Petrichor

      Небо в течение пары часов должна была укрыть в своей беспроглядной пасти темнота. А это значило, что вскоре вечерний караул сменится ночным и куда менее метафоричные пасти снова приступят к голодным завываниям. Но здесь, в убежище, и зарождающаяся вне стен чернота, и опасность, идущая с ней рука об руку, не имели большого значения. Здесь, среди коридоров, переговаривающихся за ужином солдат в столовой, гудений ламп и беспорядочных мыслей, даже самое ближайшее будущее не имело значения. До тех пор, пока не придется с ним столкнуться, оно, это будущее, не существовало вовсе.       «Сейчас» правило балом, от него же зависело все остальное: как скоро прекратятся разговоры, как скоро потухнут лампы, как скоро насытившиеся рты начнут сонно зевать, а мысли, устав разгораться, потухнут. Тогда для всех, кроме охраняющих убежище солдат, на целую ночь исчезнет и время, и приуроченные к нему тревоги. Останется лишь покой — бесценная роскошь настоящего, в котором страх, злость и тоска давно подмяли все остальные чувства под себя.       Чимин сидел в крошечной импровизированной кухне за столом, чей внешний вид оставлял желать лучшего. Сколотые углы обнажали бледно-рыжие скопления опилок, и они, нисколько не жалея ткань, постоянно цеплялись за рукава замызганной футболки. В ладонях ютилась облезлая, давно потерявшая свой прежний нарядный вид кружка с Микки-Маусом, на глубине которой плавали остатки чайной заварки. Если подумать, и этот стол, и эта футболка с кружкой, и сам Чимин друг другу отлично подходили. Держащиеся из последних сил, пожеванные жизнью, но… если бы кто-нибудь попросил привести синонимы к слову «покой», Чимин в первую очередь подумал бы о них. Не о пустых коридорах сна, а о вещах, никак не связанных с войной; не знающих ни о физической боли, ни о боли моральной. Простых, молчаливых, беззаботных. Не хватало только смеха отца да причитаний матери.       С потолка свисала еле заметная лампочка, играющая с гостем кухни в «жмурки» своими лишенными темпа, раздражающими перемигиваниями. Но юноша не жаловался. Попросту не осмелился бы, потому что, когда она гасла, — за это он был несказанно благодарен — удавалось полноценно насладиться одиночеством, забыть о вечной спешке, несмолкаемом рокоте чужих голосов и обстоятельствах, с которыми пришлось свыкнуться. Выходило даже наречь происходящее сном. Дурным для всех сразу, лишенным гарантий и надежд, но все же сном.       Жаль, что постоянно обманываться не выходило. Рано или поздно в красочность визуализируемого прошлого врывались шаги за дверью, чей-то натянутый смех. Или же лампочка. Все та же дурацкая, неопределившаяся лампочка над головой.       Чимину еще полчаса назад стоило подняться с места и проследовать, как все прочие солдаты, в столовую. Но этим вечером особенно сильно хотелось забиться в угол, подальше от остальных. Выбрать один крошечный раздражитель под потолком, вместо того чтобы тонуть под прожигающими взглядами десятков раздражителей ему подобных. Общество лампочки, не способной трепаться, язвительно гоготать и распускать сплетни, как ни посмотри, было приятнее.       Мужчины в убежище, не такие омерзительно жестокие, как школьные задиры, — те занимали первенство в оригинальности издевательств — все же оставались людьми. Людьми, которые не переросли ни зависть, ни желание самоутвердиться, ни злобу. «Смазливая дырка генерала» или «генеральская подстилка» — вот, как они Чимина окрестили. Унизительно, но терпимо. Правда иногда ехидные намеки и несдержанные описания того, где и сколько раз Чонгук дырявил ему зад, начинали кипятить до вздувающихся на шее вен. Надоедало изображать глухоту и прятать глаза, чтобы не сталкиваться с гогочущими дебилами взглядами. Тогда Чимин, переполнившись ненавистью и многозначительно косясь на полковника, караулящего у выхода, покидал столовую.       Рукоприкладство не приветствовалось, нытье вышестоящим о том, как тебя несправедливо обижают, — тоже. Но иногда Чимину так и хотелось рявкнуть на Намджуна, чтобы тот хоть раз угомонил бесноватых шакалов. Хотелось, но внутри сидело четкое понимание: полковник не вмешается. В его обязанности могло входить что угодно, но точно не контроль за тем, чтобы взрослые мужики не обзывались, как дети малые. Всего единожды он, упомянув о происходящем, посоветовал Чимину игнорировать. Но игнорировать получалось хреново: может, потому что отсутствие реакции задевало чужое эго, оттого же — сильнее распаляло. И в результате Чимин продолжал склабиться, как следствие, продолжал как бы случайно получать локтем в грудь и именно его вилка — совпадение-то какое! — продолжала лететь на пол.       «Спасибо, что приучил к дерьму, милый, — все чаще вспоминал он бывшего. — Не будь в моей жизни такого урода, как ты, может, сейчас я бы уже разревелся».       