Хочу видеть, как поёт дождь 🜄

      Приглушённый свет и запах бергамота. Тихий плеск воды и едва заметный пар. Автонагреватель следит, чтобы температура оставалась на необходимом уровне: Ирма любит подолгу лежать в тёплой ванне, а от горячей воды она устаёт. На часах день, 4:15, до заката ещё уйма времени, но дома Ирме не спится. Придя с работы и проспав часа два, она просыпается и смотрит в закрытый полог. Потом встаёт и тихо, чтобы не разбудить Дженну, крадётся в ванну, там включает воду, настраивает температуру… И под шум воды спит ещё несколько часов. Привычка спать в томографе сыграла злую шутку: если вокруг тихо, значит нужно вставать и идти на работу.       После вчерашнего болят руки. И спина. И вообще всё. Венол стимулирует нервную систему, а, при больших дозировках, ещё и мышцы. Что, вкупе с физическими упражнениями таскания и перекладывания пациентов, эффект даёт просто поразительный. Тёплая вода снимает остаточное напряжение, тело приятно ноет, плеск успокаивает, уносит мысли…       Лёгкий стук в дверь.       — Ты там не растворилась?       Ирма трёт мокрыми руками заспанное лицо.       — Не говори, что уже время…       — Я и так дала тебе лишние десять минут — просыпайся.       Старшая сестра поселилась у неё после неудачного замужества. Девочки всегда друг другу помогали – этот раз не стал исключением. К тому же, так было удобнее платить аренду и скидывать друг на друга бытовые обязанности, чтобы квартира не казалась заброшенной, при условии, что обе практически жили на работе…       За дверью слышатся шаги.       — Я пойду поставлю завтрак.       — Сейчас выйду! — снова плеск воды: Ирма садится и выключает кран.       Дженну она встречает на кухне: та ждёт пока подогреются порционные стаканы, да разогреется электрический чайник (даже дома Ирма не переносит чистую кровь) — и читает последние новости.       — Что-то нашли? — замотав полотенцем волосы, Ирма виснет на ней, заглядывая через плечо. Со взрыва прошли почти сутки — пора бы уже и выяснить что-нибудь. Сокрушённо утыкается ей в затылок. — У меня даже зад после вчера болит. Видимо, в солидарность.       — Что я ещё не знаю про твой зад? — на столе перед сестрой планшет, с которого, для удобства, выведен голографический экран. Одной рукой она почёсывает Ирме за ухом – у неё длинные красивые ногти – другой задумчиво пролистывает новостной сайт, но Ирма, к сожалению, не успевает разглядеть там ничего интересного. — Сигнал проследили до соседнего дома — там стоял многопоточный хаб с радиусом в два квартала. Сейчас ищут по камерам, — она пролистывает заголовки, изредка останавливаясь и смотря описание — и продолжает листать дальше. Ирма распрямляется и вытирает волосы.       — Будь ты в защите — взялась бы?       — Надеюсь, он сознается до суда, и заседание пройдёт чисто для вида. Не люблю такие дела.       Дженна — адвокат по уголовным правонарушениям, работает в частной фирме, достаточно крупной, чтобы её услугами пользовались на самых высоких уровнях. В делах же, подобных этому, когда от одной из сторон выступает корпорация, ты всегда знаешь, кто победит. Если вам не повезло представлять другую сторону, а процесс претендует на серьёзность… то работать всё равно надо.       Ирма достаёт банку с резко-пахнущим содержимым, сыплет пару ложек в высокий стакан и заливает до половины тёплой водой из чайника. Дженна морщит нос и отодвигается подальше.       — Кофе будешь? — Ирма лукаво смотрит — а та даже не поворачивается.       — Нет.       — А хочешь попробовать? — словно не замечает и, как нарочно, водит у сестры чашкой перед носом.       — Мать милосердная, я только проснулась — а ты мне под нос всякую дрянь, фу, убери! — не глядя машет рукой, Ирма смеётся…              Вечер почти всегда начинается одинаково. Заключённый в трубу монорельс несётся между высотками, Ирма в его вагоне рассматривает пассажиров. Один или двое дремлют, остальные уткнулись в экраны и голографические дисплеи. Ирма знает также, что днём, среди людей, добавляются и застывшие или наоборот — бегающие взгляды обладателей зрительных имплантов. «Пройди уровень, пока сидишь в очереди», «Обыграй друзей по дороге на работу!» — реклама призывает занимать себя каждую свободную минуту, и сейчас так редко увидишь кого-то, кто просто задумался… За три минуты поезд пролетает восемь километровых остановок, на выходе с него Ирму поджидает ещё один признак начала весны.       — Красавица, монеткой не поделишься?       Бен Риттер — зарегистрированный муниципальный нищий с разрешением выходить по ночам. Таких, как Бен не шибко много, за ними следят социальные службы, но всё равно находятся те, кто считает, что полтыщи попрошаек на двенадцатимиллионный город это перебор.       Ирма закуривает и проводит контактным браслетом над кубиком — своеобразным подаятелем, который собирает фиксированную сумму с учётом налога и кураторской доли. Муниципалитет уверяет, что нищие получают пятьдесят процентов поданых денег.       — Не рановато вышел? — Ирма вспоминает прошлую ночь на балконе и то, как замёрзла за несколько минут. Люди более чувствительны. — Я тебя ждала не раньше конца месяца — повременить не хочешь?       — И пропустить всю жизнь? — Бен смеётся и поворачивается всем телом: в его шее и грудном отделе сеталлические штифты для поддержки позвоночника, на что-то посерьёзнее просто нет денег. Он хромает на левую ногу, а повреждённые лицевые нервы делают улыбку кривой. — До завтра, красавица.       — Завтра я в дневную.       Вообще-то, была не её очередь, но уж очень просили подменить… Ирма выдыхает дым и указывает огоньком сигареты на его одежду.       — Найди пальто потеплее — у нас в приёмнике и без тебя бардак.       — Отморожу ногу — будем чаще встречаться.       — Даже не вздумай.       Она в шутку грозит ему и уходит. Вспомнив, Бен машет ей кубиком.       — Эй, Ирма! Выпишешь обезболивающие?       Она оборачивается.       — Запишись на приём и приходи.       Ей нравится Бен. Он попал на улицу лет пять назад — и почти сразу прибился к клинике. Достаточно умный, старается следить за собой. С ним было приятно иногда посидеть в перерыве, поговорить о том-о сём, кроме, пожалуй, его прошлого, которое Бен вспоминать не любил. Его можно было понять. Ирме удалось узнать лишь, что он стал жертвой какого-то происшествия — додумать дальше несложно. Страховка покрыла основное лечение и стекло-металлическую фиксацию позвоночника — а реабилитация съела оставшиеся сбережения. Социальная служба взяла его на контроль, невозможность найти подходящую работу, потом нежелание, разочарование — и бум! — ты на улице. При этом Ирма знает, что когда-то Бен жил совсем по-другому — он сам ей рассказал, когда узнал, что она реконструктор, что у него киберизированы оба глаза, и, проверив его на оборудовании, Ирма поняла, что так и есть. Совершенно неотличимые внешне, с большим количеством встроенных функций: от записи до синхронизации с любыми электронными девайсами, даже время в уголке показывают — одна из самых дорогих игрушек. Ирма пару раз намекала, что, если Бен поменяет свою дико навороченную оптику на что-нибудь в несколько порядков проще (Ирма даже провела бы переустановку в обход кассы, записав её под видом планового техосмотра), сможет начать небольшое дело. Это, разумеется, немного – но уже старт. Бен лишь стоически улыбался и говорил, что глаза – это память о совершённой им когда-то ошибке. Но обещал рассмотреть предложение, как вариант. Это ставило под сомнение теорию Ирмы о нежелании найти работу после реабилитации в пользу наказания самого себя, но, так или иначе, оставалось лишь молча поражаться его выдержке и чувству собственного достоинства, ведь когда-то он принадлежал к элите — а сейчас был вынужден полагаться на щедрость других. К чести муниципалитета — и судя по реальному количеству бездомных — такое происходит нечасто…       — Эй, тебя хочет видеть Вёрджил.       Ирма останавливается и встречается глазами со старшей медсестрой. Именно здесь ты отмечаешься о начале каждой смены — отсюда же и получаешь все указания.       — Сказал зачем?       Проводит карточкой над терминалом, автоматически включая себя в реестр на сегодня. Шара пожимает плечами. Она уже вернулась к экрану компьютера, зрачки блестят в его тусклом свете.       — Нет, просто хочет тебя видеть.       — Спасибо, — Ирма идёт дальше.       Ещё не хватало…       В ординаторской на втором этаже её встречает Валентина, увешанная всё теми же маленькими экранчиками, которые загораются то зелёным — то красным, когда их сводят вместе.       — Ты пришла раньше на два часа или опоздала на десять?       — Я говорила, мне надо готовиться — у меня срез сегодня, — голос под стать растрёпанному виду. На столике — остывшая чашка кофе. — «Решите вопросы прошлых лет и удивитесь, как много вы уже знаете!» Бред.       — Детка, ты уже ничего не выучишь — иди отдохни. Или ширнись — всё равно сейчас смена начнётся.       — Слушай, либо не мешай — либо иди нахрен, пожалуйста.       Ирма затыкается и не спорит — сама была такой же. И сегодня либо Валентина всё завалит — либо успокоится до следующего среза и продолжит быть прекрасным врачом — в любом случае, скоро всё закончится.       Когда Ирма выходит из раздевалки, красных экранчиков становится больше. В комнату заходит ещё один врач, человек, возможно, он скоро сдаст смену. Ирма кивает ему на Валентину:       — Присмотри за ней — кажется у неё скоро будет инсульт.       Оставив Вэл в руках «специалиста», Ирма поднимается на скоростном лифте на двадцать девятый этаж, отправляя сообщения, что обход пациентов задерживается и мысленно прогоняя варианты, зачем её вызвали. Вряд ли, чтобы похвалить: Вёрджил не из таких. Она что-то вчера сделала — или не сделала — в этом балагане, и за это придётся предстать на ковёр. Кто-то из пациентов? Сколько их вчера было?.. Ирма вспоминает старуху — совершенно здоровую и умирающую своей смертью. Не надо было её принимать…       Подойдя к кабинету, она останавливается. Прозрачные двери позволяют заглянуть внутрь, не пропуская, при этом, звук. Эффектная женщина с алебастровой кожей, алыми губами и потрясающей копной чёрных волос. Рядом — высокий, выше её на полторы головы, рыжий и очень худой мужчина с непроницаемым лицом. Оба — акшари. Держатся так, словно владеют этим миром. И, судя по тому, что знает о них Ирма, так и есть. Женщину зовут Лирия Варьегата Рубра, имени мужчины она не знает. Несколько раз она видела их издали: в конце коридора, за закрывающимися дверями — и никогда так близко. Лирия является одной из меценатов клиники со стороны Гемостадии, мужчина, возможно, — её секретарь. Лирия курит. Вёрджил нет. Он держит пепельницу и вытяжные фильтры специально для таких, как она. Административный директор сидит за столом, ночные охранники стоят в шаге позади. Они не разговаривают, не моргают и, кажется, даже не дышат. Создают обманчивое впечатление неподвижности, исчезая из внимания уже спустя пару минут. На самом деле, специальные линзы сканируют пространство вокруг, а наушники позволяют услышать малейший шорох. Одежда посылает в мышцы микроимпульсы, поддерживая их в тонусе. Если административному директору будет хоть что-то угрожать — они в тот же миг сорвутся с места.       