1
25 марта 2022 г., 10:14
***
— Мороз и солнце! День чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный! Ау, красавица! Проснись! — Сын, ты пил? — Кофе, матушка. Исключительно приятный утренний кофе. Кофеёчек. С молоком. — А ну дыхни! Игнат, разумеется, дыхнул. А чё такого-то? — И вправду кофе… — Выражение лица маман мгновенно сменилось с подозрительного на заинтересованное. Уж в чем в чем, а в этом Игнат определенно разбирался. — Тогда с чего вдруг такой нездоровый энтузиазм с утра пораньше? Ну, понятное дело: у матушки двенадцать часов — еще «с утра пораньше»! А у некоторых, между прочим, самый расцвет дня. И творческой деятельности. — Я буду играть Саню в постановке «Двух капитанов»! Представляешь? Меня утвердили! А ты всегда говорила: «В этом гадюшнике твой потолок до упора — «Кушать подано!» В Москву! В Москву!» — А я до сих пор считаю, что надо было попытаться. В смысле, в Москву. Или в Питер. В конце концов, к нам в массовку ты всегда успеешь. Игнат честно сделал вид, что обиделся. — Твоя вера в собственного сына просто трогательна. Матушка пожала плечами, небрежно поправляя сползающую ткань шелкового утреннего халата цвета горького шоколада. Матушка понимала толк в красивой жизни. — Приношу извинения. Даже вещее сердце матери иногда может ошибаться. Говорят, Веселовский пригласил Юри Пярна? Игнат едва не подпрыгнул на стуле от очередного приступа с трудом сдерживаемого восторга. Юри Пярн! В их небольшой и, по сути, все же провинциальный театр, благодаря каким-то личным связям Главного, попала настоящая легенда. В последние несколько лет Пярн успел покорить три «Золотых маски», ураганным вихрем пройдясь по столичным сценам. А теперь — вот. — Да. Пярн. Сам! А песни будет Олег Волков писать. Сам! А Катя — Юленька Извольская. Она в последнем сериале с Хабенским снималась. Помнишь, про врачей? Красавица и талантливая — обалдеть! Вот еще у Пярна засветится — и точно в Москву или Питер сбежит. С руками, как говорится, оторвут. А на роль Вальки Серегу Сметанина взяли. На курс младше меня учился. Мы с ним на пару в капустниках зажигали. Помнишь? А Кораблев — Виктор Ильин. Сам! — Шика-а-арно! — в матушкином голосе послышалась легкая насмешка. — А поведай мне, сына, «откуда дровишки»? То есть где денег надыбали на все эти роскошества? — Так Газпром же! «Мечты сбываются»! Как их Главный достал и в бараний рог скрутил — тайна сия велика есть. Но… Теперь у нас спонсоры. — Всем спонсорам — спонсоры, — согласилась маман. — А то я уже думала, будет «дешево и со вкусом» в экспериментальной стилистике студенческой самодеятельности. Веселовский такое любит. Игнат хмыкнул. Главный и впрямь слыл человеком весьма экономным, даже прижимистым, склонным к постановочным решениям в стиле «пустая сцена, кирпичная стена, актеры — в джинсах». Лавры любимовского «Гамлета» ему, что ли, покоя не давали? Или просто вечная, обреченная на поражение борьба с финансированием от министерства культуры? Хоть и крупный у них город, а все ж не столица. Но зато теперь… Матушка словно прочла его мысли. — Зато теперь, подозреваю, на сцене будут взлетать и садиться самолеты. — Не исключено. — И парочка натуральных белых медведей, ангажированных из зоопарка, на натуральной льдине, предоставленной местным хладокомбинатом. — Мамочка, у Каверина нет никаких медведей! — А у вас, поверь мне, будут. Газпром от Веселовского живым не уйдет. Несмотря на очевидное ехидство в матушкином голосе, от открывающихся перспектив остро захотелось встать на руки прямо посреди кухни или пройтись по квартире колесом. Жаль, масштабы родительского жилья места для подобного бурного выражения чувств не предоставляли. Впрочем, следующий матушкин вопрос как-то враз снял всякое желание блаженно кувыркаться, снова возвращая будущую знаменитость с небес на землю. — А Ромашов? Что-то я не припомню среди вашего цветника достойного типажа. Игнат улыбнулся. — Да эта роль сама кого хочешь сделает. Материал-то! Хотя взяли одного… из ТЮЗа. Матушка задумчиво поводила пальцем по губам, старательно припоминая. — Из ТЮЗа? Ромашов? Кто же у них там… С фактуркой-то подходящей, а? Разве что из новеньких? Андрей Рябинин? Игнат чуть в ладоши не захлопал. Ай да матушка! Ай да Шерлок Холмс! — Точно! Андрей Рябинин. В приказе он и был. А ты его откуда знаешь? — Да ты тоже знаешь. Помнишь, в прошлом году наши телесериал про гражданскую войну сваяли? Ты еще