2
8 апреля 2022 г., 19:42
***
Перед машиной замер Андрей Рябинин, и его руки, а также светлая ветровка были в крови. Игнат едва не сломал себе шею, когда, плохо соображая от нахлынувшего со всех сторон ужаса, выбрался из машины и кинулся к нему. И подвернувшийся в этот момент под ноги тротуарный поребрик оказался категорически некстати. — Андрей, что с тобой, ты ранен? В глазах Рябинина появилось узнавание. — И-и-игнат! Его имя никогда не произносили так странно и с такой надеждой. Пришлось срочно брать себя в руки. «Сегодня, Тверитин, ты за главного!» — Андрей, что с тобой? Вызвать «скорую»? Почему-то ему показалось, что Андрей Рябинин, высокомерный сноб и отъявленный мерзавец, сейчас заплачет, как мальчишка. И это было невыносимо. Совершенно, совершенно невыносимо! — Н-н-не я! С-с-собака, — наконец выдавил из себя Рябинин. — Какая еще собака? — изумился Игнат. — Т-там. С-собака. — Рябинин махнул куда-то в темноту. — С-с-с-с… с-сбили. С-с-суки! Я нёс. Никто н-н-н-не ос… ос… ос… — Не останавливался. Я понял, — поспешил прийти на помощь Игнат. Слушать это беспомощное заикание оказалось еще хуже, чем думать, что с Андреем Рябининым, который должен был вместе с ним играть Ромашку в спектакле по «Двум капитанам», произошло что-то по-настоящему страшное. А собака… Собаку они попытаются спасти. — Давай твою животину сюда. Отвезем в дежурную ветеринарку. Сам унесешь или тебе помочь? — С-сам! — решительно кивнул Андрей. Игнат полез в багажник. Там у него имелся туристический пенный коврик — абсолютно незаменимая вещь для поездок на природу. Если положить на заднее сидение, получится самое то. Больше-то все равно ничего нет. — В-вот. Собака оказалась черной, кудлатой и довольно крупной, благородных дворянских кровей. Как ее Андрей на себе пер? Не иначе как на чистом адреналине. На черной шерсти почти не видна была кровь, но Игнат понимал, что она там есть, и искренне радовался скрывающей подробности темноте. Он не считал себя тепличным цветком, но существовали вещи, в которые лучше не вдаваться без острой необходимости. Уложенная на туристский коврик собака выглядела пугающе неподвижной и дышала с трудом. Игнат кивнул на переднее сидение: — Оставь ее там, а сам давай сюда. Рябинин в ответ только упрямо потряс головой: — Н-н-нет, — и умостился рядом с псиной, осторожно положив ладонь на ее наверняка грязную и даже блохастую башку. Игнат пожал плечами и полез в навигатор. До дежурной ветклиники они донеслись за двадцать минут. Пожалуй, впервые в жизни мигающие желтым в ночном режиме светофоры не вызывали у него никаких негативных эмоций. В клинику собаку Рябинин опять внес сам, решительно отказавшись от помощи. Игнату пришлось только двери открывать и придерживать, а потом еще и объясняться с заспанной девушкой на регистрационной стойке. Зато молодой и довольно энергичный, несмотря на поздний час, доктор, с которым ушел Рябинин, внушал определенные надежды — ну как все обойдется? Игнат со всей силы растер ладонями лицо и уселся на обтянутую белым кожзамом скамейку — ждать. Просидеть пришлось недолго. Когда через некоторое время к нему вернулся Рябинин (один, без собаки), стало ясно, что жизнь в очередной раз оказалась скупа на чудеса. Андрей протянул девушке за стойкой какую-то квитанцию, потом приложил карточку к терминалу, дождался, пока раздастся радостное пиликанье, сунул, не глядя, в карман чек и тяжелой, будто у ожившего памятника, походкой двинулся к выходу. По манере вести себя — типичный Рябинин, ничего нового. Пытаясь загладить возникшую неловкость, Игнат как можно более вежливо попрощался с девушкой и рванул следом. Нет, он не осуждал. Но, едва разглядев живое человеческое лицо, опять столкнуться с привычной уже маской оказалось почему-то болезненно-горько. Рябинин ждал его у машины. Просто стоял, опустив руки, и смотрел куда-то в ночь. В голове снова всплыла ассоциация с маленьким мальчиком, которого совсем уж никак не должен