Итак, Вёрджил сидит, не предложив, однако, присесть посетителям. Уже по этому — как и по тому, как он напряжён, видно, что разговор ему не нравится.       Только Ирма решает найти себе более удобное место, чтобы ждать, Вёрджил замечает её и резко прерывает разговор. Лирия разворачивается, медленно, с улыбкой проводит по Ирме взглядом, от которого по коже пробегает холодок. Секретарь делает то же самое — а, когда Ирма снова бросает взгляд на дверь, они выходят. Лирия говорит неслышные слова и берёт из рук помощника инфопланшет. Дверь открывается.       — Ирма, проходите, — мягкий голос управляющего.       Ирма успевает лишь приветственно кивнуть — и корпораты молча уходят, оставив после себя неприятное ощущение и лёгкий аромат табака. Она проходит внутрь.       — Прошу прощения, что заставил ждать: они никогда не предупреждают о своём визите.       Вёрджил выглядит уставшим и бледным — даже больше обычного. Пепельницу он уже убрал, но вытяжные фильтры ещё не успели очистить помещение. Когда он отдыхал в последний раз? По Неомении ходят страшилки, что тот, кто спросил его об этом, три раза подряд выходил на сутки. Ирма выдыхает.       — Вы хотели меня видеть?       Вёрджил щелчком по столу выводит экран, визор на глазу автоматически меняет яркость.       — Мисс Пуллман подала жалобу в дисциплинарный комитет. Вчера, во всей этой суматохе, вы приняли её брата. Джин Пуллман. Он умер. Через двадцать семь минут от поступления.       Ирма хмурится. Пуллман? Это… Она вспоминает. Тридцать пять лет, дорогая одежда.       — Но, постойте… У него же было-то пара переломов — как...?       — Через пятнадцать минут он впал в кому: отказала печень. Инструкции для персонала были переданы неверно.       — Но, если патология развивалась так стремительно, был бы… — Ирма останавливает сама себя, — запах…       Сладковатый аммиачный запах умирающей печени.       Пока Ирма понимает, что именно она отшибла себе возможность правильно поставить диагноз, Вёрджил не мешает и молча смотрит, скрестив пальцы. Наконец, Ирма поднимает глаза.       — Что мне нужно сделать?       Тот пожимает плечами.       — В своей жалобе мисс Пуллман обвиняет вас в том, что вы… — он пробегает глазами по экрану. — «Очень уверенно дали ей ложную надежду». По сути, ничего серьёзного, но за ближайшие две ночи вам нужно написать извинение на семи листах с подробным описанием случившегося.       Ирма мысленно выдыхает: могло быть и хуже. Понемногу, она расслабляется.       — Можно идти?       Вёрджил поднимает палец.       — Ещё одно.       Готовая уйти Ирма, застывает на месте. Управляющий переплетает на столе пальцы и смотрит ей в глаза.       — Вчера вы приняли в стационар старушку. Мисс Ашерад, семьдесят два. Вы понимаете, что мы ничего не можем сделать, и всё равно принимаете её на наше попечение. Причина?       Вот кто её просил…       — Вёрджил… Мистер Коста. Вы правильно сказали: вчера была суматоха…       — Мягко сказано.       — Очень, — Ирма выдыхает. — У меня не получилось объяснить её сыну, что её время пришло — а этот идиот легко мог продержать её там до рассвета — у меня не было выбора.       От этого взгляда хочется провалиться под землю.       — Другими словами, вам стало жалко старушку.       Нет, он не заставит её чувствовать себя виноватой.       — Сэр, вы не хуже меня знаете, что места у нас есть. Находиться в палате, для её состояния, куда лучше, чем сидеть в кресле в приёмнике.       Вёрджил, наконец, переводит взгляд обратно на экран.       — Обследование показало патологию аортального клапана, а также частичную дегенерацию левой коронарной артерии.       Что подразумевает две операции: одна была бы успешной, будь она помладше, вторая более стандартная, но…       Вёрджил молча ждёт, его визор бросает слабые отсветы на лицо, Ирма видит, как блестит за визором глаз с колобомой. Если сосредоточиться, она также увидит вены лба, век и носа…       — Но она не переживёт операцию.       — Сказать по правде, она уже не переживёт транспортировку домой.       Ирма непонимающе качает головой.       — И что вы от меня хотите?       Снова взгляд голубых глаз.       — Я хочу, Ирма, чтобы вы вели историю пациента.       А вот это неожиданно.       — По-моему, сэр, её должен вести кардиохирург — а я…       — Ей нужна сиделка, а не врач. Вы поместили её сюда — будете приходить к ней пару раз за ночь между операциями. Можете объяснительную у неё написать, мне не принципиально.       Ирма молча смотрит на него. Теперь ещё и за старухой смотреть. Будто дел больше нет…       — Ещё вопросы есть?       — Нет, мистер Коста.       — В таком случае, не смею вас задерживать.       Она оставляет его и снова идёт к лифту. Сдалась ему эта старуха. Неомения может позволить себе убыточных пациентов: административные отделы получают свои деньги за то, что ведут переговоры с богатенькими пациентами и их семьями, чтобы те пополняли фонды больницы.       