издевался, что особенно им конные атаки удались. Ездят, дескать, четыре с половиной всадника Апокалипсиса: сначала — в одну сторону. Вроде бы, красные, в буденовках. Потом — те же четыре с половиной — обратно, в фуражках. Типа, белые. — А, помню, — кивнул Игнат. — Рябинина не помню. — Да как так не помнишь?! Комиссара он красного играл — сволочугу редкостную. Неплохо, кстати, играл. Ну? — Точно! Когда его в финале расстреляли, хотелось аплодировать стоя. Вспомнил! Ну… На Ромашова, пожалуй, пойдет. Мужик… фактурный. А не староват? — Да ему хорошо если тридцадник будет. Плюс-минус. Подгримируют. — Матушка и сама в далекой юности заканчивала театральное. Так что в теме разбиралась. — Только… Тяжело тебе придется, милый. — Почему? — Игнат постарался заткнуть свой фонтан и приготовился внимать. Его матушка, будучи журналисткой достаточно крупного информационного портала, всегда была в курсе самых последних культурных сплетен и новостей. — Да потому что, судя по отзывам, тяжелый он человек. Всю душу тебе за время репетиций вынет. Слышал про отрицательную энергетику? Вот. Он такой. Не случайно одних мерзавцев да негодяев играет. — Ну… то театр, а то жизнь. Мало ли, кого человек играет. — Да он не только играет. Он и в жизни, говорят, такой. Мрачный, нелюдимый. Характер нордический, скверный. Игнат поморщился. Не любил он, когда на человека за глаза выливается ушат первосортного дерьма. И по поводу прекрасных моральных качеств всей этой высокоинтеллектуальной околотворческой тусовки не испытывал ровно никаких иллюзий. — Дерется? Пакости делает? Одеяло на себя тянет? Пьет? Колется? Партнерш грязно домогается? Или партнеров? — Да нет вроде… Но… Ты и сам поймешь. Когда у вас там репетиции начинаются? Со следующей недели? Держись, сын. Просто Кассандра какая-то античная, а не матушка!***
— Слышал, тебя можно поздравить? Иногда Игнат по-настоящему ненавидел слишком тесный, с его точки зрения, мир, в котором все про всех знают. (Ну, или это лично ему так везло?) Впрочем, в данный момент, когда он абсолютно голый и совершенно удовлетворенный валялся на кровати, а рядом валялся, пуская дым в потолок, такой же голый Руслан, можно было и слегка похвастаться своими внезапными, прямо скажем, творческими достижениями. — Поздравь! В другое время он бы стребовал с Руслана в качестве поздравления горячий и страстный поцелуй, но после секса любовник непременно курил в постели, а Игнат ему это великодушно позволял — такая уж у них сложилась традиция. Но вот целоваться с курящим мужиком… («Все равно, что облизывать пепельницу», — как гласила народная мудрость.) Нет. Определенно, нет. — Поздравляю! — улыбка у Руслана, когда он смотрел на Игната, была такой открытой и искренней, что тот на пару мгновений просто залип на невыразимо прекрасной линии губ, простив им уже до половины скуренную сигарету. — Первая твоя главная роль? Он, кстати, отлично знал, негодяй, что — да, первая. Как все и всегда знал про Игната. Но делал вид, будто не знает, чтобы Игнат мог еще разок горделиво хвастануть: — Да, первая. Да, большая. Дальше в дело пошел уже опробованный на матушке монолог (с несколько притушенным от времени градусом восторгов) и поощрительные чертики в глазах Руслана. А потом… — А Ромашова, как я слышал, Рябинин из ТЮЗа играть будет? Уже имеющий насчет дальнейшего определенные подозрения Игнат осторожно кивнул. Или?.. — Сочувствую! Черт! Да они сговорились все, что ли?! — Почему вдруг сочувствуешь? Руслан потянулся к стоящей на полу рядом с кроватью пепельнице, не торопясь раздавил в ней окурок, потом повернулся к Игнату. — Дерьмо редкостное. Игнат в ответ только вопросительно приподнял бровь. — Вот как? Откуда такие сведения? — Я у него интервью как-то брал. После «Черной крови». Ну, не я, конечно, а Ирка Стрельникова. Но снимал я. И скажу тебе… Это было самое короткое и самое гадкое интервью в Иркиной карьере. — Хамил? — Нет. Просто посмотрел как на кучку дерьма, пожевал губами, а потом резко бросил, будто выхаркнул: «Простите!» — и слинял. Кто за него только после ни извинялся. Но не он, нет. Он выше подобных условностей. — А интервью? — А интервью нам в итоге Славка Мирзонян дал. Он поручика Одинцова играл. Помнишь? Красавчик. Игнат кивнул. Мирзонян и впрямь был красавчиком. Играл, правда, как бревно… Но кого в наше время волнуют подобные мелочи? — Ладно, пойду я, — Руслан коротко прижался губами к его