Все это было смешно на самом деле. Эти смелость и наглость, от которых не оставалось и крупицы, стоило Чонгуку зайти в столовую. Он редко обедал в одно время с солдатами, но часто заходил переговорить с полковником. И как только солдатам его фигура оказывалась видна в проеме, вилка почему-то переставала падать; локтем в грудь, пока Чонгук не выйдет вон, Чимин отчего-то больше не получал, рты волшебным образом закрывались, а взгляды упирались в поверхность стола. Очень жаль. Пожалуй, Чимин бы не отказался посчитать этажи мата, которые может настроить генерал, если хоть раз услышит, как единственного приглянувшегося ему новобранца кличут «генеральской подстилкой».       Чонгук оставался тем, кто не смотрел на юношу со знакомой многим надменностью, не насмехался. И поначалу принятие генерала казалось своеобразным якорем — заземляло и не позволяло гневу, которого внутри было немерено, снести все на своем пути. Изучающий взгляд на фоне роя таких же острых, но завистливых и презрительных, виделся сладким, почти приторным. Ощущался островком человечности и поддержки. Ни разу не высказанной с ночи знакомства, но ощутимой сердцем. Пока хотя бы один человек не видел в нем врага — Чимин крепился.       Но все есть лекарство и все есть яд. И оттого, что генерал, на контрасте с остальными, заочно считался первым, незаметно для юноши и, наверное, для себя самого — стал вторым.       Чимин начал задыхаться. Сначала по чуть-чуть, словно задерживал дыхание на большее время, чем мог осилить. Постепенно сильнее и сильнее, пока не почувствовал, как тонет. Когда бы юноша ни поднимал глаза — генерал был рядом. Его не интересовали разговоры, не мучили недовольства. Он просто наблюдал. Постоянно. И, вероятно, совсем не замечал, что Чимин при каждом его появлении в столовой или в коридоре вздрагивал. Быть может, стоило гордиться такой внимательностью к своей персоне? Кому-то из озлобленных солдат наверняка бы польстило. Но гордости не было. Только стремительно развивающаяся паранойя ото дня ко дню точила ножи.       Потому, когда сутками ранее Намджун обратился к нему с предложением на пару часов перенять караул — чтобы и дело полезное сделать, и потренировать меткость на ночных, более проворных тварях — Чимин с радостью согласился. Уж там, наверху, они с Чонгуком точно никак не могли пересечься.       Время в присутствии полковника показалось раем. Мужчина четыре раза в час поднимался на настил, чтобы проверить обстановку за стенами, а больше не тревожил, оставляя в одиночестве (если, конечно, не считать компанию тварей, которых приходилось и приветствовать, и провожать пулями в голову). А по завершении своего маленького эксперимента с новичком одарил того похвалой и без лишних послесловий отпустил спать, передавая ответственность двум другим солдатам.       Чимин правда, вкусив свободы, куда больше, чем отправиться отдыхать, хотел попросить пустить его наверх и на следующий день, но не решился. Если бы Намджун согласился, какова вероятность, что Чонгук, прознав про эти его незапланированные караулы, не стал бы поджидать и там, наверху? Одной мысли хватило, чтобы нахмуриться и спуститься в убежище ни с чем. Лучше пока оставлять возможность для маневра и прятаться с умом.       Юноша не понял, как рассмеялся. Каков же бред! Не спать ночами лишь ради того, чтобы отдохнуть от контроля? Завистливым крысам такое и не снилось. С другой стороны, теперь он и без всякого караула, жертвуя положенным ужином, сидел в крошечной кухоньке вместо того, чтобы есть со всеми. И все по той же причине. Отсутствие сна или голод… что быстрее истощит тело? Можно было бы устроить уморительный протест, или начать играть с Чонгуком в прятки. «Если найдешь, можешь смотреть на меня в упор десять минут, не встречая никакого сопротивления». Вот же ж раздолье!       — Глупость, — буркнул Чимин, останавливая разыгравшееся воображение. Осоловелой игре в прятки, которое оно рисовало, явно не было места в бомбоубежище.       Но Минги бы понравилось.       Мысли о мальчишке мгновенно согнали улыбку с лица. Верно, Чимин должен думать не о приставучести Чонгука, а о мальчике, ради которого он жил последние два года. Если ради его безопасности нужно терпеть, терпеть и еще раз терпеть — Чимин потерпит. Не самая высокая цена. Далеко не самая высокая, если подумать.       Размышления о реалиях ближайшего времени и последующих за ним лет погрузили в свой омут достаточно, чтобы юноша не услышал, как скрипнула дверь. Потому не дернулся вплоть до момента, пока знакомый тяжелый взгляд не просверлил в спине пару-тройку отверстий.       Для Чонгука чужое молчание не стало достаточной причиной, чтобы оставить Чимина в покое. Напротив, мужчина заметно забеспокоился, не найдя ни на одной из скамеек в столовой потуплено глядящих зеленых глаз, и был настроен решительно в выяснении причины такого поведения.       — Генерал, что вы здесь… — Юноша подскочил как ошпаренный, подсознательно чувствуя, что стало причиной визита. — Как вы…       «Как вы меня, черт подери, опять нашли?»       — Все думал, где же приземлился наш орел, — усмехнувшись, бросил Чонгук, присаживаясь с другой стороны стола. И кивнул все еще стоящему на ногах Чимину: — Садись.       Тот медленно опустился на стул, готовый в очередной раз быть разобранным на атомы. И генерал, как и прежде, не стал разочаровывать:       — Солдаты ужинают не здесь. Знаешь ведь? — раздалось с иронией. Чонгук прокашлялся и замолк, испытующе всматриваясь в чужие глаза.       — Я не голоден, — немедленно соврал юноша, награждая гостя сердитым, полным нежелания поддерживать диалог взглядом. Но мужчина понял его по-своему.       — Достают, да?       — Разве есть повод? — Брови Чимина показательно удивленно поползли вверх.       Не сработало.       — А то ты не знаешь, — фыркнул Чонгук.       Чимин с трудом сдержался от окончательно разоблачающего его вопроса. Если мужчину интересовал прибившийся к новобранцу статус генеральской подстилки, то обсуждать это — последнее, чего бы хотелось. Уже наслушался. Еще один раз станет смертельным.       — Как интересно, — меж тем продолжил Чонгук, не разрывая зрительного контакта: — Выходит, все мерзости доходят лишь до меня одного?       — Будь так, ваша репутация бы подпортилась. Люди делятся подобным только если знают, что их поддержат, — грубее, чем планировал, выдохнул Чимин. Но тут же исправился: — Вы не похожи на того, кто интересуется слухами. Так что исключено.       — Исключено… — прожевал он слово задумчиво и, сверкая глазами, уточнил: — То, что моя репутация может пасть еще ниже?       — Нет. То, что мерзости доходят только до вас.       — Так и знал, что ты в курсе, — голос наполнился сожалением: — А вот я узнал только сегодня. Мне жаль, что мое уважение стало причиной подобного… — Чонгук затих, пытаясь подобрать нужное слово.       — Абсурда? — подсказал Чимин.       Уголок чужих губ дрогнул, выражая омраченное обстоятельствами согласие.       — Неужели ни с кем не удалось сдружиться? В компании было бы проще противостоять моральным уродам. Я не прав?       Этот диалог начинал злить юношу все больше. Какого черта они на полном серьезе обсуждают одиночество Чимина, сидя под толщей земли, в крошке-кухне? Может быть, генерал предложит еще и ободряющую песенку про дружбу спеть, чтобы наверняка?       Рядом с Чонгуком он переставал чувствовать себя мужчиной. Солдатом. Ему как будто отрубали хер, повязывали на волосах бантики и учили отвечать мальчикам-хулиганам из соседнего двора. Да не кулаками, а мягкой девичьей силой — слезами.       Жаль, что Чонгук этих последовательных попыток обращения другого — в евнуха за собой упрямо не замечал.       — Генерал. Зачем вам это нужно? — Чимин утомленно вздохнул, направляя взгляд к прилипшим на стенках кружки чаинкам. — Дрянь, которая многими распространяется, никак не касается лично меня. Не касается и вас. То же самое насчет дружбы. Почему вас это волнует? — Вежливость он растерял в предыдущих вымученных ответах. Теперь говорил строже, будто и вовсе забыл, кто перед ним сидит.       Чонгук удивленно приподнял одну бровь, но с ответом спешить не стал. Новобранец, судя по раздражению в зелени его глаз, рисковал наговорить опасно лишнего. И мешать генерал ни в коем случае не собирался.       — Я устал от людей, — продолжил юноша. — Я жил в их окружении последние два года, едва ли не на головах друг у друга сидели. Мало кто из них был приятным, поверьте. И потому меня невозможно задеть. Практически невозможно. А если все-таки найдется человек, которому вправду удастся меня ранить, я обязательно вам сообщу. До тех пор: переставайте интересоваться сплетнями. Они бессмысленны и забирают много сил. — Наблюдая за тем, как суровеет лицо напротив, Чимин хотел остановиться. Но не сдержался и добавил к прочему: — Точно так же, как и постоянный контроль, о котором никто не просил. Я хотел быть солдатом, а не маленькой девочкой, которой подтирают сопли. И вы, честно признаюсь, последний, от кого я этого ожидал.       — Меня и не интересуют сплетни. — Чонгука задело, было видно невооруженным глазом. А когда он сидел так близко, разве что слепой не смог бы почувствовать закипающую внутри него злость. — Но интересовало то, как ты на них реагируешь. А когда Намджун сказал, где можно тебя найти, я сделал вывод: раз прячешься ото всех, значит реагируешь достаточно. Мысли я не читаю. Ничьи. Если моя забота неприятна, ты мог сказать об этом раньше. До того, как осмелился разговаривать со мной в таком тоне. Поверь, я тоже не из тех, кто будет биться башкой об стену из-за мелочи. А твое неприятие, Чимин, хорошенько уясни, и есть мелочь в сравнении с тем, что я пережил и с чем живу.       Выдавленная улыбка была похожа на оскал. На лице тем временем читалась исполненная на расстроенном инструменте симфония из эмоций. Скрипучая, режущая слух грязными нотами. Но честная в своей ярости.       — Надеюсь, теперь ты доволен. Никакого контроля. Можешь свободно жалеть себя дальше и с упоением слушать, как свиньи, не стоящие твоего ногтя, окунают тебя в грязь. Я бы мог помочь. И помог бы. Но больше не хочу. — Кадык генерала шелохнулся, избавляя горло от скопившейся слюны. Наглость, изначально принятая за добрый знак, уже не казалась такой привлекательной, а располагающая к уважению гордость — перетекла в раздражающее самодовольство.       Чонгук отличался своим неравнодушием к поспешным выводам, но признать, что самый желанный вывод из всех оказался неверным, не больше чем тончайшей оболочкой его собственных надежд, не было сил.       Мужчина поднялся, не желая ни одной лишней секунды проводить в душной комнатушке, от царапающих внутри чувств ставшей настоящим пеклом. Чимину хотелось врезать. Вероятно, такое отношение его бы устроило и не утомило? Еще одна такая выходка — и Чонгук позволит этому случиться. Кулаки, как правило, отрезвляли быстрее слов.       Но голос юноши остановил его почти у самой двери. Казалось, прошло не больше минуты, но прозвенел в напряженной тишине тот почти шепотом. На удивление сожалеющим:       — Я благодарен за то, что вы отметили мой потенциал, — проговорил он, вновь позволяя взглядам схлестнуться. Сбитые с толку, растерянные, они выглядели комично на фоне произошедшего. — Но я прошу вас. Пожалуйста. Не ищите во мне друга, генерал. Я здесь совсем не для этого.       Кулаки, мгновение назад готовые врезать, вдруг расслабились. Все еще сжимая челюсть от несправедливости выдвинутых в его сторону претензий, Чонгук почувствовал странное, совершенно неуместное желание извиниться. Только не понял почему и за что, даже в теории, мог бы это сделать. Потому озвучил единственное, что крутилось на языке без перебоя с тех пор, как первая инъекция разочарования пронзила разум.       — Я думал, что мы похожи. — Если бы Намджун стоял здесь, если бы только слышал их перепалку собственными ушами… Но Намджуна не было, и слова застревали в глотке, взрезая путь с отчаянным трудом. Генерал пристальнее всмотрелся в зелень глаз: — Видимо, нет.       — Мы похожи, — не думая ни секунды, отозвался Чимин. — В том, что вы, как и я, предпочитаете не открывать душу первым встречным. Только неясно… отчего презираете это во мне?       — Презираю? — Чонгук нехотя распробовал свежее в стенах этой комнаты, но вместе с тем такое гнилое слово. — Да что ты знаешь о презрении?       — Достаточно, — было ответом. — Генерал, — обратился он снова, еще спокойнее. — Часто ли вы встречали людей, которым удавалось усидеть на двух стульях?       Мужчина промолчал.       — И я нечасто, — согласился Чимин с неозвученным. — Так как же вы предполагали, что я налажу отношения с новобранцами, если своим особым отношением ко мне каждый день даете тем повод злиться? На меня, на себя самого… Вы не замечали противоречий в выбранной вами тактике?       Чонгук снова напрягся, оценивая окончательно вернувшуюся на юное лицо сдержанность. Из-за того — даже если сильно постараться — невозможно было понять, насколько искренне тот спрашивал. И непонятно было: из желания обрубить корни конфликта или же, напротив, уколоть, указав на чужую глупость?       Генерал молчал. Чимин не торопился продолжать разговор — или упреки? — тоже. И потому наэлектризованные ожиданием тела не сразу услышали шаги, раздавшиеся из коридора. Не услышали и как лязгнула железная дверь, запуская в крошечную комнатушку еще одного свидетеля их перепалки.       Чимин не счел нужным взглянуть вошедшему в глаза и передал все внимание раздражающим своей безмятежностью остаткам чая. Кто бы ни пришел, он — за Чонгуком.       — Генерал, Намджун и Сокджин ожидают в вашем кабинете уже полчаса. Вы подойдете? — Голос показался отдаленно знакомым.       — Скажи, что я буду через двадцать минут. — Чонгук не сводил глаз с чужой макушки, опущенной так низко к кружке, будто Чимин надеялся сжаться до ее размеров и слиться в единое целое.       — Прошу прощения, но…       — Я сейчас занят, Тэхен. Но я подойду. Пусть покурят, поплотнее набьют животы. Что угодно. Просто дайте мне время.       Чимин ощутил то, как недовольный взгляд вошедшего юркнул в сторону, оценивая обстановку. Юноша даже не сомневался в том, что так называемому Тэхену обработать происходящее между ними с генералом покажется задачей весьма затруднительной. А Чонгук тем временем молчал.       — Генерал… — вновь несмело начал Тэхен. И Чимин не выдержал. В этой комнате, спрятавшись от чужих разговоров и внимания, он надеялся побыть один. К чему же это привело? К тому, что теперь уже двое мужчин занимают его время и тратят нервы.       — Мы закончили. — Он поднял голову и твердо уставился на Чонгука, во взгляде которого дрожало очевидное раздражение, сначала приоткрытое неприступностью Чимина, а теперь распаленное надоедливостью Тэхена. Беглый взгляд юноши, все же не удержавшись, заинтересованно скользнул на вошедшего. И уже готов был упасть обратно, вниз, когда чужие глаза шокировано округлились.       