был напоминать этакий мрачный дядя чуть за тридцать. Игнат кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание, и искренне сказал: — Соболезную. В ответ Рябинин только молча закрыл глаза, да так и остался стоять — слепец в перемазанной кровью ветровке в ярком свете ночных фонарей. Старательно не обращая на него внимания, Игнат открыл машину, вытащил с заднего сидения превратившийся из нежно-салатового в темно-красный коврик, свернул его в рулон и отправил обратно в багажник, чтобы дома выкинуть в помойку. Не мыть же теперь, в самом деле… Еще имелся вариант засунуть его в ближайшую урну, но делать это при все еще погруженном в какие-то свои потусторонние мысли Андрее не хотелось. Чехлы, конечно, потом все равно придется отдать в чистку. — Поехали? На сей раз Андрей не стал спорить — покорно уселся рядом с Игнатом и даже аккуратно защелкнул ремень. Спокойный, будто бы ничего не случилось. Игнат в это показное спокойствие, может быть, и поверил, если бы не перепачканная в крови ветровка (руки Андрей, очевидно, все-таки вымыл в клинике) и нервно бьющаяся на виске синяя венка. «Ничего себе, памятник! Как бы нашего злодея инсульт не грохнул при таких эмоциях!» — Куда теперь? — Н-не знаю. Игнат покосился на него. — Не хочешь домой? — Н-нет. — Понятно. Я бы, наверное, тоже не хотел на твоем месте. Тогда предлагаю двинуть ко мне. Время позднее, постелю тебе на диване. — У т-т-тебя есть в-в-водка? — Есть. — Т-т-тогда к тебе. Странный получился разговор. Хотя, вероятно, следовало уже признать, что с Рябининым все разговоры так или иначе получались достаточно странными. И… он ведь прекратит наконец заикаться? Хотя бы после водки? С водкой, кстати, как выяснилось уже дома, Игнат наврал — не имелось у него в хозяйстве этого полезного продукта. Виски имелся, водка — нет. В принципе, не страшно: Рябинин согласился и на виски. Пришлось кромсать на закусь докторскую колбасу и открывать банку заначенных на черный день хрустких соленых огурчиков. Огурцы подкинула к началу сезона щедрая Юлька. Солила их в невероятных количествах Юлькина бабушка и делала это совершенно исключительно. Но черный день или нет, а ничего другого к виски в холодильнике Игната все равно не обнаружилось — не шоколадкой же с орехами закусывать благородный мужской напиток? Хотя Рябинин вроде был согласен и на шоколадку, и вовсе без всякой закуси. Молча хряпнул свою порцию из пижонского хайболла с тяжелым дном, привезенного Игнатом из каких-то давних гастролей. (Спёр на спор в местном баре.) Потянулся за следующей. Игнат налил. Сам он пил куда аккуратнее, помня, что утром по дурной башке всенепременно прилетит похмельем. Закрывал глаза и морщился. Наверное, виски был хороший, даже крутой — маменьке очередной поклонник презентовал. Но — боже! — какая же дрянь! Виски ему «по жизни» не шел, приходилось держать для друзей. Ну или вот для таких экстренных случаев. Сбитую собаку жалко не было — нет, конечно, было, но как-то отстраненно. Мало ли всякой дряни случается на этом свете! А вот сочувствием к Рябинину приложило от души. Поэтому наливал ему щедро и внимательно следил, чтобы гость как следует закусывал. А еще — не приставал с расспросами. Захочет — сам все расскажет. Но Рябинин молчал. Только после третьего стакана обронил: — С-спасибо. — И даже почти не заикался при том. Игнат решил, что отпустило. Ну, или полегчало чуток. Народная медицина — великая вещь! Когда гостя стало вырубать, пришлось почти на себе тащить его в душ — после сегодняшних приключений пострадала не только рябининская ветровка. Игнат бы и в дУше готов был оказать всемерную помощь (ну, и заодно поглазеть на симпатичного мужика без одежды и, может, вполне невинно полапать того на законных основаниях), но из ванной его самым решительным образом выставили. И дверь изнутри защелкнули на замок. Не судьба! Игнат аккуратно застелил диван, бросил сверху на подушку одну из своих выстиранных и старательно отглаженных старых футболок, приглушил свет, оставив гореть торшер в углу — и с чистой совестью отправился спать. Все остальное вполне могло подождать до завтра, как и нормальный разговор с Андреем. С Рябининым. Заснул он раньше, чем голова коснулась подушки. Наверное, день нынче выдался все же немного чересчур.***
