами. — Не уподобляйтесь тварям, не играйтесь с едой и не тратьте пули зазря. Один раз попали в цель — плечо, живот, да хоть колено, по барабану. На секунду она растеряна. Но всего на секунду. Повторяю, никаких промедлений, после первого попадания всегда цельтесь в голову. В носу еще успеете поковыряться, — хмыкнул он ехидно, — если выживете.       Первые два занятия прошли примерно одинаково: полковник крыл матом самых нерасторопных, изредка одобрительно кивал тем, кто старался чуть больше остальных, и постоянно оглядывался на ведущую назад в убежище дверь. Все думал, что генерал обрадует своим присутствием. Однако тот так и не явился.       К третьему занятию атмосфера заметно переменилась. Новобранцы, успевшие уяснить, что бодаться с Намджуном — себе дороже, если не из-за переполняющего желания добиться прогресса, то хотя бы из-за страха перед вышестоящим, старались усерднее. Оттого ехидства и упреки полковника сыпались на их головы реже, а похвала чаще. И сам Намджун стал терпеливее: куда спокойнее реагировал на совершаемые ошибки.       По истечении третьего занятия, Чонгука полковник уже не ждал, и когда на четвертое тот не явился снова, готовился смириться: Чимин перестал его интересовать так же быстро, как и воодушевил. Но это было странно. Оттого, что совершенно не вязалось с разгоревшимся в медовых глазах азартом в ту ночь, когда их взгляды встретились.       Действительно не вязалось. Но лишь потому, что Намджун не видел картины целиком. Топтался где-то по периметру подрамника, не пытаясь взглянуть на полотно.       Занятия с каждым последующим проходили все легче физически, но тяжелее — морально. Мишени, выставленные за заборами и изорванные пулями, за ненадобностью начали полковником игнорироваться. Теперь в ход пошло нечто посерьезнее, а именно — твари, ближе к вечеру подбирающиеся к убежищу достаточно близко, чтобы использовать их в качестве новых мишеней. На сей раз живых.       Новобранцы группами из четырех человек поднимались на настил по пристроенной к боковой части забора лестнице; прослушивали заново уже знакомый инструктаж, и, как только Намджун, приметив неподалеку одну из сонно шатающихся тварей, давал команду, — винтовки взлетали. Выстрелы раздавались один за другим, пока чудовище не падало замертво. Одному хватало четырех пуль, другому — шести. Всего раз, в конце второй недели обучения, тишина наступила после десяти залпов подряд. И Чимин, выпустивший пять пуль из этих десяти, навсегда запомнил, какой довольной может быть физиономия полковника. Впрочем, как резвая тварь, получив первое ранение и обезумевше взвыв, рванула вперед — запомнил тоже. Тоже, вероятно, навсегда.       В тот же день, спускаясь с настила, Чимин затылком чувствовал чужой взгляд. Темные глаза Намджуна преследовали все время с момента, когда юноша порадовал того меткостью и расторопностью. Теперь же внимание ощущалось более пристальным и острым. Так могла бы смотреть змея перед роковым для своей жертвы броском.       Под ботинками скрипнула последняя ступень лестницы. Юноша спрыгнул наземь.       Внизу оставалось четыре последних, еще не стрелявших новобранца. Отмучившиеся же давно спустились в убежище. Кто-то, следуя очереди, ушел приводить столовую перед обедом в порядок, кто-то — вздремнуть в свободные от дел полчаса. И Чимин сначала собирался последовать примеру вторых, но кашель Намджуна, раздавшийся намеренно громко, вынудил остановиться и обернуться.       Все-таки не показалось. Ну разумеется.       — Задержись ненадолго, — потребовал полковник, замерев на десяток ступеней выше, в то же время жестом указывая оставшимся новобранцам на лестницу. — Я проконтролирую последнюю группу и вернусь. Нужно поговорить.       Чимин удивленно округлил глаза, но все же кивнул. Под стук ботинок по лестнице, а потом под их же грохот по настилу, он машинально сделал несколько шагов в сторону, ближе к выходу, и потупил взгляд.       Вскоре наверху, вслед за громкой командой Намджуна, раздалась череда выстрелов. Юноша считал секунды, отстукивая непривычно свободной от оружия рукой ритм по бедру. За четырьмя первыми пулями почти сразу просвистели еще две. Затянулась пауза, в течение которой полковник наверняка тщетно выискивал заплутавшую — хотя бы вдалеке — тварь. Но, кажется, так и не обнаружил, потому что новой команды, как и новых выстрелов Чимин не слышал. Неясно, наступила ли она в действительности, или острота слуха, вместе с вниманием, канули в Лету, стоило глазам заприметить повреждение в заборе.       Дыра — такая, чтобы в нее с легкостью могло пролезть два пальца — напоминая рваную рану, виднелась почти в самом низу, сантиметрах в пяти от земли. Чимин, не успев задуматься о том, стоит ли, степенно двинулся ее черноте навстречу. Звала она, эта лазейка, не меньше кроличьей норы, однажды заманившей в свои сети белокурую девчушку.       