Тэхен посмотрел на него так, будто увидел призрака. И что-то в этом взгляде пугало, нещадно рвало швы глубоких ран. Тэхен посмотрел так, что Чимин на секунду и правда задумался, может ли быть мертв. Но то был не страх. То была радость, смешанная с отчаянием и болью утраты, которым нельзя было найти объяснения, пока чужие губы не исказила искренняя, непередаваемо чистая тень улыбки. Ужасно знакомая. Ужасно пьяная.       — Ты жив, — полушепотом сорвалось с губ Тэхена прежде, чем он успел себя остановить. Невероятное облегчение отразилось на лице мужчины, а голос, еще минуту назад лишенный всяких чувств, наполнился нежностью до краев.       Что-то в памяти звонко разбилось, обнажая чудовищное событие майской ночи. Чимин, к своему ужасу, нашел в глазах напротив осколки розовых очков, поранивших в тот день с особой жестокостью, и разглядел потерявшуюся в хрусталиках глаз жажду. Однако, к своему сожалению, не мог ответить на нежность чем-то кроме удивления и печали.       Тэхен. Так вот, как звали мужчину, окружившего Чимина лаской и обожанием за пару часов до момента, когда их прежние жизни навечно застыли в капсуле времени, а жуткая реальность накрыла с головой.       Тэхен, не стыдясь, пожирал чужие черты взглядом. Юноша выглядел иначе. Сильно осунувшееся лицо, усталый вид, ярко выраженные мешки под глазами. Волосы, когда-то очаровавшие своим огненно-рыжим блеском и отпущенные до плеч, теперь были черны и заметно короче подстрижены. Но глаза Тэхен, несмотря на все изменения в теле, не мог не узнать. Изумрудные, они не раз снились ему ночами.       Страшный секрет мужчины, единственный секрет, отдающий болью в самое сердце, оказался жив. Спустя два года никак не прекращающихся всполохов воспоминаний сидел прямо перед ним. И смотрел так, будто увидел смерть.       Чонгук недоумевающе переводил взгляд от Тэхена к Чимину. Прежнее раздражение генерала отошло на второй план, сменившись встревоженным непониманием.       — Вы знакомы? — задал он вопрос беззлобно, но как-то слишком недоверчиво.       — Были. Недолго, — прошелестел Чимин.       Чонгук впервые видел его таким слабым. По-детски слабым и открытым, как книга, жаждущая, чтобы ее прочитали, но вместе с тем колкость зеленых глаз намекала — не все так просто, дышала в лицо разъяренным зверем. Генерал не понимал ни как реагировать, ни как расценивать разряд тока, неумолимо разрастающийся между ними.       — Недолго, — повторил Тэхен зачарованно. — Но я тебя искал.       Было заметно, как Чимину не нравится такая откровенность. Он весь напрягся, зло уставившись на Чонгука, наблюдающего за ним и будто уличающего в слабости. Последнее, чего юноша хотел — быть слабым перед генералом после напряженного разговора. Если солдаты в отряде говорили правду, Чонгук презирал слабых не меньше чудовищ.       — Ничего сверхсекретного. Просто один раз выпили в клубе перед тем, как все началось, — невозмутимо выдавил юноша, обращаясь к генералу.       «Бесконечно целовались и ластились друг к другу, жадные до чужой нежности. Раздевали друг друга глазами и дрожали от нетерпения и предвкушения ночи, полной недвусмысленных криков».       — Он был со мной, когда появилась одна из первых тварей.       «Он вместе со мной видел, как чудовище надругалось над головой и разорвало мужчину на части. Он обнимал и утешал после случившегося, в черноте ночи держал дрожащие руки и целовал пальцы, уверяя, что все наладится».       — И больше мы не встречались.       Тэхен смерил Чимина понимающим взглядом. Быть может, испуганный тем, как Чонгук мог бы отреагировать на их легкомысленную связь, быть может, потому что знал, как он отреагирует. В любом случае Тэхен счел нужным не исправлять сказанных слов. И Чимин был за то сильно благодарен.       Генерал по-прежнему молчал. Ни одна эмоция не искажала его лицо, и только Богу было известно, о чем мужчина думал. Так или иначе, странное чувство все же охватило сердце, заподозрившее ложь, но до конца Чонгук не мог разобраться, в чем именно ложь заключалась. Ранее медливший, теперь он желал поскорее избавить себя от чужих недоговоренностей и скелетов в шкафу.       — Меня ждут, — строго и совершенно неуместно напомнил он. — Тэхен, нам пора.       Чужой взгляд ожил не сразу. Тэхен посмотрел на генерала вопросительно. Смешанное с шоком, огорчение в чужих глазах выглядело таким знакомым и таким искренним, что, к своему ужасу, Чонгук узнал в этих чувствах свои.       Генерал медленно развернулся на пятках, делая шаг в сторону двери. Тэхен, проследив за ним, нехотя подчинился. Чимин же, сгорая от беспокойства, поочередно наблюдал за движениями обоих мужчин. И смог позволить себе облегченно выдохнуть лишь тогда, когда те, наконец, покинули комнату.       Похоже, прошлое не было намерено его отпускать. По крайней мере, до конца. По крайней мере, сегодня.