Утром Рябинин на диване не обнаружился. И нигде не обнаружился. Зато на кухонном столе лежала записка: «Еще раз огромное спасибо! Скажи потом, сколько буду должен за чистку салона». Сволочь! «Буду должен»! Нет, это просто дар какой-то подбирать правильные слова! И дверь аккуратненько за собой защелкнул, чтобы не разбудить! Давно надо было замок сменить. На нормальный, чтобы не закрывался сам. А вот интересно: если бы не закрывался, Рябинин дождался бы пробуждения хозяина дома или все равно сбежал, оставив дверь нараспашку? — Нафиг. Просто нафиг! — злобно прорычал на всю пустую кухню Игнат, когда любимая кружка с разноцветными воздушными шарами выскользнула из его дрогнувших пальцев и разбилась на крупные куски в мойке из искусственного камня. — Больше никакого Рябинина. Никогда. С чего он вообще взял, что Андрей — хороший человек? Собаку сбитую пожалел, ринулся спасать? Переживал потом? На чужой кухне виски глушил? Так любовь к животным (а уж тем более — к виски) — вовсе никакая не гарантия в человеческих отношениях. Гитлер вон тоже, говорят, собак любил. Разумеется, счета за чистку сидения он Рябинину предъявлять не стал — сам отлично справился. А когда тот попытался заговорить об этом в театре, рявкнул в ответ так, что с потолка едва не посыпалась им на головы историческая лепнина образца тысяча восемьсот девяносто пятого года. Рябинин намек понял и больше к Игнату не лез. Иногда даже казалось, что это к лучшему. А иногда — совсем наоборот. Особенно, когда им начали ставить совместные читки. Данный этап репетиционного процесса Игнат не слишком любил. Ему не хватало драйва, движения по сцене, предметности. «Вот это стул — на нем сидят. Вот это стол — его едят». Или «за ним»? В голову лезла абсолютная чепуха. Игнат старательно шевелил губами: — «Послушай, Катя, я хочу рассказать тебе одну историю. В общем, так: представь, что ты живешь на берегу реки и в один прекрасный день на этом берегу появляется почтовая сумка…» Пьесу писал профессионал. Имя ничего не говорило Игнату, но текст шел легко, диалоги выглядели живыми, а монологи — естественными и незатянутыми. А самое главное — никакой отсебятины. Игната это всегда бешено раздражало — что в фильмах, что в пьесах: взять отличный литературный материал и сделать из него черт знает что. Причем отвратительное, плоско-картонное черт знает что. А тут… Сразу было видно: человек разбирается. — Это да, — усмехнулся в ответ на высказанное во время очередного перерыва на кофе (растворимый, дешевый, мерзейшего качества) замечание Юри. — Это он умеет. Жаль, за адаптации для сцены берется редко, уверяет, что тогда на свои родные сил не хватает. — Родные? — удивился Игнат. — Что-то я… Юри сверкнул очками и ухмыльнулся, будто ехидный скандинавский тролль. — Так он свои под собственным именем пишет, а это так… псевдоним. — И собственное?.. Ухмылка господина режиссера стала еще более ехидной. — Ну, скажем так: две из моих Золотых масок — его. — Ё-моё! — Игнат от души врезал себе ладонью по лбу. — Вот ведь я тормоз! А то мне все казалось, что стиль… Мыльников! Никита ж Мыльников! Ну точно! А здесь какой-то Иван Выхин. — Так он в поселке живет. Выхино называется. Не заморачивался человек с псевдонимом. Ты только не распространяйся особо. Кит не то чтобы скрывается, но относится к проблеме приватности… всерьез. — Кит… — зачарованно пробормотал Игнат, глядя на Юри еще более восторженно, чем раньше. — Вы дружите? — Ну, насколько можно дружить с этаким человеком-праздником, — пожал плечами Юри. — Нынче — здесь, завтра — там. Но за две совместные постановки, конечно, успели сойтись… в основном. В