[Медицинский комплекс Неомения, сорок пятый этаж, западное крыло, нейрохирургическое отделение, четвёртая жёлтая операционная]

      Часы установлены и отсчитывают время с начала операции. Камеры записывают происходящее для архива, а также передают изображение в реальном времени на экраны интернам и в административный блок. Наблюдатель не сводит с врачей глаз и тихо комментирует в записывающий микрофон всё, что видит.       Ирма стоит за спиной пациентки с синдромом Малеева-Мехта. Чрезмерная киберизация собственного тела, порой, приводит к интересным результатам. Взять, хотя бы, эту женщину. Её мозг запутался настолько, что посылает случайные электрические импульсы к имплантам и к остальному телу, вызывая лёгкие перегрузки и чрезмерное статическое напряжение. Операция проводится ночью, с согласия пациентки, чтобы уменьшить количество предоперационных раздражителей. Перед Ирмой также расположена небольшая установка, делающая черепную коробку транспарентной. Гораздо безопаснее трепанации, а последствия устранит одна таблетка.       — Излучение двести пятьдесят. Перехожу на второй слой.       Установка генерирует излучение разной мощности, что позволяет без проблем рассмотреть и более глубокие участки мозга. Через точно-настроенный визор Ирма отслеживает ошибочные электрические сигналы и прерывает их, направляя встречный импульс из манипуляторов, которыми водит по голове пациентки. По завершении процедуры вводится нейроблокатор, который контролирует нежелательные импульсы. При необходимости процедура повторяется.       Включается интерком, Ирма слышит голос:       — Доктор Айер?       — Да.       Говорящий стоит за обзорным экраном в соседней комнате — подними Ирма глаза, сможет его увидеть. Голос немного неуверенный, видимо, нечастый гость на таких мероприятиях. Ещё на обучении?       — Все заняты, мне сказали обратиться к вам. Рабочий из Аваком отрезал себе руку во время смены, его стабилизировали, необходима операция.       — Руку-то пришить? Не вопрос. Акшар?       — Да.       — Излучение двести семьдесят. Я освобожусь через пару часов — запиши его на меня.       Собеседник начинает беспокоиться:       — Два часа? Мне сказали, у вас операция на сорок минут — и вы его примете. Там сложная сосудистая хирургия, нервы — да столько времени уже прошло — риск отторжения слишком велик!       Ирма всё-таки смотрит на него. Молодой совсем. Мало понимает и потому боится.       — С какого отделения?       Интерн вздрагивает, сверкая зрачками.       — С р-реконструктивного.       Ирма коротко улыбается под маской: как давно это было.       — Пациент стабилизирован. Это означает частичную запайку вен, прооперируешь сейчас — лишишь его руки. Силакс необходимо разжелировать — чем сейчас и занимаются.       «По крайней мере, должны,» — но этого Ирма уже не говорит.       Снова опускает глаза.       — Я приму его через два часа. Будешь мне ассистировать. Запрашиваю разрешение на ввод G-46.       Медсестра рядом кивает на одобряющий индикатор.       — Разрешение получено.       Ирма берёт у неё шприц с тонкой иглой, которую вводит в основание черепа. Смотрит на показатели.       — Сужений нет. Необходимые импульсы проходят без осложнений.       Операция продолжается. Об интерне Ирма больше не вспоминает.       

***

Владыка Тени и Хозяйка Солнца любят друг друга вечной любовью и навсегда обручены, чтобы никогда не быть вместе. А всё потому, что Владыка Тени днём обращается в огромного волка, а Хозяйка Солнца ночью — в пылающую птицу. Так и повелось, что они ищут себе пару среди смертных. Глубоко в лесу, скрытая от посторонних глаз и дневного света, лежит деревня, в которой Владыка Тени раз в два поколения выбирает себе невесту. Ты знаешь, как он узнаёт, какая из девушек принадлежит ему? Она рождается только в определённой семье под полной луной в самую длинную — или самую короткую ночь в году, и эта девушка всю свою жизнь не знает горя. Ведь все вокруг знают, что она — невеста бога, и каждый хочет обращаться с ней соответственно. Вот только однажды Наречённая решила, что сможет обмануть Великого Волка, и принести в свой род ещё больший почёт, и подстроила так, чтобы невестой стала девушка из её семьи. Настоящую же невесту сразу после рождения она заперла вместе с матерью, чтобы никогда больше они не увидели света звёзд…

[Медицинский комплекс Неомения, двадцатый этаж, юго-западное крыло, отделение кардиохирургии, общие палаты]

