Одержимость

В глуши тихо, умиротворённо. За окном едва виднеется алая полоска заката, расстелившаяся вдали за лесной рощей и окрасившая небо в яркий персиковый цвет, богом забытый огород с покосившимся чучелом в ограде, заросшие сорняками грядки и распустившиеся анютины глазки. Ветер перебирает сухую траву перед калиткой, весело гоняя по тропинкам старые ветки и сор, а лужайка, поросшая крапивой и одуванчиками, занявшими, кажется, каждый её сантиметр, раскинулась почти до самых берёз. Чонгук, до сих пор не притронувшийся к кружке с холодным чаем, на этой картине подвисает. Проще так, не думая и не анализируя, чем из раза в раз перемалывая в голове мысли о происходящем. Руки всё равно не отмоешь. У него теперь так, вроде как. Да и кто сказал, что у него будет ещё один шанс провести время вот так, не вздрагивая от каждого шороха? Предоставленным надо пользоваться сполна. Чонгук не дурак и отказываться от первого полноценного за последние три месяца отдыха уж точно не будет. Он глубоко вздыхает и отводит взгляд вглубь дома. Тот уже изрядно помотан временем, кажется дряхлым, но весьма крепким. Сейчас нежилой – Чонгук еле как нашёл ключи, спрятанные между половицами, – и выглядит совсем запущенным. Когда-то давно он принадлежал его бабушке, а затем отцу. После его скоропостижной смерти недвижимость перешла Чонгуку, и, если раньше возня с документами и нотариусами доводила его до белого каления, сейчас он как никогда рад, что у него есть хоть какое-то убежище. Ожидать наряда можно только через ближайшие сутки, а пока он может позволить себе спокойно выдохнуть. Возможно, он сумеет придумать какой-то выход из ситуации, или офицеры наконец поймут, что он не при чём. Хотя… Хотя на это вряд ли стоит надеяться. Новый «глухарь» никому не нужен, а сидеть и ломать голову над поиском человека, совершившего череду убийств – слишком энергозатратное занятие для нынешних представителей правопорядка. Смирился ли он? И да, и нет. Чонгуку надоело искать ответ на этот вопрос. Верить в тюремное заключение на ближайшие несколько десятков лет – дико. Возлагать надежды на успешный побег или поимку настоящего преступника – тоже. Вместить эти мысли в голову не удаётся, они кажутся неподъёмными, хоть он и за последние полгода порядком привык быть на слуху у каждой служебной овчарки. Ставня негромко ударяется о деревянный настил из-за порыва ветра, но Чонгук всё равно умудряется испугаться и вздрогнуть. Он выглядывает в окно, осматривая участок и заросшее гречихой поле за оградой, и нехотя поднимается. Осушает одним глотком кружку с чаем и выходит из дома, по пути надевая новые перчатки и нахмуренно сканируя глазами пространство за домом. Пусто. Предусмотрительно оставляет калитку открытой – баррикадироваться на этом этапе ни к чему, полиция не должна подумать, что здесь кто-то находится, – и вынесенным из сарая веником подметает на запылённой дороге следы от своих ботинок. Переднюю дверь оставляет незапертой, но вторую закрывает на ключ. Пока что. Хоть дом и небольшой, с чердаком и люком – прятаться особо негде, но Чонгук очень хочет провести хотя бы одну ночь в нормальной кровати. Он не так много просит. Оставляя веник в предбаннике, он выходит в единственную жилую комнату, соединённую с импровизированной кухней, и кидает задумчивый взгляд на печь. Топить опасно – придётся утеплиться. Он достаёт с антресолей простыни и покрывала, укладывая те на одинокую кровать в углу, и вынимает перьевую подушку из-под лоскутного пледа. Рюкзак с вещами сразу спускает в люк, туда же – купленные на ближайшем рынке консервы и бутылки с чаем. Осматривается, зажёгши ручной фонарь, и прикрывает нос рукавом рубашки, стараясь не кашлять: дышать нечем. Вокруг одна пыль и груда хлама. Особо не копается – чтобы не были видны следы от прикосновений, – только лишь подходит к одному из шкафов и, чуть отодвинув и нащупав две выломанные доски, облегчённо выдыхает – вот он, его единственный выход. За теми – комната два на два размером, пропахшая протухшим