голове у Игната щелкнуло: роман у них там был, что ли, с этим Мыльниковым? С Китом? Уж больно мечтательно столичная знаменитость, произнося его имя, прижмуривалась, а после слегка прикусывала нижнюю губу. Или это Игнат, озабоченный самец, нынче везде и всюду видит не существующие в реальности намеки на чересчур крепкую мужскую дружбу? Ладно. Уточнение деталей можно оставить на потом. Не те у них пока что с Юри отношения. А вот когда будут те… — Ну что, господа артисты, пошли читать дальше? И, Игнат… Побольше чувства, а? Понятно, что на сцене все доберем, но сейчас закладываются основы. Как это правильно? Не филонь! — Да я и не филоню, — отмахнулся Игнат, но за дело взялся со всей ответственностью — включил не только технику, но и мозги. Благо, в голове таковые имелись. «Друг мой, дорогая моя, родная Машенька…» Потихоньку-помаленьку с читками дело шло на лад: Саня горячился, Катя опускала ресницы, Николай Антонович то лучился самодовольством, то исходил негодованием. Витька Ильин отрастил натуральные кораблевские усы — «чтоб не мучиться каждый раз с гримом». Вот только с Рябининым-Ромашовым никак не складывалось. Нет, читал Рябинин хорошо, просто отлично: эмоционально, вдумчиво, никакого заикания. Однажды Игнат, например, вдруг осознал, что безбожно пялится на него и зачарованно думает: «Какой же он красивый! Может, ну к чертям этого Пярна? Когда тут такое…» Читал хорошо, а вел себя как и прежде — по-свински: ни с кем вне репетиционного зала не общался, держался холодно-отстраненно, при необходимости отделывался односложными ответами и снова напоминал скорее ожившую по нелепой случайности мраморную статую Командора, чем полубезумного от чужой и собственной боли мужика, что так отчаянно прижимал к себе умирающую собаку. Порой при воспоминаниях о той жуткой ночи Игнат не мог отделаться от мысли, что, если как следует приглядеться, под коротко стриженными, аккуратными ногтями Рябинина все еще удастся разглядеть кровь. Тьфу-тьфу, не дай бог! Никакой больше крови. К счастью, читок с Рябининым было не так уж и много. А вот на Игната навалилось столько, что иногда казалось: дышать удается через раз. А все потому, что на его долю выпала и главная роль (он до сих пор с трудом верил сам себе, когда мысленно произносил: «Главная роль!»), и, что называется, «текст от автора». А это, как ни крути, полностью весь спектакль. И никто при том не отменял ни утренней «Каштанки», ни вечерних выходов с «Кушать подано!». А еще миляга Юри Пярн оказался натуральным садистом под маской «своего парня». Еще до перехода к репетициям на сцене он начал активно работать над «командным духом в коллективе», превращая любую встречу в полную привычных и не очень актерских разминок чехарду. Игнат с глухой нежностью вспоминал годы учебы в театральном институте. Даже тамошние преподаватели не гоняли их столь вдохновенно и свирепо. — Я почти начинаю тосковать по старым добрым временам с репетициями у Главного… — сгибаясь пополам, пыхтел Ильин. — Пришел, вылез на сцену, порепетировал, ушел. А здесь… Стар я уже для таких штучек! — Это всего-навсего пирамида, — стараясь не кривиться слишком откровенно, демонстрируя отчаянное колотье в боку, отзывался Игнат. — Здоровый образ жизни. Раньше любой нормальный пионер или комсомолец умел. Нормы ГТО сдал — и вперед. А тебе, между прочим, еще тридцати пяти нет. Рано на пенсию, друг мой, рано! — Ну что, граждане, усложним задачу? — наблюдающий за их страданиями Пярн выглядел подозрительно счастливым. — Теперь нижняя линия — пять человек. Трое — плечом к плечу. Крайние — на расстоянии. Юля — на плечи к Рябинину. Андрей, держать, не ронять! Девушки, делаем планку… — Да мы что, в цирке?! — Юлия, не вижу на вашем лице радости и веры в светлое будущее! — Вот грохнут они меня — и будет вам всем светлое будущее с отменой спектакля. — А на это имеется второй состав! — Пярн просто лучился довольством. — …Девочки, лежим ровненько, носочки