      Просторное помещение на двадцать коек, каждая отделена перегородкой из плексигласа и плотной шторой. Если не обращать внимание на звуки и запахи, можно представить, что ты в отдельной VIP палате. Ирма идёт, пробегая глазами по голо-табличкам, в поисках нужного имени. Лисса. Лисса Ашерад. Вот она где. Достаёт из кармана инфошток, ещё раз проверяя состояние своей последней пациентки: то, что операция прошла хорошо, ещё не значит, что она не вызовет осложнений. G-46, рабочее название дикстопедина, мог как снизить электрическую активность её мозга — так и, при недиагностированной повышенной реакции организма на препарат, полностью её отключить. Первый час наблюдения за пациентом всегда очень важен, и хороший врач никогда не поставит две серьёзные операции подряд…       На месте Лиссы не оказалось. Пустая койка, флакон с дезинфектантом на спинке, дубль информации о пациенте. Старухи нигде не было.       — Тут бабка была — где она? — Ирма выглядывает из-за шторы, обращаясь к дежурной медсестре — та настраивает капельницу за пару мест отсюда. При этом бросается в глаза выпавшая дренажная трубка у соседней койки. Кажется, кого-то оставят без премии.       — М? — медсестра, молодая, по виду — дура дурой, где таких берут? — поднимает голову, непонимающе смотрит, как Ирма вставляет дренаж в систему.       — Старуха, — Ирма распрямляется и показывает на пустую койку. — Её нет.       Девушка подходит, видно, чтобы убедиться. Начинает жевать губы.       — И правда — нет.       — Это я вижу. Мне её по всему отделению искать?       Девушка начинает суетиться, дважды касается терминала внутренней связи, выводя экран.       — Ребят, ни у кого заблудившейся бабульки нет? Мы тут потеряли, сектор два-пять-пять.       На экране поочерёдно появляются дежурные из других секторов. Их глаза сверкают, отражая свет экрана.       «Два-семь-ноль, чисто.»       «Два-девять-шесть, чисто.»       «Два-семь-пять, мне своих хватает — спасибо.»       «Четыре-ноль-два — у нас неучтённая.»       — Сухонькая такая, маленькая?       Молодой акшар пожимает плечами и смотрит куда-то вбок, словно оценивая.       «Ну, на моих она точно не тянет.»       — Тара, я — твоя должница.       «Сочтёмся.»       Он подмигивает и отключается. Девушка поднимает голову, но Ирма уже идёт к дверям.       — Четыреста два это…       — Детский стационар, я знаю, — машет рукой не оборачиваясь. — Спасибо.       Если та и отвечает — Ирма её уже не слышит.       Саморазгрызание — детское неврологическое расстройство. Довольно редкое, чтобы превратиться в проблему, но и достаточно частое, чтобы в проблему превратилось лечение. Дети — акшари, разумеется — чувствуют зуд и начинают его расчёсывать. Когда это не работает — помогают себе зубами. При поздно поставленном диагнозе опасно глубокими ранами и интоксикацией организма собственной кровью, однако, яркость проявления помогает лечить расстройство на ранних стадиях. Повышенную возбудимость купируют препаратами — в дальнейшем, оно проходит само. Приступов саморазгрызания у взрослых не обнаружено.       Ирму встречает Тара, он же Тарман. Старший процедурный медбрат, который справляется в этом балагане в одиночку. По мнению Ирмы — настоящий герой. Среди акшари медбратьев и нянек-мужчин гораздо больше, чем среди людей. Среди людей эта профессия считается чем-то низким, и Ирма не понимает, почему. Тарман ведёт её между коек с неспящими детьми, здесь шумно: одни громко разговаривают, другие играют, смотрят мультфильмы, на некоторых голо-экранах Ирма замечает акулу в шляпе, преследующую кого-то типа осьминога. Кто может — ползают по соседним койкам, кто не может — таскают за собой капельницу. Несколько, Ирма насчитала троих — с перевязанными руками или ногой: до рук зубами добраться легче, и родители это позже замечают. Ещё двое — в коме или медикаментозном сне. Отсюда сложно сказать.       Дети людей и акшари всегда содержатся раздельно, и дело не в опасности или предрассудках. А в простой гигиене сна.       Лиссу находят на одной из коек в окружении детишек. Кажется, она рассказывает старые истории, которыми Ирму пугали в детстве — про Великого Волка и Дневную Птицу — потому что, приближаясь, Ирма слышит, как дети наперебой задают вопросы. Всё затихает, когда появляется Тарман, но самые бойкие продолжают осторожно спрашивать:       — Бабушка Лисса, а Птица им помогла?       Она смеётся и поднимает к подошедшим голову.       — Они не знают старые сказки, вы представляете? Чем вообще сейчас родители занимаются? — старуха поднимается, обращаясь уже к детям. — Ну, раз меня нашли…       Те протестующе шумят, цепляясь за её кофту. Тарман смотрит на них нарочито строго, и они снова затихают.       — Узнаете в следующий раз — бабушке Лиссе нужно отдыхать. И Горге тоже. Расползайтесь к себе. Айя, что я тебе говорил?       Девочка с ярко-зелёными глазищами смущённо зажимает подол больничной рубашки.       — Горга сильно обгорел — к нему нельзя садиться близко…       — Вот именно, — Тара поворачивает голову. — Вас, юноша, это тоже касается.       Владелец койки — он сидит, ноги скрыты под простынёй, все видимые участки тела обмотаны специальными бинтами — хмуро надувает губы. Ирма благодарит Тармана и помогает старухе встать, чтобы увести её под локоть.       — Мы по всей больнице вас искали — что же вы делаете?       — Милая, у тебя пока одна морщинка — и ты на ней сидишь. Вот когда их будет столько же, как у меня, поймёшь, что сидеть взаперти — это самое страшное.       — Ваш сын приходил?       — Он пробыл вчера до рассвета. Он — очень хороший мальчик. Но не может часто отпрашиваться с работы.       — Значит, за вами никто не следит?       Старуха улыбается.       — Я и сама пока могу о себе позаботиться.       Они идут очень медленно. Ирме постоянно приходится подстраиваться под шаг. Как она вообще досюда доползла?       — От тебя странно пахнет.       Ирма не сразу понимает, о чём она.       — Это бергамот.       Подача эфирного масла встроена в домашний смеситель, так что, за столько лет, запах прочно въелся в кожу и стал ассоциироваться с Ирмой.       — Бер-га-мот… — старуха пробует новое слово и улыбается. — Я даже не знаю, что это.       — Это фрукт. На лимон похоже.       Вроде…       — Он успокаивает.       Ирма вздыхает.       — Лисса, у меня есть работа, и я не смогу находиться рядом постоянно. Если вам что-то понадобится — не гуляйте по зданию, спросите медсестру.       — Ту девочку? Не ругайте её — она очень старается.       Старуха упирается Ирме в плечо и останавливается, переводя дыхание.       — Дай отдышаться, дочка.       Ирма вздыхает и оглядывается в поисках стула или чего-нибудь, куда можно её посадить.       — Подождите здесь, Лисса. Давайте найдём вам кресло.       Ирма оставляет старуху на скамейке у стены в переходе между отделениями — а когда возвращается с креслом, чует лёгкий запах крови. Старуха тяжело сползла по стене, у неё на лбу и над губой выступили красные капли. Красным начала пропитываться и больничная рубаха, оставляя на стене след.       Лисса тяжело дышит и поднимает красные в прожилках глаза.       — Что-то мне нехорошо…       Кровавый пот — признак стремительного разрушения организма. На данном этапе, обычно, уже ничего нельзя сделать. Ирма выдыхает и поджимает губы. Никто и не думал, что она здесь надолго. Подходит, мягко беря её под плечо.       — Пойдёмте, Лисса. Я отвезу вас обратно.       Как же хочется курить…              — Проверим сознание: Имя. Пока не говорите — моргните, если помните.       Полуночный обход нейрохирургического отделения завершается на пациентке с синдромом Малеева-Мехта.       — Имя дочери, моргните, если помните. Головокружение? Тошнота? Можете сказать.       — Нет, — голос немного хриплый, она чистит горло и повторяет.       — Сознание в порядке, — Ирма делает пометку в карте. — Проверка физического состояния. Поднимите левую руку. Правую.       Давит ей ниже колена.       — Чувствуете? А так? Тут? Пошевелите ногами.       Снова пометка.       — Физическое состояние в норме. Сейчас я проверю проводящие импульсы — будет немного щипаться.       Ирма достаёт щуп-стило, подающий слабый электрический ток и измеряющий ответный сигнал. Результат выводится на небольшой экран в торце стила. Ирма прикладывает его к имплантам на голове и теле девушки, фиксируя ответ по каждому.       — Параметры в норме.       Откладывает карту.       — Сейчас вам дадут лёгкое снотворное, завтра днём вас будет вести другой врач. Если всё пройдёт в штатном режиме — вернётесь домой до комендантского часа.       Передаёт пациентку медсестре и идёт на выход.       — Спасибо.       Останавливается. Оборачивается, с улыбкой глядя на девушку, и кивает ей. После чего выходит.       