макушке, посопел в волосы и, вздохнув, спустил с постели голые ноги. — Ох и раздевались мы с тобой нынче, шер ами… Да где же эти проклятущие штаны?! Игнат, стараясь не пялиться чересчур откровенно, следил за его перемещениями по полумраку спальни и думал: почему он до сих пор не втрескался в Руслана по самые гланды? Руслан был хорош: темно-русые прямые волосы, чуть-чуть слишком длинные, чтобы выглядеть деловой классикой, пронзительно-голубые (порой наливающиеся грозовой синевою) глаза под почти черными — на зависть любой девице — ресницами, широкий разворот плеч, уверенная осанка, гибкое тело… Высокий, сильный, умный. Они с Игнатом смотрели одни и те же фильмы, слушали одну и ту же музыку, находили интересными одни и те же книги, идеально дополняли друг друга в постели (оба универсалы). И тем не менее — нет. Более того: каждый раз, глядя, как Руслан пьет чай на его кухне, Игнат не мог отделаться от острого ощущения чего-то неправильного, инородного. А ведь всё, как ему нравилось: и щеки впалые, и кисти рук — сильные, крупные, и рот… «Равно созданный для песен и поцелуев», — усмехался про себя Игнат. — Где мои носки? — Должно быть, под кроватью. Поиск носков уже стал славной традицией в их отношениях. Как и прощальный поцелуй. — Может, еще задержишься? Давно не виделись, — Игнат приподнялся, прижимаясь губами к обнаженному плечу Руслана. (Рубашку тот надевал в последнюю очередь — чтобы не помять.) Плечи были широкими. Еще бы! Потаскаешь на плече профессиональную бандуру — и не такие накачаешь. Они с Игнатом, кстати, и познакомились во время интервью. Руслан тогда сопровождал некую амбициозную и невыразимо глупую барышню (чью-то любовницу или дочь, возомнившую себя крутой журналисткой) на съемки сериала, в котором Игнату впервые досталась вполне приличная роль. Из тех, про которые принято говорить «второго плана», но со словами и даже с собственной небольшой сюжетной линией. И с интервью — на местном телевидении. Игнат был уверен: если бы не Руслан и его умение снимать то, что нужно, и так, как нужно, репортаж свой барышня завалила бы в хлам. А так получилось даже ничего… Смотрибельно. — Извини. Домой обещался пораньше. Нужно у Ольки математику проверить. Просто ужас, что теперь задают во втором классе. Вот в этом, пожалуй, и заключалась основная причина, почему Игнат до сих пор не сподобился влюбиться в идеального со всех остальных точек зрения Руслана. Не научился пока что влюбляться в женатых мужчин. А Руслан был женат, причем давно и основательно. Женился сразу после армии на девушке, по которой сох еще в школе. Тут же родил дочь — обожаемую Ольку (как он ее называл), пошел работать на телестудию да там и остался на новостном канале. Иногда подрабатывал, снимая свадьбы, крестины, похороны и прочие важные мероприятия. Денег всегда не хватало. И времени. Попить после бурного, энергичного секса чай удавалось далеко не всегда. Ну и пускай. — Ты не давай этому вконец зазвездившемуся монстру сесть тебе на шею, ладно? И ежели что — бей в морду. Заботливый! — Не переживай. Ежели что, я его — одной левой. — Хвастун! — глядя на него чуть снисходительно — сверху вниз — Руслан медленно, неторопливо застегивал мелкие пуговички своей рыжей, будто апельсин, рубашки. Это у него была такая фишка: рубашки — и никаких тебе футболок-водолазок. Всегда чистые, отутюженные и самых разных цветов. Человек-палитра. Игнат, пожалуй, еще не встречал мужика, которому бы настолько шли все эти чертовы рубашки. Вот и теперь у него буквально перехватило дыхание. Хотелось одного: решительно расстегнуть только что столь тщательно застегнутые Русланом пуговицы. Погибельные руки. Совершенно погибельные. А уж шея в распахнутом вороте… М-м-м… — Когда в следующий раз? — Без понятия. Я тебе эсэмэску скину, лады? — Лады. Почему-то прощальный поцелуй у них всегда выходил скомканным. Словно оба понимали, что то, ради чего они еще совсем недавно так жаждали уединиться в полумраке за темными шторами, закончилось и пора возвращаться в обыденную, напрочь не созданную для живых страстей и тайных безумств жизнь. Каждому — в свою.***