тянем. Не бойтесь, мальчики вас удержат! Нам нужно, чтобы в итоге получилась бодрая советская звездочка — краса и символ, а не снулая морская звезда! Пирамиды, кстати, еще оказались не самым страшным. — Я вас встряхну, я выбью из вас пыль! — смеялся гадский Пярн, сверкая очками и голыми коленями и радостно потирая свои розовые ладошки (ненавидевший уменьшительные суффиксы Игнат так и подумал мстительно: «ладошки»). — Сегодня, братва, вы будете самолетами. Игнат, ты — «кукурузник». Он же АН-2. Он же «Аннушка». — За спиной кто-то мерзко хихикнул. — Держи картинку. — А почему не истребитель? — канючил Игнат, уже привычно заражаясь режиссерским энтузиазмом. — А потому что истребителем у нас будет Андрей! И-16. Красота! Эти малышки били фашистов в Испании! Саня, ты как раз летал на таком. — Ну и… — А сейчас полетает Андрей! — Рябинин у нас вообще — отрицательный герой! — Так это и не про героев вовсе. Юлия, ты — «Мессершмитт». — А почему они — за наших, а я — за немцев? — Потому что это театр, солнце мое! Здесь все — за всех и каждый — за себя. Не страдай, будет и на твоей улице праздник! Серж, видел когда-нибудь гидросамолет? Видел? Ты ж моя радость! МБР-2, прелесть, правда? — Я вообще-то боюсь воды… — Вот заодно и комплексы проработаем, деньги на психотерапевта сэкономим. …Элина, любовь моя, ты будешь бомбардировщиком. Отставить смехуёчки! Як-2. Мощь и элегантность. Не плачь, солнышко. Это называется актерский вызов. Вениамин Степанович, вы — У-2, маленький и верткий. Игнат сроду не знал, что на свете существует (или существовало, учитывая годы производства и функционирования всей этой техники?) такое количество разнообразных самолетов. Когда все занятые в постановке актеры получили свои бумажки (и даже игравшая Катину бабушку пожилая актриса Буркина стала хищным «Юнкерсом») и принялись входить в образ — Пярн не поленился, раздавая задания, нет! — сцена показалась ужасно тесной. «Нам бы на площадь! А еще лучше — на аэродром!» Дома он теперь в свободное время не валялся с книжечкой и не смотрел «Касла» — все его время поглощало знакомство с военной и гражданской авиацией: как взлетает, как садится, особенности фюзеляжа, воспоминания летчиков и конструкторов. Первое задание было легким: взлет-посадка. Зато «в характере». Изгалялись кто как мог. Игнат чувствовал себя так, словно попал в специальный мальчишеский рай с надписью над входом крупными буквами «Людям старше шестнадцати вход воспрещен!» Пярн смотрел на их трепыхания заинтересованно и что-то черкал в блокноте, но в процесс не вмешивался. Потом объявил, что приз зрительских — и режиссерских! — симпатий получает Сметанин, исхитрившийся раскопать где-то среди реквизита огромный эмалированный таз, в который, предварительно наполнив его до краев водой, и влез, не снимая своих разношенных репетиционных кед. Посадка на воду, стало быть. Пярн выдал Сметанину шоколадку «Почта России» и что-то долго шептал в сметанинское ухо, отчего Серега краснел будто маков цвет. А потом «самолеты» разделили на пары. — Сегодня мы летаем ненависть. — Какая еще ненависть? — по-детски громко изумился Ильин. — Они же… то есть мы… самолеты! — И что? — Пярн посмотрел на бедного Витю с доброй улыбкой Карабаса-Барабаса, разве что плетки-семихвостки в руках не хватило. — Хотите сказать, вы не видели мультик про Красавицу и Чудовище? Даже чайник может быть на диво вхарактерным, а самолет, миль пардон, не чайник. Так что довольно ныть и давайте вспоминать, ради чего мы все, собственно, здесь собрались. Кстати, ненависть, в итоге, далась все же довольно легко. Суть войны и есть ненависть. На сцене разыгрывались целые воздушные сражения, подбитые самолеты горели и падали, взрываясь. Ненависть Игнат летал с Юлей. Вот у кого внезапно обнаружилась просто страшная убойная сила! От одного взгляда из-под закручивающейся безобидными колечками каштановой челки хотелось быстро-быстро убраться со сцены и никогда больше сюда не