мясом. Когда-то, когда Чонгука ещё даже не существовало, а его отец ходил под себя, она служила неким «холодильником» для хранения зарубленного скота: в те дни солнце пекло особенно сильно. Если бы не знание данного факта, Чонгук бы хрен сюда сунулся. Лучше в бега, чем быть пойманным в собственном доме. Он сразу оставляет вещи и припасы и поднимается наверх. Закрывает занавески, допивает чай и закидывает в рот вафли – его единственное пропитание на вечер. Разглядывает стены, фотографии, пусть и в перчатках, но лишний раз ни к чему не притрагивается. Телефон он выбросил за ненадобностью ещё при выезде из Сеула, так что развлекаться ему особо нечем. За окном и так уже опустились сумерки. В ту ночь ему совсем не спится. Эфемерное присутствие дышащих в затылок офицеров, направленных в его сторону пистолетов, едва различимых выкриков и звуков сирен преследует даже во сне, не давая расслабиться и набраться сил. Чонгук как наяву чувствует металл от наручников на запястьях, под ногами – бетонный пол отдела полиции, а под пальцами – ржавые прутья тюремной клетки. Кажется, даже чувствует её кислый и тяжёлый запах, оседающий на языке крупными каплями. Если бы его попросили описать, какова безысходность на вкус, он бы не подобрал лучшей обрисовки. Еле заснув в предрассветные часы, он почти сразу подрывается, заслышав воробьиное пение за окном. Пьёт холодный чай, справляет нужду в поле, отойдя на приличное расстояние от дома, там же умывает лицо бутилированной водой. Зайдя обратно, осматривается в последний раз, и, удостоверившись, собирает оставшиеся пожитки с собой: кружку – следы с неё нечем оттереть, – и одеяла. Вторую дверь, недолго думая, запирает снова, пряча ключ между половиц. Залезает в дом через окно, раскрывает занавески. И наконец забирается в люк, оставляя и его открытым. Вновь убирает следы из-под ботинок, сорит около шкафа, чтобы не было видно, что его двигали. Забирается в комнату, перетаскивая шкаф, прикрывает проход, насколько это возможно, и вставляет доски на место. Готово. Теперь ему только остаётся надеяться на лучшее. Место не из приятных. Запах впитывается даже в одежду, претит, но Чонгук держится молодцом, умело игнорируя вставшее комом в горле отвращение. Лишь кривится, чувствуя испарину на лбу, и противно липнущую к спине и подмышкам рубашку. Смахнув пот тыльной стороной ладони, он перевязывает хвост на затылке и только потом включает фонарь: стелет себе одеяло на пол и усаживается, откинув голову на стену, нахмуренно прикрывая глаза. В теле ощущается усталость. Он и правда жутко вымотался. Только вот не от этой тяжёлой ночи – их у него были десятки, если не сотни. И голова ноет не из-за недосыпа: его боль – это постоянные игры в прятки с полицией, собственные мысли и безвыходные попытки защитить себя. Он ходит по замкнутому кругу и не понимает, как выбраться; мучается от постоянной борьбы за справедливость и нужды отстаивать своё честное «я» перед офицерами: ему всё равно никто не верит. Он не отчаялся, но уже очень близок к этому: если его найдут здесь, наверное, он даже не станет и сопротивляться. Но он абсолютно к этому не готов. Смелость приходит рука об руку вместе со страхом, и деться от него никуда и никак не удаётся. Чонгук пытался храбриться, но вместо спасения только натыкался на новые препятствия, загонявшие его в угол. Ему тяжело. Он старается не осознавать и не вспоминать о своей прошлой жизни – о жизни, которая у него когда-то была: яркая, счастливая, наполненная. Была, пока у него её попросту не отняли. Он пытается не думать о том, что он когда-то потерял, и о тех, кого он не смог спасти. Тщетно закрывает глаза на имена погибших, вычёркивая их из мыслей раз за разом, отчаянно прилагая усилия к тому, чтобы просто забыть. Или забыться. Потерять память, стереть ту в порошок, перестать крутить всё на повторе и кромсать себя на части ещё больше прежнего. Ему ясно лишь одно: этот псих точит на него зуб, иначе он не представляет, зачем тот пошёл на убийства всех тех, кто когда-то был дорог