Ко вторнику, на который был назначен организационный сбор труппы, у Игната при звуках имени Андрея Рябинина начинали отчаянно чесаться… хм… пятки. Потому что достали. Складывалось впечатление, что в их тесном театральном террариуме только глухой на оба уха и слепой на оба глаза не видел этого персонажа и никогда не слыхал о нем. И о его дурной славе. Игнат успел сыграть в двух вечерних спектаклях (где традиционно отделался несколькими репликами в стиле «Кушать подано») и грандиозно умереть в утренней постановке «Каштанки» в роли гуся. Зрители рыдали. Во всяком случае, Игнат на это надеялся, иначе было бы обидно. Все-таки первая серьезная роль — пусть и в детской пьесе. И все это время над ухом шумело, как есенинские березы: «Рябинин… Рябинин… Рябинин…» Игнат не поленился — залез на сайт ТЮЗа, чтобы выяснить, кого играет сей доморощенный злодей. Ну… Ничего неожиданного: злодеев. Франца фон Моора в «Разбойниках» Шиллера, Дракона в сказке Шварца, Яго в «Отелло». И это еще не считая всяких Кощеев, белогвардейцев и прочей сволочи попроще. Ни одного положительного персонажа. Ни одного! Впрочем, кое-что Игната насторожило: судя по тому, что Рябинина взял к себе в постановку «Сам» Юри Пярн, у того имелся не только мерзкий характер, но и какой-никакой талант. А ежели талант… То почему его ни разу (интернет со всей возможной основательностью подтверждал: ни разу!) не попробовали в роли чуть более… многоплановой? Игнат не верил в жестко зафиксированные типажи и актерскую предопределенность и теперь ждал встречи со своим будущим партнером не без некоторого любопытства. А должен был — по всем приметам! — сдержанно трепетать в предчувствии чего-то плохого. Но не трепетал он — хоть убей. На сбор труппы, назначенный на двенадцать, он явился сильно загодя — с опережением в полчаса. Не сиделось ему дома, не спалось. Впрочем, к Рябинину это как раз никакого отношения не имело. Знал за собой Игнат подобную особенность нервных реакций организма: накануне каких-то важных событий вскакивать ни свет ни заря и начинать судорожно носиться, словно сумасшедший кролик из рекламы батареек. Не помогали ни успокоительные, ни принятая с вечера доза чего-нибудь покрепче. Ни даже отыгранный «по полной» спектакль с затянувшимися почти за полночь режиссерскими разборками. Оставалось лишь припереться пораньше в театр и поискать себе единомышленников для ни к чему не обязывающего, но зато отлично расслабляющего трёпа. Трепаться Игнат мог, пожалуй, в любом состоянии души и тела — даже совершенно невыспавшимся или стоя на голове. Такая вот сверхспособность — как у героев вселенной Марвел. Пара-тройка анекдотцев, несколько театральных сплетен (актуальных или уже не очень) — глядишь, и время прошло, и проклятое трепыхание сердца удалось призвать к относительному порядку. Вот только… В тот день до гримерок Игнат дойти так и не успел. Потому что возле зрительного зала топтался, разглядывая висевшие по стенам фотографии актеров театра драмы… Как там у классика? «Ба! Знакомые все лица!»? Андрей Рябинин. Игнат бы его после нескольких дней, проведенных в интернете, даже по затылку узнал. Или по одному уху. И разглядывал Рябинин в тот момент аккурат фотографию некоего Игната Тверитина. Он же Саня Григорьев. Собственная фотография, висевшая в фойе, Игнату нравилась. Лицо у него на черно-белом снимке получилось в меру интеллектуальное, в меру открытое. А в глазах плясали смешинки. И как им, этим чертовым смешинкам, было не плясать, ежели сдерживаться приходилось из последних сил, учитывая, что стоявший за плечом фотографа Сметанин строил ему абсолютно непристойные рожи? Игнат чуть не лопнул. Рябинин вздохнул, едва заметно, снимая с мышц зажим, повел плечами и шеей и двинулся дальше вдоль глянцевых рядов фотографий. Поглядывал с интересом, но ни у одного снимка больше не задерживался, не зависал, будто бы пытаясь понять нечто важное. Даже около фото Юленьки Извольской, в героиню которой, согласно первоисточнику, будет страстно влюблен негодяй Ромашка, Рябинин задержался лишь на пару секунд дольше, чем у остальных — точно галочку поставил: «видел». Впрочем, все когда-нибудь заканчивается, а уж фотографии — тем более. Вот и Рябинин дошел почти до конца ряда. Требовалось срочно что-то решать, чтобы не оказаться пойманным за вульгарным подглядыванием. Будучи натурой тонкой, Игнат терпеть не мог все вульгарное. «Ты и на том свете будешь выделываться!» — порой сердито шутила маман. Тихо, на цыпочках, он подкрался к Рябинину и мурлыкнул тому на ухо хорошо поставленным голосом: — Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало! Рябинин вздрогнул, почти подпрыгнув на месте, но потом весьма шустро взял себя в руки и отозвался как