возвращаться. А уж когда она пошла на таран… У бедного «кукурузника» не имелось ни малейшего шанса против этого «мессера»! Пярн, разочарованно глядя на Игната, изобразил губами нечто сложное, имитирующее громкий «пук» и махнул рукой. Было обидно. Подумаешь, не собрался! Ерунда какая, ненависть — и Юлишна! Им же на сцене придется любовь играть, а тут… Вот если бы в напарники по этюду достался Рябинин, Игнат бы сыграл! Или на худой конец, Бердников. Бердникова он тоже не шибко-то любил. — Ну ты даешь! — хихикнул в ответ на его недовольное бухтение Сметанин. — Какие мы вдруг нежные! Ненависть он с Юлькой играть не могёт! Умирающего лебедя… то есть, пардон, гуся, могёт! Седьмого воина в дружине князя Одоакра из «Ромула» — ваще без слов! — могёт! Даже мухомор в новогоднем спектакле — и тот могёт! А ненависть к Юльке — накося-выкуси! И я бы еще понял, если бы ты по ней, к примеру, сох, ну… как некоторые. А вы ведь просто дружите. И чем тебе Рябинин не угодил в этом смысле? Нормальный чел. Бука, конечно, зато не трепло. Игнат дернул плечом. Тоже психотерапевт выискался на его голову! Сметанину-то как раз повезло: в напарники по «ненависти» Бердников достался. Ненавидеть Бердникова — одно сплошное удовольствие. Лучше бы, чем учить, шоколадкой поделился… Но шоколадку Сметанин, понятное дело, давно съел. Или Юлишне отдал. Из размышлений о сладкой жизни его вырвал нарочито проникновенный голос Пярна: — А завтра мы с вами, товарищи артисты, будем играть любовь.***
В любовь ему пришлось играть с Рябининым. С Рябининым. Любовь. Если учесть, что, ко всему прочему, они оба были самолетами. Игнат решил, что, пожалуй, больше не станет любить Пярна. Чертов извращенец! Надел джинсы с дырками и думает, что теперь он царь и бог! — А говорить-то хоть можно? — выкрикнул кто-то нетерпеливый — Игнат не понял, кто. — Любовь это вам не трах-бах-бдц! В ответ режиссер скроил выражение лица, которое матушка Игната в просторечии именовала «козьей мордой» — надменное и до ужаса ехидное — и уронил свысока: — «Любовь — не вздохи на скамейке и не прогулки при луне!..» Настоящим чувствам не нужны слова. — Так, может, мы весь спектакль в виде пантомимы изобразим? Самолеты уже практически освоили и остальное выдюжим. И текст учить не надо! — не удержался от комментария сидевший рядом с Игнатом Ильин. И даже слегка вздрогнул от прилетевшего в ответ вкрадчивого: — Желаете об этом поговорить? Наверное, не только Игнату почудилась в тягучем прибалтийском говоре не слишком тщательно скрытая угроза, потому что Ильин вдруг как-то съежился и едва не полез прятаться под стул. Хорош бы он был — под стулом! Игнат вздохнул. Сколько ни играй в демократию, а режиссер — это реальная власть, не чета им, мелким сошкам. Как там было принято говорить при товарище Сталине? «У нас незаменимых нет»? Во-о-от! А на случай серьезного конфликта и неразрешимых внутренних противоречий всегда имеется второй состав. Так что там с любовью? На сей раз обошлось без предварительного распределения по парам. — Все решит судьба! — торжественно провозгласил Пярн, с самым загадочным видом встряхивая некогда роскошный, а нынче изрядно потрепанный жизнью (и молью) матовый черный цилиндр. — Жребий! Жребий! Кто рискнет первым? Лес рук! Ну что… Господин Сметанин, окажете нам честь — вытащите имя своего партнера по этюду? Игнат неловко поерзал на своем стуле. Судьба… Жребий… Не очень-то он доверял подобным сомнительным материям. Сметанину, кстати, и в этот раз повезло: он себе в пару Юлишну вытащил. Уж как он вокруг своего обожаемого «мессера» летал-кружил, на полянку вместе с ним планировал и венки из цветочков разве что не на пропеллер навешивал! А Юлька только гордую физиономию делала: дескать подбили, гады, а теперь еще и унижают… цветочками. Но потом снизошла. Весь зал на них, открыв рты, любовался: этаких крылатых Ромео с Джульеттой ребята отгрохали — закачаешься. Вообще, «любовь» у всех поживее ненависти