***

      Кабинет встретил Чонгука тишиной, треском лампы над головой и двумя испытующими взглядами: полковника и подполковника.       Намджун быстро собрался, теряя расслабленность позы, и негромко кашлянул прежде, чем поздороваться. Лицо Сокджина же, как и положение его тела, не претерпело никаких изменений — он, явно не рассчитывая, что встреча затянется, выбрал не располагающий для отдыха стул и оттого сидел ровно.       — Добрый вечер, генерал, — поздоровался он следом за Намджуном.       Чонгук кивнул обоим разом и проследовал к окну, усаживаясь на место.       — Предполагаю, что речь пойдет о следующей вылазке, — перешел он к делу, разглядывая стопку листов, удерживаемых в руках Сокджина. — Есть кандидаты?       — Есть. — Крупные руки подтолкнули листы вперед, призывая взглянуть. — И не только. Мы посоветовались с Намджуном в этом вопросе, но в целом… наши мнения сходятся.       — Я весь внимание.       Локти Сокджина опустились на стол, пальцы переплелись, собираясь в замок.       — Я не силен в подготовке новичков и обычно не позволяю себе вмешиваться. Но в этот раз, со слов Намджуна, разумеется, ситуация складывается хуже, чем в предыдущие. Новобранцев больше, чем обычно. И, как бы усердно Намджун ни работал, достичь тех же результатов, какие мы получали в течение того же времени раньше, намного сложнее. Не хочу приуменьшать ничьи старания, но может быть довольно рискованно брать с собой восемнадцать или двадцать человек, с тем учетом, что сегодня я услышал от него ровно пять имен новобранцев, которые к этому готовы. Количество влияет на качество. Это неизменно и в контексте обучения, и когда речь заходит об ответственности.       Подполковник говорил медленно и ровно, совершенно не вкладывая эмоций. С тех пор, как на его плечи легли обязанности начальника штаба, мужчина будто задеревенел. Понимал — но не чувствовал, беспокоился — но не за жизни, а за неутешительность отчетов, которые приходилось регулярно отправлять начальству. Особенно в случае больших потерь.       — Что ты предлагаешь?       — Сократить численность отряда. Если не в два, то хотя бы в полтора раза. Иначе вылазка становится слишком рискованной.       — Десять человек? Таков максимум? — Чонгук нахмурился. — Есть ли смысл вести так мало? Без нас и того восемь. Будет ли в этом толк?       — За итоговые результаты не ручаюсь. Вылазка, разумеется, не будет такой эффективной. Но и выводить за стены неумех — абсурд. Все же лучше потратить чуть больше времени на подготовку, чем похоронить стольких потенциально полезных солдат. Разве нет? Чужие ошибки могут стоить жизни и вам обоим. — Сокджин усмехнулся и, сверкнув глазами, иронично добавил: — Осудите, если скажу, что у меня нет ни малейшего желания находить подход к другому генералу? Чонгук, я и к вам еле привык. Не переживу такой утраты. Все эти смены руководства мне не по душе…       — Спасибо, что обо мне побеспокоился, — беззлобно фыркнул Намджун, приподняв уголок губ.       — Ох, по тебе я и вовсе буду рыдать днями напролет! — наигранно бросил Сокджин и, одарив полковника смешливым взглядом, вернул внимание Чонгуку: — Так что мы на этот счет думаем?       Генерал промолчал, подцепил верхний в стопке листок и, крепко сдавив тот пальцами, бегло просмотрел имена солдат, предложенных к ближайшей вылазке. Перед половиной имен красовались знаки вопроса, пять из двадцати были жирно подчеркнуты ручкой. Нетрудно догадаться, что выделили наиболее подготовленных. Среди них на глаза неизменно бросалось одно-единственное. «Пак Чимин». Чонгук вернулся к этим восьми буквам раз десять прежде, чем отложил первый листок, переходя к следующим.       На втором, третьем и четвертом разместились сравнительные характеристики. Их мужчина читал уже более сосредоточенно. Отмечались устойчивость в стрессовых ситуациях, усвоенные теоретические навыки, меткость и скорость принимаемых решений. К подобной систематизации, больше подходящей компьютерной игре, Намджун прибегал нечасто. Лишь когда действительно сомневался.       — Все действительно так хреново? — Генерал оторвался от изучения и в упор уставился на полковника.       Намджун пожал плечами:       — Я сделал все, что мог, — признался он, не задумываясь. — Но брать некоторых из них сейчас — самоубийство. Оно нам надо? — Взгляд Чонгука обратился укоризненным, и полковник поспешил добавить: — Я доведу до идеала каждого, не сомневайся. Но времени нужно больше. Один раз. Всего один раз ведь можно потянуть резину? Джихун поймет, и мы целее будем.       — Джихун? — Чонгук фыркнул. Имя вышестоящего резануло по ушам. — Много ли ты с ним разговаривал, что так уверен? Он до сих пор считает, что мы тут херней маемся. А тут я вдруг к нему с такой новостью. «О, господин Джихун, у нас солдатики бракованные, можно мы с ними еще чуть-чуть посюсюкаемся?»       — Навряд ли это только наша проблема, — справедливо заметил Сокджин. — Нормальные давно поумирали. Работаем с тем, что есть. И, да, как бы противоречиво ни звучало, бережем. Потому что, если перемрут и эти, придется крыс тренировать. Понравится ему?       — Я не знаю, что ему вообще может понравиться! — рявкнул генерал и сцепил зубы. — Этот хрен из тех, кто мать родную воевать отправит, лишь бы самому по башке не прилетело.       Подполковник прикусил язык и быстро переглянулся с Намджуном. Тот сидел чернее тучи и, судя по отстраненному лицу, просматривал какие-то свои, не менее гнетущие флэшбеки.       — Слушайте, — начал Сокджин снова, когда пауза затянулась на добрые две минуты. — Давайте сначала предложим этот вариант. Он действительно самый что ни на есть подходящий. Меньше рисков, больше пользы. Если совсем никак — могу договориться со своими подопечными. Пара-тройка добровольцев найдется.       — Хреновая идея. У твоих вылазка через день после наших. Если кто-то погибнет, твои ряды сократятся. Что нам тоже не на руку, — буркнул Намджун. — Огребем еще и за то, что солдат высокой боевой подготовки запрягли возиться с новичками.       — Джихун слюной изойдется.       — Тогда я не знаю, что предложить. — Сокджин сдался. — Как ни поступи, все плохо. То одно, то другое… — выдохнул. И добавил уже страдальчески, растеряв остатки дипломатии: — Черт бы побрал! Курить после таких разговоров хочется просто адово.       — День такой, — хмыкнул Чонгук, доставая из верхнего ящика последнюю, полупустую пачку сигарет. — Как будто все коллективно решили испытать мои нервы.       Последнее он кинул куда-то в стол, не рассчитывая, что кто-нибудь вообще услышит. Но услышали все. Полковник и подполковник снова переглянулись, не решаясь спрашивать о причинах. И, на свое счастье, молчанием заслужили каждый по сигарете.       — Я свяжусь с Джихуном, — заключил генерал, откидываясь на стуле и делая первую, блаженно горькую затяжку. — Не исключаю, что он пошлет меня нахуй, конечно. Но свяжусь.

***

      Чимин впервые за две недели, прошедшие с его прибытия в бомбоубежище, не мог сомкнуть глаз. Обычно утомленный донельзя тренировками и обучением, мозг отключал сознание, стоило голове опуститься на матрас. В этот день все было иначе. И как бы Чимин ни хотел отрицать, причиной тому был один-единственный мужчина, которого юноша не намеревался и не надеялся даже увидеть когда-нибудь снова.       Но он объявился и, более того, был тут всегда, с Чимином под одной крышей. Это сводило с ума. Каков был шанс, что он останется жив? Или шанс того, что сам юноша уцелеет? Два года… Помимо подвалов, улиц и смерти, целая вечность разделяла их. И вот так просто жизнь, веселясь, соединила снова.       Тэхен оставил после себя нежность в равной пропорции со страхом, навсегда связавшим их души. Разве что Чимин спустя два года помнил лишь страх, забыв об остальном. Глаза же Тэхена страха не показывали. Глаза Тэхена смотрели с такой любовью и благодарностью, которые не могли не пугать.       Если Тэхен рассчитывал, что Чимин упадет в его объятия после стольких горестей, свалившихся сверху и придавивших плитой, то юноше нечем его было порадовать. Мужчина остался призраком в его прошлом, и Чимин не хотел и не мог ничего менять. Какой толк развивать в груди эту замершую во времени симпатию в мире, способном в любой момент отнять все? Это казалось чем-то диким. Привязываться, чтобы потерять. Ни за что.       И все-таки внутри что-то сжималось. Тэхен, как единственное светлое, что осталось из прошлой жизни, претендовал своим взглядом на движение литосферных плит. Чимин чувствовал трепет, который находил неуместным в нынешних обстоятельствах. Чудовища наполняли планету, множась чернотой ужасающе быстро, и стоило думать… правильнее было думать о том, как истребить их, как навсегда решить проблему и вернуть людям свободу. И Чимин думал. Но где-то на периферии чужие глаза разбивали сердце.       Неожиданный стук в дверь отвлек юношу от насущных мыслей. Солдат вопросительно оглядел матрасы девяти новобранцев, ночующих с ним в комнате. Ни один из них не дернулся. Ни один из них не ждал гостей.       Чимин на цыпочках подошел к двери, слегка приоткрыв ее, чтобы не создавать сильного шума. Отвратительно смазанные петли вечно подводили в самый неподходящий момент. Лицо опалило, пробравшись через небольшую щель, дыхание, такое теплое, нетерпеливое и, к ужасу, знакомое. Чимин торопливо вынырнул за дверь, утопая ногами в темноте ночного коридора.       — Тэхен! Что ты здесь делаешь? — раздраженно выпалил юноша, как только дверь за ним закрылась.       — Пришел увидеть тебя. — Чужой грубый тон нисколько не охладил нежность мужского голоса. — Не рад?       — Тэхен, нам не стоит… понимаешь? Все сильно изменилось. Чонгук, если узнает…       — Что же он сделает? Отчитает? Удалит тебя из отряда? Брось, мы же…       — Тэхен, — Чимин повысил голос. — Никаких «нас» не существует. И не существовало. Сейчас не время для любовных интриг. Где мы, по-твоему, находимся?       — Под землей, — спокойно ответил Тэхен, — как и вся Корея. Как все остальные люди в Японии, Китае, Индии. Что с того, Чимин?       — Ты не понимаешь… нам нельзя. — Отказ сорвался так неохотно, что мужчина понадеялся: изменить мнение в его силах.       Чимин не успел понять, как пальцы Тэхена переплелись с его собственными, но, когда тепло чужой ладони соприкоснулось с кожей юноши, вырваться стало невозможно. Не потому, что мужчина схватил с силой. Напротив, потому что взял за руку просяще и ласково, потому что помог вспомнить, каково это — чувствовать нежность. Бесценную и искреннюю настолько, что отказ от нее можно смело приравнять к преступлению.       — Не прогоняй меня, — слова Тэхена прозвучали с мольбой, разрывающей сердце на куски. Чимин не ответил. В горле встал тяжелый ком из отрицания, а внутри больно кусался голод, ранящий своими клыками все жизненно важные органы сразу.       Чимин хотел оттолкнуть и в то же время меньше всего на свете желал этого. Противоречия сводили с ума.       — Я думал, что ты погиб, — вновь прошелестел мужчина. — Я боялся, что никогда больше тебя не увижу. Первые полгода искал тебя каждый день. Обошел столько подвалов, что не смогу сосчитать. И нигде тебя не было.       — Почему? Я ведь… никогда не был для тебя…       — Был. — Тэхен помотал головой, и с его губ сорвался невнятный смешок. Так смеялись взрослые, когда ребенок говорил полнейшую глупость, вызывающую умиление. — С того самого момента, когда впервые тебя увидел. Тогда, у бара, помнишь? Я не захотел смотреть ни на кого другого.       — Ты лукавишь.       — Ни капли.       Тэхен мягко обвел пальцами запястье Чиминовой руки и так же аккуратно накрыл чужой ладонью свою грудь, под которой сердце, чье биение слышно было и раньше, почувствовав прикосновение, принялось стучать еще быстрее. Оторопело и дико оно ластилось к теплу знакомой кожи. Юноша задержал дыхание, в очередной раз не сумев оттолкнуть, слушал монотонную мелодию сердца и сам не заметил, как глаза наполнились колючими слезами.       Тэхен не торопил, позволяя почувствовать каждый полутон, и по мере того, как чужие всхлипы становились отчетливее, опускал голову ниже, пока их лбы, взмокшие от волнения, не соприкоснулись.       — Прости меня. — Слова, произнесенные так тихо, что Чимин не сразу понял их смысл, утонули в сердечном ритме, поглощающем все шорохи соединившего их убежища.       Чимин не успел спросить, за что мужчина просит прощения, губы Тэхена накрыли чужие быстрее, чем первый звук сорвался с них началом бессмысленного вопроса. Нежный поцелуй окунул в ночь, полную ужаса, но начался так чувственно, что был похож на сон. Трепет, с которым сминались губы, вскоре разлился горячим океаном мурашек, электричеством отозвался на кончиках пальцев.       Тэхен целовал так же, как тогда, восхищенно и с желанием, которому в одном теле было тесно, и потому оно теперь перетекало в Чимина, заставляя грудь безостановочно вздыматься, а руки цепляться за чужую рубашку, ногтями впиваясь в кожу. Тэхен целовал, и кровь наполнялась жаром, язык чувствовал горечь чувств, а тело просило о прикосновениях. Но Чимин не мог позволить себе дать шанс, о котором его так жадно просили. Не мог отдать сердце, как бы сильно того ни хотел. Не мог поделиться и каплей надежды на лучший для них мир.       — Остановись, — прошептал Чимин, когда губы горели сильнее пламени, а чужие руки завладевали телом, скитаясь по линии позвоночника. Еще немного и Тэхен бы позволил себе больше. Но, как бы юноша ни хотел близости, изголодавшийся по ней за два мучительно долгих года, нельзя было позволить ей случиться. Нельзя было привязывать Тэхена к себе.       Чимин выставил вперед руку, обозначающую границу между ними. Ни один отказ еще не давался ему так сложно. Тело откликалось с тем нетерпением, которое не удавалось контролировать. Оттолкни Чимин секундой позже, уже никогда не смог бы обрушить между ними мост взаимного притяжения.       — Не играй со мной, — произнес Тэхен так обиженно, что юноша едва не сдался.       — И не подумаю.       — Что же ты тогда делаешь?       — Спасаю твое сердце. — На губах Чимина расползлась с трудом уловимая улыбка, больше похожая на гримасу боли. Юноша, напоследок ласково очертив пальцами чужую скулу, попятился назад, на ощупь выискивая дверную ручку, и, так же тихо, как пришел, исчез в проеме, поглощенный сонной чернотой.       Тэхен так и остался стоять, прижимая ладонь к груди, сердце под ребрами все еще неистово громко билось. А в темноте коридора тем временем, скрытый от посторонних глаз, замерев то ли от ужаса, то ли от собственной слепоты, затаился мужчина, дыхание которого было таким тихим, будто он и вовсе забывал дышать, а взгляд — сердитым, почти орлиным. Такой взгляд мог принадлежать только одному человеку. Человеку, не способному справиться с ночными кошмарами в одиночку.