Bye

Момота корчится, уставившись в потолок ванной, прижимаясь к стене, пока кровь стекает по его подбородку. Он дышит тяжело, и клокочущий кашель вновь грозится сорваться с его губ, когда бордовая жидкость заполняет не только его вены, но и горло. Зубы стиснуты, тело покрыто каплями пота. Стоит ему только открыть рот, как он заходится в мучительном кашле, боль в его голосе отражается от керамической плитки, а кровь брызжет на пол и уже давно запачканную одежду; это напоминает ему брызги краски, которые художник оставил по ошибке. Потому что все, что происходит сейчас — одна чертова сплошная ошибка, и он не уверен, почему решил довериться мальчишке, который заходит в ванную комнату с подносом и стаканом воды в настоящий момент. Это Оума, и улыбка у него такая — хоть и пугающая, но наполненная невыразимой болью. Та, с которой Кайто был знаком слишком хорошо. — Момота-чан не может умереть прямо у меня на руках, — говорит он, ставя поднос на пол и протягивая ему стакан. Кайто усмехается и скрещивает на груди руки. — Мне не нужна твоя гребаная вода. — Она понадобится тебе довольно скоро, когда, — Оума замолкает, когда у Кайто в горле булькает и тот кашляет снова, и кровь хлещет словно вода, капая на пол, — произойдет это. Кайто знает, что он прав, но отказывается принимать какую-либо помощь, пытаясь сохранить те последние крупицы гордости, что у него остались. Он старается верить, что будет в порядке, что его помощь ему не нужна, даже если и осознает, что вскоре придется ее принять. На самом деле Кайто никогда не думал о смерти. Он всегда верил, что каким-то образом выкарабкается. Но вот он, у стенки, и единственное, что все еще заставляет его двигаться — это непоколебимая решимость выжить и выбраться вместе со всеми остальными. Они нуждаются в нем. Он не намерен бросить их здесь так просто. Его усталые лиловые глаза встречаются с глазами Оумы, и он впивается в них взглядом в попытке найти хоть какие-то эмоции, стоящие за их выражением. Но тот смотрит в ответ, и напряженная, тяжелая атмосфера повисает между ними. Наконец Оума отступает. — Момота-чан такой лицемер. Всегда говорит людям не лгать, когда сам врал все это время, — осуждающе говорит он, ни разу не колеблясь. — Думает, что должен изо всех сил стараться быть героем. Но ты не веришь и в половину тех слов, что выдает твой болтливый рот, не так ли? Кайто скрипит зубами, потому что знает, что это правда, и знает, что начинает сдавать. — Я... я, блять, знаю это, — бормочет он тихим, хриплым голосом, по мере того как становится все тяжелее дышать. — Ммм? Что-что? — спрашивает Оума до тошноты невинным голосом в противовес тому, как звучал только что до этого. — Заткнись. Оума издает смешок — ядовитый, но в котором намеком проскальзывает и боль, когда он сжимает свою руку. Из нее все еще торчала стрела Харукавы, и смотреть на это было мерзко. Он вспоминает ту пронзившую его вспышку боли, когда он вмешался, чтобы спасти его. Чтобы спасти Оуму. И он знает, что не хочет, чтобы тот умер; и Момота, черт возьми, тоже умирать не желает. Каждая проклятая секунда, которую он просиживал здесь без дела, была лишь секундой, когда голос в его голове говорил ему, что он слаб. И он ненавидел это. И тем не менее. — Иди сюда, — говорит он, указывая на поврежденную руку. — Если оставить стрелы так, из этого ничего хорошего не выйдет. Здесь есть аптечки? Оума пристально смотрит на него мгновение, скептически, прежде чем ненадолго покинуть комнату, оставляя его в тишине. Кайто не был уверен в том, почему предложил это, но они разделяли между собой схожие страдания, которые он понимал в значительной степени, и он решил, что не может просто не обращать внимания. Довольно скоро растрепанная фиолетовая голова Оумы выглядывает из-за двери, и он приземляется напротив Момоты, протягивая ему комплект первой помощи. — Лучше поторопись, Момота-чан. У меня есть злобные планы, о которых нужно позаботиться. — Ага. Момота замечает, что из раны Оумы больше не течет кровь, предполагая, что она свернулась и стрела ее остановила. По крайней мере, он надеялся на это. Надавливая на руку Оумы и осторожно вытаскивая стрелу, он слышит, как тот, содрогаясь, хнычет: — Больно, Момота-чан! — Конечно, больно, черт побери. В тебя же стрелой попали, — парирует Кайто, наконец вынимая ее и открывая аптечку. Он прижимает к ране марлевую салфетку, накладывая повязку, чтобы ее зафиксировать. Он осознает, что ему придется вытаскивать стрелу и из спины Оумы тоже, и задается вопросом — достаточно ли он опытен в этом вопросе несмотря на то, что на занятиях и он, и другие астронавты учились основам оказания первой помощи в случае чрезвычайных ситуаций. — Та, что в спине, — начинает он. — Наверняка будет в тысячу раз больнее. Оума кивает медленно в знак понимания и говорит: — Я знаю, — и разворачивается, подставляя ему спину, показывая рану вблизи. Окровавленная, болезненно торчащая прямо по середине; словно флаг, так и кричащий "пошел нахуй, я отравлена". Выглядит так, что Момота задумывается, как он вообще все еще держится. Так или иначе он изо всех сил старается вынуть стрелу настолько безболезненно, насколько это возможно; несмотря на то, что просто выдернуть ее было бы наименее мучительно, Кайто предполагает, что это только лишь больше разбередило бы рану. Обхватив пальцами стрелу, он начинает вынимать ее — медленно, надавливая на то место, где она пронзила тело, стараясь не вслушиваться в стоны, вырывающиеся из Оумы. Момота всегда будет находить чью-то боль невероятно душераздирающей, даже если это он. Он спешно поднимает рубашку Оумы и прижимает другую салфетку к его спине, но руки начинают дрожать от одного только вида. Хотя он только смотрит, теперь все ощущается намного острее, чем прежде, и он колеблется. Он задается вопросом: вмешайся он раньше, оказались бы они вообще в такой ситуации? Трясущаяся рука все еще прижата к ране Оумы, и он медленно оборачивает бинтом спину, закрепляя его, прежде чем натянуть рубашку обратно и убрать свои руки. — Чувствуешь себя лучше? — наконец спрашивает он, а его взгляд прикован к пятнам крови на одежде Оумы. — Настолько лучше, насколько это возможно для того, в чьи руку и спину выстрелили отравленными стрелами, — Оума усмехается в ответ и поворачивает голову, чтобы взглянуть на него. На лице выступили капли пота. Они сверлят друг друга глазами мгновение, которое тянется слишком долго, и Кайто знает, что их обоих разъедает одна и та же агония; ноющая боль, с которой ничего нельзя сделать. Ему интересно, почему из всех людей именно Оума отдал ему противоядие, если это настолько больно. Ему не пришлось бы страдать, если бы он просто выпил его сам и оставил Кайто умирать от отравленной Харукавой стрелы. У него была возможность заставить его мучиться, но он выбрал не делать этого. — Почему, — Кайто прочищает горло и пытается сфокусировать взгляд на лице Оумы, — ты отдал мне этот гребаный антидот? Жуткая ухмылка расползается по лицу Оумы, заменяя то светлое, что пробивалось в нем до этого, и он отвечает: — У меня на тебя есть планы, Момота-чан.