пошла. Этюды стали гораздо меньше напоминать детские игры «в войнушку». Хотя и откровенную романтику после Юльки с Серегой только еще одна пара выдать рискнула. Как ни странно, трепетное чувство стареющего, но довольно бодрого У-2 к массивному, похожему на сердитого шмеля бомбардировщику, весьма убедительно отыгранному Элиной, изобразил Бердников, коего Игнат всегда держал за невзыскательного, хотя и крепкого «середнячка». Когда во время выполнения очередной фигуры высшего пилотажа у Бердникова-самолета закончилось топливо или попросту отказал мотор и он, тяжело и грузно, в последний раз припал к земле (то есть к сцене), обнимая ее своими крыльями, зал замер. Рядом, с грохотом обрушившись на колени, всхлипывала Элька — тоже совершенно по Станиславскому. И в этой тишине сидящий рядом с Игнатом Пашка Лещенко громко, от души брякнул: — Ёб твою мать! — и тут же испуганно зажал себе рот двумя руками. Главный терпеть не мог нецензурную лексику в театре (хоть на сцене, хоть вне ее) и за каждое матерное слово сурово взыскивал штраф в размере ста рублей. Впрочем, главного нынче не было, а куда более демократичный Пярн штрафами грозить не стал. Напротив, вытащил откуда-то гигантский носовой платок в яркую клетку и, демонстративно приложив его для начала к глазам, смачно высморкался. — Браво, дети мои! Браво, брависсимо! Ну, кто там у нас следующий? Дальше играли любовь-дружбу, братскую, материнскую любовь и даже любовь к родине. Кто-то — весьма посредственно, в полноги (или руки?), а кто-то — натурально «на разрыв аорты», взахлеб! Так, что Игнат засмотрелся и потому чуточку растерялся, когда господин режиссер гаркнул во все горло: — Тверитин! Ваш выход, голубь мой сизокрылый! Впрочем… боюсь, интриги не будет. Вынырнув из своих мыслей, Игнат огляделся: какая уж тут к чертям интрига! Только они с Рябининым и остались. Вдвоем. Не то чтобы Игнат имел что-то против Рябинина. Ничего не имел. Неплохой, наверное, человек. Вон, собаку спасал, водку у Игната на кухне глушил. Нет, не водку, виски. И слинял утром — по-английски. Ни здрасьте, ни насрать. Ну, не хочет человек общения, совместного утреннего кофе — вот этого всего. Насильно мил не будешь. Но играть с ним любовь? Пришлось отвесить себе мысленного тумака: «Соберись, тряпка! Актер ты, или где?! Понадобится, с дворником дядей Кузей любовь сыграешь, хоть и выхлоп от него перегарный обычно — на три квартала». Все то время, пока Игнат приводил в порядок свою тонкую творческую психику, Рябинин стоял на сцене, расслабленно опустив руки, и отстраненно размышлял о чем-то своем. Серые джинсы, серая водолазка, блеклые, с каким-то сероватым, словно бы пыльным, оттенком русые волосы. Хладнокровная рептилия! Ну вот как с ним?! Игнат подошел, встал рядом, посмотрел вопросительно — и не поверил своим глазам — невыразительное, даже вроде бы пустое до этого мгновения лицо его партнера по сцене внезапно преобразилось: наполнилось жизнью и внутренним светом, ярко сверкнули глаза, а на щеках — на щеках-то! — мелькнули и пропали ямочки. Ямочки — у Рябинина!.. Игнат на миг забыл, как дышать. И тут же почувствовал, как его руки приглашающе коснулись чужие пальцы. Ласково погладили запястье, до ужаса интимно прошлись по ладони, а потом исчезли, оставив после себя странное ощущение пустоты и общей неправильности. Ничего себе! Игнат строго приказал себе собраться. Они тут, в конце концов, этюд демонстрируют, а не межличностные проблемы решают. Пришлось расправить плечи, выпрямить спину, раскинуть в стороны руки-крылья. Маленький, но гордый АН-2. Рядом с ним, глядя строго перед собой с абсолютно каменным лицом, ровно то же проделал Андрей Рябинин — истребитель И-16. «От винта!» — неслышно, одними губами изобразил Игнат, но Рябинин каким-то шестым чувством если и не услышал, то понял: слегка наклонил голову, дернул уголком рта, а на его левой щеке, обращенной к Игнату, снова мелькнула беззащитная ямочка. Из зала неслись