ни в чем не бывало, глядя куда-то вверх — и вбок, на кусок оставшейся еще с дореволюционных времен богатой лепнины: — Что оно горячим светом по листам затрепетало. Рассказать, что лес проснулся, весь проснулся, веткой каждой… — Каждой птицей встрепенулся и весенней полон жаждой, — довольно жмурясь, закончил строфу Игнат, протягивая ладонь. — Игнат, Тверитин. Будем партнерами. В лице обернувшегося к нему Рябинина что-то вспыхнуло — и тут же погасло. Так что даже невозможно было заподозрить в нем эту яркую, радостную вспышку. — Рябинин. Андрей, — последнее прозвучало совсем уж глухо и почему-то слегка угрожающе. И рукопожатие вышло вялым и каким-то… искусственным. Словно убогие, пыльные тканевые ромашки, в невероятном количестве украшавшие сцену в спектакле «Снегурочка». М-да… — Как тебе наш театр? — Искусством светской беседы, по уверениям родных и близких, Игнат овладел еще в младшей ясельной группе и с тех пор неумолимо совершенствовался. — Хочешь, проведу экскурсию? Буфет, гримерки… «Ах, что за прелесть этот Игнаша! Какое гостеприимство! Какая широта души! Ну? Давай же, давай! Ты мне интересен! Задружимся, станем бро, будем радостно плевать сплетникам и злопыхателям в их наглые хари! Ась?» — Спасибо. Игнат только с изумлением захлопал глазами (а хотелось — ладонями, точно на удавшейся премьере). Говорите, где-то здесь вспыхивал свет? Лицо Андрея Рябинина на раз-два-три превратилось в холодный и высокомерный кусок камня. Как будто жалкий раб, извалявшийся в свином навозе, посмел коснуться своей грязной рукой пурпурной каймы на тоге благородного сенатора. Пожалуй, даже имело смысл восхититься: одним нейтральным словом втоптать собеседника в щербатый театральный паркет и спокойно двинуться дальше — это, граждане, настоящий талант! — Андрей! Он даже не обернулся. Уже знакомо дернул плечом и скрылся за тяжелой дверью, ведущей в зрительный зал. Один. Словно Игнат Тверитин никогда и не существовал на этом грешном свете. — Ну и хрен с тобой… — расстроенно буркнул вслед Игнат. — Жопа с ушами. Говнюк высокомерный. Настроение разом упало ниже плинтуса. Паршиво было еще и потому, что Игнату с первого же взгляда, а после — с первых строк ужасно понравился Андрей Рябинин. Почему? Зачем? Неизвестно. Но понравился — вот просто до легкого зуда в кончиках пальцев и полыхнувших короткой огненной волной ушей. А ведь, если вдуматься, ничего особенного! Как любит говорить маман, глядя на очередную модную «звездульку»: «Ни рожи ни кожи». Игнат задумался, вспоминая. В рябининском лице все было чересчур: слишком светлые глаза, слишком острые скулы, слишком тонкие губы. И плюс ко всему этому — не округлости, а впадины щек. И все-таки лицо не ощущалось неправильным, дисгармоничным. Вовсе нет. Оно было… странным. Даже, пожалуй, завораживающе странным. Игнат отчетливо помнил, как ему мгновенно захотелось провести по нему руками — всей поверхностью ладоней и пальцев. Нечто похожее он испытывал пару раз в Италии, стоя перед скульптурами Микеланджело. И один раз — в Русском, возле Мефистофеля. Словно бы руки были мудрее его головы, и только им имело смысл по-настоящему доверять. Чувствуя себя ужасно неловко, он огляделся: не смотрит ли на него кто? Вестибюль по-прежнему был пуст, да и не делал, если честно, Игнат ничего противозаконного. Ну, завис малёхо — так дело-то житейское! Актеры вообще — существа загадочные, и с психикой у них, как известно, полный неформат. Взять хотя бы Рябинина… Игнат потряс головой. Хватит! Хватит. Был Рябинин — и сплыл. Иногда говно — это просто говно, никаких трагических заморочек. С другой стороны… Еще никто и никогда не глядел с таким непонятным выражением лица на ладонь, протянутую Игнатом для рукопожатия.***
Несмотря на раздиравшие Игната крайне противоречивые чувства, первая встреча режиссера-постановщика и труппы прошла просто феерично. Стулья зачем-то расставили прямо на сцене — полукругом, лицом к зрительному залу, будто представление вот-вот должно было начаться именно там. Главный и столичный гость разместились к залу спиной — на таких же стульях, вполне себе демократично! «Избушка-избушка, встань к лесу задом, ко мне — передом!» — ехидно подумал Игнат, глядя на эти стратегические городушки. Хотя если кто-то желает необычного, то кто он такой, чтобы осуждать? Уселся Игнат привычно — по центру, в первом ряду, краем глаза отметив, что Рябинин выбрал совершенно противоположную