[Медицинский комплекс Неомения, пятнадцатый этаж, северное крыло, отделение реконструктивной хирургии]

      До внеплановой операции ещё есть время, так что Ирма спускается к себе в кабинет и подаёт на дежурную стойку сигнал о готовности принимать пациентов. Ответ прилетает сразу. Акшар, двадцать семь лет, травма глотки. Начало многообещающее. Ирма жмёт «Принять» и ждёт, пока в кабинет не заходит бледного вида тощий парень с инфопланшетом и не садится на стул перед ней. Она сверяется с высвеченной на интерактивном столе картой.       — Кимбл Гормак?       Он молча кивает.       Ирма сцепляет перед собой пальцы и сморит на него.       — Рассказывайте, что случилось.       Вместо ответа он с трудом, морщась, открывает рот. Сладковатый запах крови. Ирма хмурится и встаёт из-за стола. Заглядывает.       — Дерьмо…       Рана начинается от корня языка и спускается вниз. Да ему не к реконструкторам надо…       — Ты зачем это сделал?       Он отводит глаза и пожимает плечами.       — Не лучший способ покончить с собой. Передумал? — Ирма садится за стол и начинает быстро печатать. Как и Кимбл. Он разворачивает планшет. Ирма прекращает печатать и поднимает глаза. «Не говорите родным — они меня убьют.»       — Я бы тоже тебя убила. И прости — но сказать им всё-таки придётся. Если случится интоксикация, кому-то будет необходимо за тобой присматривать.       Вероятно, до конца жизни.       Парень снова что-то пишет. Ирма смотрит и прикрывает глаза.       — Ты идиот, — возвращается к набору. — Хорошо — с тобой поговорит психолог из службы, и вместе решите, что сказать. Наглотался много?       Ирма вызывает медсестру, а Кимбл показывает ответ. Ирма вздыхает. Открывается дверь. Ирма поворачивается к медсестре.       — Его срочно в операционную. Информация должна сейчас прийти.       Медсестра включает инфошток и поднимает брови.       — Показатели?       — Нет у него показателей. Его можно на фильтрации держать хоть до схождения — припиши ему что-нибудь страшное, чтобы поверили. И зови психолога.       Парень, было, хочет что-то написать, Ирма машет ему на дверь.       — Случайно-неслучайно — не волнует. Иди за ней.       После чего завершает сеанс его карты и ждёт следующего.       Стакс Малара, фотопротезирование радужки обоих глаз. Стакс делал операцию более шести лет назад — и стал едва ли не постоянным клиентом. И дело не в плохом качестве имплантов или работы — он очень боится потерять зрение. Пусть ему и говорили, ещё на этапах подготовки к операции, что газовые капсулы не влияют ни на роговицу, ни на хрусталик, ни на глазное дно — раз в две недели, в свой выходной, пока Табу чистит пёрышки, Стакс всегда здесь. Ирма встречает его, как старого друга. Шумный и яркий в коридорах (Ирма уверена, что за столько лет он переспал со всем женским персоналом больницы) — в кабинете он всегда спокоен и послушен.       — Теперь смотри наверх.       Подбородком и лбом он упирается в аппарат для проверки зрительных имплантов. В противовес Кимблу он настолько доволен собой, что легко улыбается даже сейчас.       У Стакса обычные голубые глаза — самый распространённый для акшари цвет. Но из-за любви ко всему белому и светящемуся, он пролежал на столе больше десяти часов, пока медики вживляли ему по капсуле с инертным газом в каждую клетку радужки, чтобы не мешать зрачку сокращаться. Капсулы покрыты специальной оболочкой, инертной для органоидов клеток, и являются едва ли не верхом имплантации среди акшари. Некоторые вплетают светящийся рисунок себе в кожу. Безвредный газ запитывается от электронной деятельности мозга, так что будет тускло светиться даже во время сна.       Ирма напоминает ему о скорой диспансеризации и проводит забор крови для предварительных анализов. Довольный осмотром, Стакс благодарит её, отпускает дежурный комплимент, ослепительно улыбается и выходит. Белые, депигментированные волосы (даже в носу), сверкающие алмазными гранями одиумные клыки. Ирма не сомневается, что, если будет возможность сделать в себе ещё что-то белым и светящимся, Стакс это сделает и будет радоваться. Ирму уже не удивляет, что в коридоре его ждёт человеческая девушка – ему и правда всё равно. Лет под тридцать, большие глаза, в волосах светятся голубые пряди, и, выйдя, он сразу начинает ей что-то щебетать. Стакс верен только своей музыке и белому, а ещё он очень любит болтать, поэтому врачи и медсёстры постоянно делают ставки, сколько с ним продержится та или иная. Этой, за нереальной красоты огромные глаза (явно свои), Ирма даст недели две. За всё время она выигрывала четыре раза.       

***

— Есть кто? Мне больно… — Стоп. Он, что — чувствует? — Я лечу. Есть тут кто-нибудь? Такой большой самолёт… — Лети-лети. Единственная оставшаяся рука гладит простыню. — Сидения бархатистые… — Отрубите его, он мне мешает.

[Медицинский комплекс Неомения, десятый этаж, северное крыло, отделение реконструктивной хирургии, вторая жёлтая операционная]