какие-то приглушенные разговоры, покашливание, шорохи — все уже устали и хотели кофе и покурить. А на них с Андреем внезапно, точно купол огромного парашюта, опустилась тишина — одна на двоих. Тишина общей сцены и общего неба. АН-2 почти незаметно качнул крыльями, пытаясь поймать ветер. Рядом с ним радостно дрогнул И-16. Потом они вместе сорвались в полет. Земля уходила вниз, где-то там, далеко, колыхались ромашки и высокие летние травы. Игнат заложил над сценой максимально большую петлю. Как там, в той старой детской песне, которую иногда, под хорошее настроение, любила напевать мама? «Только небо, только ветер, только радость впереди!» Рябинин держался близко, совсем рядом — крыло к крылу. В силу объективных причин ему приходилось сложнее — он шел по более широкой дуге. Чтобы следовать параллельным курсом, ему требовалось тратить гораздо больше усилий, но это его, казалось, ни капельки не волновало: просто во время совместного полета Игнат всем телом (и не только телом) чувствовал рядом ободряющее, согревающее присутствие. В какой-то момент его руки-крыла снова коснулась чужая рука — не сжала, просто легла сверху, будто здесь ей и было самое место. От остроты внезапно обрушившихся ощущений маленький, но гордый «кукурузник» едва не пропахал носом сцену — ого-го! Легко, ни на мгновение не прерывая полета, И-16 помог ему удержать равновесие и выровняться и снова вернулся на свое место — рядом, но не то чтобы вдвоем, хотя крыло одного небрежно, а на самом деле очень решительно касается крыла другого. В голове испуганно-восторженно мелькнуло: что было бы, если бы Рябинин не просто положил свою ладонь на руку Игната в практически невинном, дружеском касании, а уверенно и декларативно переплел их пальцы? «Твой-мой-твой-мой-твой-мой…» От одной мысли об этом вниз по позвоночнику шибануло током. Игнат сбросил скорость, стал двигаться медленно, расслабленно покачиваясь то в восходящих, то в нисходящих воздушных потоках. Рядом, вторя ему во всем вплоть до мелочей, плыл И-16, самолет Андрея Рябинина. Игнат покосился на него, стараясь делать это незаметно, и тут же поймал прямой встречный взгляд. «Ты мне нужен и важен, — говорил этот взгляд. — Но торопить и тем более заставлять тебя я не стану». Вот, именно поэтому! — догадался Игнат. Только совместный полет на расстоянии вытянутой руки, только касание крыльев, а не переплетенные пальцы. Чертов Рябинин отлично знал: если довести дело до конца, Игнат не сможет отнять свою руку. Не сможет, не захочет. Самолетный пропеллер словно замер, и потребовалась пара коротких вдохов, чтобы наново перезапустить мотор. «Пора на посадку», — подумал Игнат. Все еще глядящий ему прямо в глаза Рябинин согласно кивнул. Сделав по сцене еще один, завершающий, круг, они медленно, как в старинном танце, похожем на менуэт, развернулись лицом друг к другу, плавно опустились на колени и так замерли, упираясь друг в друга лбами и стараясь выровнять дыхание. (А глаза у Андрея Рябинина, оказывается, были чистые и теплые, словно пронизанные солнечным светом, — и чего Игнат этого раньше не замечал?) Вот и все, дорогие товарищи. Взлет-посадка. И никаких трагедий. Почему-то им хлопали (даже Пярн), но это Игнату уже было абсолютно по барабану. Встав и отряхнув колени, он пожал Андрею руку и беззвучно сказал: «Спасибо!» Тот в ответ так же молча кивнул, улыбаясь по-прежнему светло и как-то беззащитно. «Либо этот Рябинин — натуральный гений, — потрясенно подумал, не в силах оторвать от него взгляда, Игнат, — либо я совсем ничего не понимаю в жизни и в актерской игре». — Лю-ю-юди! — долетел до него из зала истошный крик Сметанина. — Ну пойдемте уже жрать! Сколько можно! Пузо к спине прилипло! Кофию и чебуреков! Игнат вздрогнул, выныривая из своих мыслей и пытаясь понять, что происходит вокруг, а когда снова посмотрел на сцену перед собой, Рябинина рядом уже не обнаружилось. Исчез, растворился, словно какой-нибудь Призрак Оперы.