позицию — последний ряд, практически на задворках. (Если у полукруга в принципе может существовать такая штука, как «задворки».) Сразу захотелось отколоть что-нибудь этакое, неожиданное, чтобы привлечь к себе его внимание, а может, чем черт не шутит, вытащить мрачного нелюдима в самый центр сцены и посмотреть, как он станет справляться с явно неприятной для себя ситуацией. Желание это, ощутимое почти до зуда, возникло в душе не из какого-нибудь низкого стремления сделать гадость ближнему своему, а из всегдашнего веселого любопытства: ну как отколется от каменной статуи в процессе кусочек штукатурки, а под ним… что? Золото или спрессованные отходы человеческой жизнедеятельности? Или все-таки золото? Нет, ну а вдруг? Актеры мы, в конце концов, или где?! С детства Игнат был невероятно открытым и позитивным человеком. Если маму приглашали в какую-то телевизионную передачу (а приглашали ее часто — камера маму любила, а коллеги по цеху ценили), то в качестве аудитории вместе с ней отправлялся и маленький Игнаша. На телевидении за ним быстро закрепилось прозвище «Чудо-ребенок». Его камера, как выяснилось, любила тоже. Он был одинаково доброжелателен и вежлив со всеми, начиная от режиссера передачи и заканчивая другими зрителями. «Растет дамский угодник!» — с деланой грустью вздыхала польщенная мама, отвечая на очередные комплименты по поводу ее непосредственного и телегеничного дитятки. По ряду причин дамского угодника из Игната не вышло, а вышел «на мою голову фигляр и шут гороховый». В минуты редких, но пламенных ссор в выражениях разгневанная матушка не стеснялась. Наверное, именно из-за этих, так и не изжитых с возрастом, особенностей характера многие считали Игната — м-м-м… как бы это помягче выразиться? — слегка поверхностным. Но он уже давно никому даже не пытался доказывать обратное. Улыбался новым знакомым, садился в первый ряд и считал, что жизнь следует проживать на полную катушку, иначе ерунда какая-то получается. Кому надо, все про него понимали, а остальные… Меньше знаешь — крепче спишь. Он уже совсем было собрался с духом, чтобы задать жару затаившемуся в своем укрытии Рябинину, но тут на сцену, пыхтя и отдуваясь, выкатился Главный, ведя за собой сверкающую из-за стекол очков живыми, любопытными глазами столичную знаменитость. В Юри Пярна Игнат влюбился с первого… нет, пожалуй, все же со второго взгляда. На первый взгляд Пярн был… ну такое… Мужик как мужик. Невысокий, жилистый, за сорок, с коротким, выкрашенным в яркую платину ежиком на голове, в узких очках без оправы. Черная футболка с каким-то психоделическим ярким принтом, вытертые голубые джинсы с давно устаревшими молодежными дырками на коленях. Перевернул стул задом наперед, уселся на него верхом, внимательно осмотрел замершую в ожидании труппу. А потом заговорил… Тут Игнат, собственно, и пропал: утонул в то быстром, то медленном потоке речи с тягучим прибалтийским акцентом, во взмахах худых рук, по самые плечи, похоже, покрытых татуировками, в наклонах непропорционально длинной и оттого не совсем мужской шеи. Пярн (шаман и птица) мгновенно забыл про насиженный стул, метался по сцене, рассказывал, пел, а местами и натуральным образом танцевал. Игнат и сам не заметил, как внезапно оказался рядом, подыгрывал, ассистировал и даже за милую душу согласился бы дать перепилить себя пополам, если бы факиру Юри вдруг потребовалась этакая экзотика на сцене. По окончании действа (два часа — как одно мгновение) вернулся на место мокрый, счастливый, напоминающий сам себе загнанную лошадь, роняющую на финише с боков клочья пены. Невероятно счастливую лошадь. Прощаясь, Пярн потрепал его по плечу: — Сыграемся! И Игнат из последних сил улыбнулся ему в ответ. Хотя… Нет, не из последних. Как он мог забыть-то?! — А самолет на сцене будет? В ответ прилетело спокойно-меланхоличное: — Непременно. Непременно! Как же без самолета? — Человек-оркестр! — в обалдении выдохнула сидевшая рядом с Игнатом Юленька Извольская. — Да и ты, Тверитин, зажёг! Игнат пожал плечами. Ну… Было дело. Зажигать он умел и любил. А тут такой повод! — Выёживаешься, Игнаша? — с понимающе-высокомерным видом протянул назначенный на роль Николая Антоновича Вениамин Бердников, немолодой рыхловатый красавец и бывший премьер труппы. — Восхищен твоим талантом и здоровой наглостью! Начальству жопу лизать — тоже искусство. — По себе судите, Вениамин Степанович? — ласковым