Юноша опустился на колени. Коснулся осторожно, будто разорваннный металл мог обжечь пальцы, и замер. Ком в горле, наконец догнав осознание, мерзким сгустком облепил горло.       Сверху, когда ботинки упирались в настил, а все, что виднелось впереди и внизу, казалось крошечным, ряды заборов выглядели хлипкими. И может потому тварь, оголтело понесшаяся в их сторону, вызвала такой прилив страха? Но здесь… здесь, внизу, ощупывая толщину металла, Чимин уже не переживал за хлипкость заборов. Он видел и чувствовал поместившимися в отверстие пальцами, насколько всего один из них массивен. Насколько, казалось бы, неуязвим, ни для пуль, ни для чудовищ. Однако дыра была и не шла ни в какие сравнения с габаритами пули.       Не стоило сомневаться в том, что любое существо, какой бы силой ни обладало, скорее переломало бы себе все кости и проломило череп, чем справилось с этим забором.       Но.       Ведь было чудовище, которое справилось с защитой. Наверняка, оно теперь мертво, но ведь оно было. А значит — могут быть другие.       Чимин продолжал растерянно вглядываться в покореженный металл, с каждым новым допущением, вызванным животным страхом, все отчаяннее беспокоясь о том, что случится с ними, если когда-нибудь убежищем заинтересуется тварь, способная нанести ущерб сильнее. Смертоноснее. Тварь, которой невозможно сопротивляться, тем более — с ней справиться. Что будет тогда? Убежище ведь должно быть безопасно. Должно ведь? Потому что иначе…       Кашель Намджуна раздался столь внезапно, что юноша перепуганно подскочил. Зеленые глаза уставились на полковника травоядно и ожидая неминуемой казни. Намджун же, заметив встревоженность, только улыбнулся с присущим ему снисходительным ехидством.       — Заскучал? — хмыкнул он, будто бы поймал младшего братишку за просмотром порно. — И как? Понравилось пальцы совать? А я ведь говорил Чонгуку, что отсутствие женщин — большая беда нашего коллектива, но нет! Ни в какую не соглашается брать на обучение прекрасных леди.       Чимин так растерялся от смены темы, что смог выдавить только наивное «Почему?» в ответ. Полковник рассмеялся.       — Почему взрослых мужчин могут мотивировать женщины или почему Чонгук их к нам не берет?       Юноша растерянно заморгал:       — Наверное, второе.       — Все просто. Предельно просто. В отличие от нас, ему их попросту жаль, — отозвался Намджун и не сразу продолжил, вновь возвращая внимание рассматриваемому новобранцем повреждению. — Смерти мужчин он принимает проще. Мы для него вроде должников. Те, кто и так обязан пасть за здравие страны. С женщинами же… — он осекся и добавил заметно хладнокровнее: — Это для него больная тема. Зря я вообще… Забудь.       Вспоминая разговоры, свидетелем которых стал, Чимин прикусил язык. Солдаты, делясь друг с другом личным, нередко упоминали трагедию, случившуюся с генералом.       «Неудивительно, — отметил про себя. — Мало кто, потеряв главных женщин в своей жизни, захочет глазеть на смерти чужих. Тоже чьих-то дочерей, жен и матерей».       А вслух, пользуясь возможностью соскочить с темы, о заведении которой полковник уже успел пожалеть, кивнув на дыру, спросил:       — Давно это здесь?       — Чуть дольше, чем ты. Но пока, увы, нечем заделать, — рухнуло в ответ. — Это наше местное «окно в Европу». Только не в Европу и не окно. — Один уголок губ мужчины странно дернулся. Будто хотел показать, что Намджуна забавляет сказанное. Но у него не вышло. На лице читалось беспокойство.       — Это ведь… тварь сделала?..       — Она самая. Вообще, самый высокий забор — самый же и крепкий, но бывают твари вроде этой. — Мужчина презрительно цокнул, покосившись на новобранца: — Таких не остановит нихрена. Ни первый, ни второй забор. Ни третий. И это, собственно, одна из причин, почему наверху всегда кто-то находится. День или ночь — подобным ей ублюдинам фиолетово. Они не слепнут днем. Слышат тоже, суки, отменно.       — И много таких? — Чимин напрягся сильнее прежнего.       — Наглухо пришибленных, имеешь в виду? — презрительно бросил Намджун. — Немного. По крайней мере, пока что. Но, понимаешь ли, лучше считать таковой каждую вторую, чем надеяться на авось. Это не шашки. — Полковник наткнулся на непонимающий взгляд новобранца, ожидавшего пояснения. — Это я к тому, что особо сильные чернорожие не будут нам уступать. Даже если ты их о-очень хорошо попросишь.       Чимин не нашелся ни с ответом, ни с дополнительными вопросами. Полковник рассказал все, о чем бы знать не хотелось, но требовалось. Даже если теперь убежище переставало казаться безопасным.       Продолжая сверлить взглядом повреждение, которое по правде, от столь пристального внимания могло бы уже смущенно раскраснеться, он вдруг вспомнил:       — Вы хотели о чем-то со мной поговорить, полковник.       — Хотел. Но для этого нам придется снова вернуться наверх. — Он глянул на циферблат своих наручных часов. — И поживее бы. Если не желаем остаться голодными.