Чонгуку. Он не простит ему ни одно из этих имён, особенно её. Встретившись с ним лицом к лицу, он уверен, он убьёт его, не задумываясь ни на секунду. Он не даст ему жить. Просто не позволит. И за это он точно готов отсидеть. Распахнув веки, он тихо выдыхает и ерошит отросшие волосы на затылке. В закрытом помещении без доступа к естественному свету минуты тянутся медленнее. Без часов совсем туго, что уж говорить об обычной связи. Была бы возможность, приобрёл бы хотя бы простой спортивный браслет с отслеживанием времени, но ему было совершенно не до этого. Когда скрываешься от полиции, мысли о комфорте уходят на задний план. Чонгук вытаскивает из рюкзака мясные консервы и, поддёрнув за колечко, вскрывает банку, принимаясь есть, черпая массу утащенной с кухни столовой ложкой. На вкус не очень, но с голоду не помрёт. Запивает лимонным чаем, пялясь на стену напротив, и неожиданно задумывается. А был ли у него вообще шанс на спасение? Сколько он уже бегает? Почти шесть месяцев? Сменил с десяток квартир и комнат, переночевал почти во всех сеульских приютах для бездомных, даже пользовался париками. А толку-то? Всё равно полиция ему не верит и считает законченным психом, убившим ни в чём не повинных людей. Никого даже ни разу не смутило его железное алиби на каждый случай нападения. И какой смысл тягаться с этим сумасшествием? Им явно всё равно на Чонгука и его дальнейшую судьбу, главное – отчитаться перед начальством о поимке маньяка, коим он не является, спойлер: это никого не волнует. А волновало бы? Он сильно в этом сомневается. Он как сейчас помнит первую встречу со следователем: комната для допросов, вальяжный сальный мужик напротив с потрёпанным бейджиком «Ким Намджун» и куча настораживающих вопросов. «Где вы находились двенадцатого декабря в девять часов вечера?» «Кто это может подтвердить?» «Вы никогда не стояли на учёте?» «Может, мелкие хулиганства?» «Вы уверены?» — В чём дело? — спросил тогда недовольно Чонгук. — Вы пытаетесь меня в чём-то обвинить? Офицер долго молчал, недоверчиво щуря глаза и подпирая пальцами подбородок, пока вдруг не произнёс в рацию: — Приведите её сюда. — Привести кого? Что происходит? — Успокойтесь. При благополучном стечении обстоятельств мы отпустим вас. — А может быть и неблагополучное? Этот вопрос следователь тоже проигнорировал. В комнату завели девушку. Заплаканную, с расцарапанным лицом и забинтованной ключицей. Чонгук сразу узнал в ней её. — Джианна… — он почти подорвался с места, но офицеры его вовремя остановили. — Вы узнаёте в этом человеке напавшего на вас мужчину? После произнесённого её дрожащим голосом «да» Чонгук мало что помнит. Сначала накатил испуг, затем отчаяние, а после – ярость. Кажется, он тогда хорошенько приложился рукой к этому Намджуну. За решёткой всё равно пришлось посидеть. Разве что потом его всё равно отпустили. Чон Хосок, его дядя и по совместительству управляющий рестораном, где он работал официантом, поднял на уши всю полицию, потеряв нерадивого племянника. Даже обеспечил ему алиби на день нападения. И ведь перед Чонгуком даже никто не извинился за задержание: мол, ошиблись да ошиблись. Ничего страшного, переживёшь. И Чонгук был готов закрыть на это глаза. Пока его не попытались арестовать в его собственной квартире: благо, его не было дома, а соседка, добрая душа, что-то потом плела за чашечкой чая про злых полицейских со снимком с камер видеонаблюдения, где якобы видно его лицо. — Говорят, там в ту ночь произошло убийство. Это ведь был не ты, сыночек? Поначалу верить не хотелось, что его, ни в чём не повинного человека, считали и считают до сих пор главным подозреваемым в серийных убийствах. Он, и маньяк? Очень смешно. Он и мухи не обидит, даже когда-то хотел учиться на врача. Что за бред? Ложка громко звякает о дно консервной банки, а Чонгуку застилают глаза непрошеные слёзы. Он, кажется, и правда устал. Запихнув остатки в боковой карман рюкзака, Чонгук подгибает ноги и принимается ждать. Как будто хоть что-то в этом мире его может спасти.