голосом Кораблева уточнил, поглаживая несуществующие усы, Витя Ильин. — Я, между прочим, потом и кровью!.. — вспыхнул, глядя на него с давней, можно сказать, хорошо выдержанной неприязнью, Бердников. — Потом и кровью свое место в этом театре заслужил! А не выходками шутовскими и обезьяньими скачкАми! — И впрямь, какие у вас, Вениамин Степанович, — продолжал подзуживать Ильин, — скачкИ? С вашей-то всем известной подвижностью дубовой колоды… — Дубовой?! Колоды?! — Казалось, Бердникова от такой наглости попросту хватит удар. Или Бердников хватит своим вполне весомым кулаком слегка зарвавшегося Ильина прямо в лоб. — Не тебе, Витенька, после той самой съемки в рекламе о бревнах рассуждать. Я, во всяком случае, никогда не позволял себе унизиться до того, чтобы рекламировать… лекарство от импотенции! И как, помогли таблеточки-то? — Да тебе никто и не предлагал рекламы! — выплюнул всерьез обозлившийся Ильин. — Зато я на те деньги Софочку с Мишкой в Турцию свозил. А ты до сих пор в театр на ржавой «копейке» ездишь! Принципиальный наш! Назревала свара. Игнат потихоньку сместился к правой кулисе, чтобы при первом же удобном случае сбежать. Свары были не по его части, хотя многие участники, как он не раз замечал, получали от процесса искреннейшее и живейшее удовольствие. Хорошо хоть Главный увел столичную звезду по каким-то теперь уже их общим важным руководящим делам. А то скандал в первый же день… Стыдобище! Чего завелись-то? — Мальчики, мальчики! — влезла в спор бесстрашная, как Жанна д’Арк, Юленька Извольская. — Угомонитесь, ну! Куда вас понесло? Новый спектакль, пьеса отличная, режиссер богичный, спонсор щедрый. На всех хватит — и денег, и славы! Мы же в «Подвальчик» хотели занырнуть? Вот сейчас и пойдем. С завтрашнего дня репетиции и дисциплина, а сегодня можно! Игнат смотрел на нее с восхищением. Вот ведь… Крысолов! «Тюр-лю-ли! Тир-ли-лю!» И идут за ней, позабыв, что только что собирались бить друг другу морды. В «Подвальчик». Кстати, о «Подвальчике»… Где-то здесь и новенький должен быть? Проставиться, согласно традиции, отметиться, выпить за вливание в коллектив, чтоб игралось. Эй, новенький! Месье Рябинин, ау! Слинял. Игнат разочарованно покачал головой. Слинял, гад! Тихушник хренов! А ведь был такой отличный способ познакомиться поближе! Похоже, не зря недобрая молва впереди него несется! Он и здесь, когда его Главный труппе представил, ничего не сказал: встал со своего спрятанного в тени стула, изобразил сухой поклон и молча уселся обратно. С чувством выполненного долга, не иначе. И как с таким играть, а? С другой стороны, будет у них еще время разобраться-притереться. Постановка спектакля — дело небыстрое. Особенно, если с самолетами. — Игнат, ты с нами? — Спокойный и благостный, словно не он только что пыхтел, как самый натуральный паровоз, и рвался в бой, Витя Ильин уже спустился со сцены в зрительный зал и оттуда, снизу, выжидательно смотрел на Игната. — Куда же я денусь? Главное не нажраться в умат — я сегодня на колесах. — Так здесь оставь, завтра заберешь. — В мои-то ебеня да на такси? Я столько не зарабатываю, Витёк. Ничего, прорвемся! Целый вечер он цедил свои полбокала красненького и совершенно не чувствовал себя ущемленным. Подумаешь! У кого в голове — вечный праздник, тому алкоголь для поднятия настроения не нужон. В давно обжитом труппой кабаке под названием «Подвал комедиантов» (Какие тонкие ассоциации, а?) было тесно, шумно и дым стоял коромыслом. О ссоре никто не вспоминал. Витька Ильин с самым сияющим видом тыкал Вениамину под нос свой сотовый, похоже, демонстрируя фотографии небольшой, но дружной семьи Ильиных: солнечной жены Софочки и серьезного сына Мишки. Бердников уважительно и не без зависти хмыкал и кивал — сам он был хронически холост и в последние годы все больше этим своим состоянием тяготился. Юленька возле потрепанного жизнью пианино задумчиво и душевно выводила: «Белой акации гроздья душистые…» Рядом, глядя на нее влюбленными глазами, примостился Серега Сметанин. В Юльку он исхитрился втрескаться еще, кажется, в детском саду, даже в театральный двинул следом за ней, но, наверно, именно поэтому оказался обречен на вечную френдзону. Друзья детства и все такое. В дальнем конце зала с громкими шутками и прибаутками играли в дартс. Кто-то пытался танцевать под Юлькино меланхоличное пение. Какая-то пара уже, ничего не стесняясь, целовалась, завернувшись