      — Знаешь, что такое тромбоэмболия?       — Острая закупорка сосуда оторвавшимся тромбом…       — Достаточно, — Ирма обрывает его.       Приглушённый свет операционной и таймер. На столе — неудачливый работник Авакома. Рядом в контейнере — его рука. Срез неровный, так что придётся подгонять.       — Тромбоэмболия на фоне травмы — смерть на внеплановой операции. Для плановых заранее колют препараты. Если же не получилось, всегда присутствует кто-то, в нашем случае – Шрути, — гематолог машет рукой, — чтобы следить за состоянием. Уже присутствовал на операциях?       Интерн нервно трясёт головой, как кролик глядя на пожелтевшие от силакса края раны.       — Зовут как?       — О-омрик.       — Будь на подхвате, Омрик, и всё пройдёт хорошо.       Ирма держит руку у него на плече и, наклонив голову, заглядывает в скрытое за маской лицо, пока тот не поворачивается в её сторону и судорожно, но с готовностью, кивает.       — Умница.       Свою первую самостоятельную операцию Ирма не помнит. Помнит, как ассистировала до неё, что и как делала — тогда же… От запуска таймера и до его остановки, словно, вышибло из памяти. Она знает, что пациент выжил. Знает, что явно что-то делала, так как её начали ставить на другие операции. Знает, что сохранилась запись.       Она никогда её не смотрела.       — Орошение, — поднимает глаза. — Омрик.       Интерн дёргается и подводит жидкостный распылитель на ткани.       — Зажим не трогай.       Снова дёргается. Ирма усмехается под маской.       — Не бойся ты так — всё хорошо. Мы на таких операциях скачки обсуждаем.       — Вы смотрите скачки?       — Нет, но могла бы. Сверло номер два.       Ещё тридцать лет назад подобная операция считалась верхом сосудистой хирургии, сейчас — одной из самых простых. Зачистка и подготовка сосудов и нервов. Микроволоконная спайка с использованием тканей самого пациента. Подготовка и соединение костей с использованием штифтов. На всё, обычно, уходит от сорока минут до часа. Стимуляция тканей регенерирующими растворами позволяет добиться быстрого заживления — но и здесь, по сравнению с людьми, на реабилитацию могут уйти недели. Если всё сделано правильно, это — единственный способ для акшари восстановить утраченную конечность или орган. «Новых» не будет никогда.       После операции Омрик выглядит бледным, но возбуждённым: глаза сверкают, его слегка трясёт. Всё прошло успешно, и он помог этому случиться.       — Эй, герой! — Ирма окликает его. — Без руки он, скорее всего, потерял бы работу, и только Мать знает, как всё пошло бы дальше. Иди и скажи своим, что сегодня ты спас жизнь.       Когда ты врач, всем кажется, что ты спасаешь жизни постоянно — но это не так. Иногда — часто — пациенты умирают. Чаще — приходят с глупыми вопросами. Редко, когда тебе выдаётся по-настоящему сказать: сегодня я спасла чью-то жизнь.

***

      Лифты Неомении снаружи выглядят, как поршни огромной машины. Вслед за ними в стеклянных шахтах по фасадам здания спускается и поднимается по трубкам свет. Лифты больницы, как и каждый скоростной лифт в городе, оборудованы датчиками изменения давления, благодаря чему пассажиры, среди которых и пациенты на чувствительном оборудовании, совсем не ощущают высоты и скорости. Поднимаясь из кафетерия на втором этаже Валентина шутит, что, будь лифты такими же, как лет пятнадцать назад — весь этот кофе до восьмидесятого бы остыл раз тридцать. На ближайшие два месяца она снова — обычный врач без мании сводить цветные экранчики, с редкими приступами контролируемой агрессии и хронической усталостью.       Они выходят на крышу двадцать пятого этажа на внутреннем фасаде, благодаря обзорной площадке на двадцатом, здесь почти никого не бывает, и Ирма любит прятаться здесь от пациентов. К тому же, отсюда прекрасный вид на раскинутый внизу парк. Лёгкий дождь мягко блестит в ночном свете, шелестит по листьям деревьев внизу. Со своего места им видно лёгкую подсветку, тусклые огоньки инфопланшетов и несколько зонтов.       Валентина делится своим кофе: выливает глоток в стакан Ирмы. Та закрывает крышку и тщательно перемешивает. Что-то от соприкосновения с горячим напитком обязательно свернётся, но на общую консистенцию не повлияет. Ирма пьёт и морщится. Но не от вкуса.       — Объяснительная!       Тяжело опускается к мокрым перилам и достаёт из кармана сигареты.       — Сестра этого Пуллмана подала на меня жалобу, потому что я дала ей ложную надежду по поводу состояния её брата.       — Ты же не говорила, что всё будет хорошо?       Ирма закуривает и даёт прикурить Валентине.       — Я же не дура! Я сказала, что он стабилен и после КТ его можно навестить.       Под бурду из стакана Ирма пытается вспомнить, что тогда наговорила, но…       — Я не помню, — снова виснет на перилах, глядя куда-то вниз. Зажим с сигаретой висит на пальцах, от воды мокнут рукава, капли холодят открытую под воротом шею. Ирма затягивается и выдыхает дым. — Вчера был просто ад, а он выглядел самым здоровым. Теперь Вёрджил сказал накатать объяснительную на семи листах, иначе всё уйдёт в дисциплинарный комитет.       К слову, свой ад акшари называют аннун. Однако, из-за взаимного влияния культур, язык диссимилируется, и многие слова приходят в негодность.       Обещать что-либо — дурной тон среди врачей. Пациент может не пережить и простую операцию по чистке зубов — всё дело в непредвиденных обстоятельствах.       Валентина прислоняется спиной к перилам, курит и смотрит куда-то наверх.       — Я сегодня отключила пациентку. Её восемь месяцев держали на аппарате, родственники удалённо платили, удалённо прислали решение. Никто так и не пришёл. Ненавижу таких.       Она затягивается, глядя куда-то вдаль.       Мало кто задумывается, как это легко. Перед тобой лежит пациент, у него работает сердце, приборы фиксируют слабую активность мозга. Кто-то постоянно сидит рядом — или не сидит. Пытается достучаться в уверенности, что, вот ещё минута, и уже точно услышит, пошевелится, оживёт. Потом кто-то принимает решение. Думает, что на него упадёт небо, будут показывать пальцем, назовут убийцей. Один щелчок. И аппарат затихает. Город не рушится. Всё остаётся, как и было. Слишком просто.       Валентина усмехается сквозь дым.       — Знаешь, что сказал тот идиот из второй? «Тебе определённо надо что-нибудь купить — не будешь такой хмурой» — а эти курицы из бригады только поддакивали.       Её ресницы вздрагивают, когда капли падают на визор.       Мерило каждого — последний пациент.       Ирма распрямляется и переводит тему.       — А что с тем парнем из неотложки? Он, вроде, тебе нравился.       Вэл только фыркает в свой кофе.       — На личную жизнь у меня нет времени и личной жизни.       — Ну, на ближайшие два месяца-то ты свободна.       Они смотрят друг на друга и смеются. Более сбитый, чем у врача, график ещё надо найти — никогда не знаешь, когда и как надолго тебя срочно вызовут. Между собой они уже шутят, что, о таком нужно предупреждать сразу, как начинаешь с кем-то встречаться. Ирма думает о Дженне. С юристом так же. Сестра часто работает из дома, но может запереться у себя в кабинете и не выходить сутками.       — Доктор Пенш, подойдите в кабинет десять сорок два. Доктор Пенш, подойдите в кабинет десять сорок два.       Взгляды становятся тревожными. Сообщение по громкой связи является кодом всем свободным врачам быть готовым к тяжёлому пациенту. «Десять сорок два» означало критическое состояние на фоне большой кровопотери, открытые раны и сильную интоксикацию. Неужели, снова?..       Проблема Неомении в том, что, наряду с большим количеством врачей, пациентов в ней ещё больше. Так что готовыми должны быть все.       Первым делом Ирма понимает, что переодеться займёт время. И видит, что Валентина думает о том же. Свободное место в табеле и неявка к точке распределения сулят выговор куда худший какой-то жалобы. Скинув полупустые стаканы в трубу утилизатора, они несутся в ординаторскую.       