***

То самое воспоминание о произошедшем в ванной всплывает в сознании Кайто, когда его рука зависает над кнопкой, чтобы действительно, по-настоящему, окончательно опустить пресс. — Чего ты ждешь? — голос Оумы звенит в ушах, и он вздрагивает. — Мне... мне действительно становится все тяжелее двигаться. Его слова пронзают сердце Кайто словно самый острый нож, и он сглатывает, выдыхая прерывисто, когда к нему приходит осознание. "Не думаю, что смогу это сделать", — заполняет его голову. А затем он мысленно дает себе пощечину. Он обязан ему. Он обязан Оуме за то, что тот спас его ебаную жизнь вместо того, чтобы выпить противоядие самолично, оставив Кайто умирать без каких-либо для себя последствий. Поэтому он должен осуществить этот план несмотря ни на что. — Я... я буду чертовски скучать по тебе, Оума. Я так многого о тебе не знаю, и... блять. Все это должно закончиться прямо здесь и сейчас, но, черт возьми, есть у меня просто какое-то внутреннее ощущение, которое заставляет меня верить, что за пределами этой блядской игры мы не были бы друг другу врагами, — признается Кайто дрожащим голосом, стискивая зубы, и его рука начинает трястись снова. Оума мягко усмехается, и улыбка расползается на его лице. — Может быть, — соглашается он, а затем его лицо мрачнеет, — но сейчас это не имеет значения. Скоро Харукава-чан станет преступницей. Ты же не хочешь этого, верно? — Да, — бормочет Кайто, — Я, черт побери, знаю. Он замолкает, погружая ангар в тишину, пока его рука медленно тянется к красной кнопке. Лиловые глаза наполняются сожалением. — Прощай, Оума. — Еще увидимся, Момота-чан. И затем он нажимает на кнопку. И включает камеру. Вытаскивает и обрезает провода пресса. И бросая шарф в туалет, смывая его, он думает обо всех вещах, которые мог бы сказать ему; обо всем том, что мог бы сделать, чтобы остановить его. Потому что он не хочет простого "прощай". Он хочет понять. Все те жертвы, которые на самом деле принес Оума, становятся настолько очевидны в сознании Кайто, что он рыдает, сотрясаясь в ужасном кашле, и все те же алые брызги случайного художника растекаются по полу ванной. И две незримые руки, что были меньше его собственных, цепляясь стискивают сердце. По какой-то причине они напоминают ему об Оуме.