в зеленую плюшевую тряпку, имитирующую театральный занавес у совершенно крошечной, диаметром с метр, круглой эстрады. Игнат успел и потанцевать, и попеть, и даже покидать дартс. Только вот целоваться ему тут было явно не с кем. Восхитительный режиссер Юри Пярн актерский междусобойчик проигнорировал, хотя, по Юлькиному уверению, его и приглашали. То ли решил не рушить на корню едва начавшую формироваться субординацию, то ли вместе с Главным отправился в какие-то более приличные места. Вот с ним Игнат, само собой, не отказался бы уединиться за плюшевой зеленой шторой. Или где-нибудь в ином укромном уголке. Что-то внутри сладко ёкало при воспоминании о несолидно голых режиссерских коленках и расцвеченных татуировками худых руках. А уж как должен ощущаться под ладонью платиновый «ёжик»! С другой стороны, не все сразу, дорогой сэр! Оставьте что-нибудь и на завтрашний день! — Игнаша, ты меня отвезешь? Трамваи уже не ходят. Конечно, как настоящий рыцарь, Игнат ни за что не бросил бы даму в беде, но смотреть на Юльку, когда ее глубокие карие глаза полны мольбы и не совсем трезвого тепла, было отдельным — совершенно волшебным! — сортом удовольствия. — Конечно, отвезу, Юль! — И меня! — Серж, не наглей! Тебе же совсем в другой конец города! — Ну, ты меня до Юличны подкинь, а там уж я как-нибудь сам. — Так отсюда же ближе! — Много ты понимаешь в близости, — пробормотал, очевидно, собираясь по-настоящему обидеться, Сметанин. Вот ведь… теленок! И чего Юлька его к рукам не приберет? Давно ведь пора! — Ладно, и тебя отвезу. По поводу некоторых важных жизненных вещей у Игната имелись собственные твердые принципы. Так, например, он никогда всерьез не спорил с пьяными и влюбленными. Ввалившись в машину (темно-синий «пежо» две тысячи первого года выпуска), Юля с Серегой оккупировали заднее сидение, где тут же продолжили вечер романсов, в два горла распевая: «Ямщик, не гони лошадей». На переднее, рядом с Игнатом, втек Ильин, приговаривая: «Выкинешь меня где-нибудь по дороге…» Ага, по дороге! А потом его Софочка Игнату за потерявшегося мужа башку открутит или же кастрирует — без наркоза. Софочка, между прочим, оперирующий хирург, она может! Так что сначала он подвез Ильина — до самого подъезда. К этому моменту счастливая парочка (или так нельзя говорить про тех, кто просто дружит?) на заднем сидении от романсов перешла на классику отечественной эстрады. Выруливал Игнат с ильинского двора под «Миллион, миллион, миллион алых роз…» Кажется, у него все-таки начинала болеть голова. А может, это красное вино нынче попалось дрянь. Существовала, конечно, крохотная надежда, что Сметанина Юля заберет с ночевкой к себе, но в итоге она растаяла как дым. Пришлось везти несчастного влюбленного к нему на Фрезеровщиков. Хорошо хоть в отсутствие дамы своего сердца Серега не пел, только что-то тихо страдальчески бубнил себе под нос. На всякий случай Игнат проводил его до квартиры на третий этаж обшарпанной «хрущёвки» (по пути наверх Сметанин все время норовил прилечь поспать на заплеванные ступеньки) и, только проследив, как за другом закрылась квартирная дверь, с чувством выполненного долга позволил себе выдохнуть. Неплохо повеселились! «Пежо» так радостно рванул к выезду из темного двора, что ему показалось, будто машина всем своим машинным сердцем тоже стремится уже наконец домой. «Главное, не врезаться сейчас ни в кого, — подумал Игнат, на всякий случай максимально сбрасывая скорость перед выездом на главную дорогу. Все-таки, учитывая сегодняшний напряженный день, даже единственный жалкий бокал вина мог оказаться лишним. — А то тут, говорят, по ночам носятся всякие придурки. Стритрейсеры хреновы! Впрочем, если не заезжать в центр, а рвануть по объездной…» И в этот момент к нему под колеса, размахивая руками, сиганул человек. Игнат так ударил по тормозам, что послышался визг. Хорошо, что скорость была небольшой, а если бы?! Он изо всех сил стиснул зубы. Сердце колотилось в груди, и на какой-то миг стало трудно дышать. «Убить придурка! Если еще не сбежал». Придурок не сбежал. Стоял в свете фар, словно олень на лесной дороге, с широко раскрытыми светлыми глазами. Взгляд его был совершенно безумным, а губы ходили ходуном. Несколько довольно долгих мгновений потребовалось Игнату, чтобы рассмотреть знакомые с некоторых пор черты. Перед машиной замер Андрей Рябинин, и его руки, а также светлая ветровка были в крови.