[Медицинский комплекс Неомения, центральный фасад, четвёртый этаж, травматологическое отделение]

      Когда они примчались, токсиколога уже нашли. Как нашли и хирурга, но, увидев Ирму, быстро поменяли решение. Увидев карту, Ирма понимает почему. Девушка. Человек. Блондинка. Прокушенная вена на шее. Она — лучший сосудистый хирург из всех присутствующих здесь.       — Это он? — Ирма вскидывает глаза, не обращаясь ни к кому конкретно. Понимая, как в душе закипает злость. — Подонок, что убивает блондинок — это он?       — Его спугнули — он выпил немного, — один из парамедиков, что привёз её, всё ещё здесь и до сих пор передаёт данные. — Но она всё равно потеряла слишком много крови — у тех, кто нас вызвал, не было необходимого оборудования — нам повезло, что она ещё жива.       Ирма видит, как врачи неотложки спешно везут на каталке девушку. Кроме модификации шины Крамера и крови на волосах, Ирма успевает увидеть две капельницы.       Слюна акшари токсична для человека. Она разжижает кровь и содержит обезболивающее, которое влияет на сознание. Передозировка вызывает шок и смерть.       — Доктор Айер.       Ирма кивает.       — Я иду.       

[вторая красная операционная]

      В обе плечевые и подключичную артерии девушки введены капельницы. Заливается сразу всё: вазопрессоры, стабилизирующие давление и работу сердца, эритроцитарная масса и детоксиканты, нейтрализующие акаин. Токсиколог не отходит от экрана компьютера, на котором в реальном времени подсчитывается фактический состав её крови. Горло вскрыто, вену в двух местах удерживают зажимы. Кровь девушки настолько жидкая, что проходит даже сквозь них.       — Отсос, быстро!       Лишнюю кровь удаляют, но Ирма всё равно не может увидеть края раны.       — Я ничего не вижу — она умрёт из-за меня.       — Сердцебиение растёт. Давление падает!       — Внутреннего кровотечения нет.       — Вижу!       Спайка намного опережает по эффективности все известные виды швов — особенно, в подобных ситуациях, когда кровь может просочиться даже сквозь стенки сосудов. Две резаные аккуратные ранки. Ублюдок приноровился и точно знает, куда бить.       — Асистолия!       Приборы сигналят об остановке сердцебиения.       — Начинайте непрямой массаж сердца, я почти закончила.       Ирма заканчивает спайку, убирает зажимы и меняется с ассистентом, начиная ритмично давить на грудную клетку.       — Готовьте адреналин, продолжаем капельницы — ей нужна кровь. Принесите холодное покрывало…       … таймер операции давно перевалил за час. Ирма продолжает непрерывную сердечно-лёгочную реанимацию, отслеживая показатели по монитору, каждые три минуты командуя вводить адреналин.       — Доктор Айер.       — Ещё немного — я смогу её вытащить.       — Доктор Айер, она мертва.       — Время смерти: 4:35 по но…       — Сердце можно запустить на двадцать девятой минуте, когда уже никто не верит…       — Ирма!       Она резко останавливается.       — Она умерла.       

***

      Темнота пустого кабинета. Ирма сидит на полу за большим комодом, лицо спрятано между руками, тусклый экран инфопланшета бросает глубокие тени.       — Я сегодня убила пациентку.       «Ирма, тебя плохо слышно, — в ухе взволнованный голос сестры. — Ты что сказала: «убила»?.. Где ты сейчас? Тебе нужна помощь?»       — Я слишком долго возилась… Ведь знала же, что ситуация критическая — я должна была её спасти!       В голосе горечь, но слёз нет. Кажется, Дженна успокаивается.       «Думала, только мужики сейчас страдают синдромом Бога. Я уверена, ты сделала всё, что могла — кто-нибудь другой справился бы хуже…»       — Это был юберэйский убийца — парамедики сказали, его спугнули. В карте написано, что она была в сознании, когда её нашли. Я думала, что смогу хоть что-то изменить, спасти хотя бы её…       «Мелкая, нельзя спасти всех… Хочешь взять выходной? Ваш административный — тот ещё мудак, но понять должен…»       — Я в порядке, — закрывает глаза. — И Вёрджил не мудак, просто его компас направлен на больницу.       «Как скажешь, но тебе меня не переубедить. Ты точно в порядке? Не пытайся казаться сильнее, чем ты есть.»       — Возможно, я приду пораньше. Пожалуйста, будь дома.       «Хорошо.»       — И, Дженна…       Осознание приходит постепенно.       «Да, родная?»       — Её кровь. Если девушка была в сознании, кровь не могла быть такой жидкой. Те, кто вызвал неотложку тоже причастны. Их необходимо найти.