Выпьем за любовь

Часы в больнице почему-то не тикали. Время словно застыло. Казалось, должен был пройти как минимум час, а на деле пятнадцать минут — и только. Врач уверял, что таких экстремалов, как они, в новогоднюю ночь пруд пруди, и одного такого же, как и её спутник, уже доставили, так что им вдвоём в палате будет о чём поговорить. Может быть, оно и так, и для Гримы компания нашлась, но Эовин была совершенно одна, разве что бедняжка медсестра в регистратуре слонялась в поле зрения, зевая и заваривая уже третью чашку кофе. Голова начинала ныть, и боль грозила разрастись до стадии «морфия мне, морфия». Пить надо меньше, надо меньше пить. Возможно, она бы смогла немного подремать — жёсткие сиденья металлических скамеек после двадцати четырёх часов на ногах и всего спиртного казались вполне удобными. А вот зато Гриму, из-за прихоти которого она вскочила ни свет ни заря, потому что, видите ли, у него подведение итогов года и презентация в семьдесят три слайда с анимацией, сейчас точно ничего не волновало: спал себе под наркозом, пока другие колдовали, и ни о чём не думал. Эовин же заснуть никак не могла. Во-первых, хоть и прошло всего ничего, она прислушивалась к стуку дверей и ждала хирурга с новостями. Во-вторых, спать при сонной медсестре казалось очень некрасивым. И, наконец, в-третьих, нужно было придумать легенду для дяди и, что самое главное, для Эомера с Теодредом. Теоден при должном упорстве поверил бы и в «поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся, бинты». Вернее, у него просто хватило бы ума не задавать вопросов, на которые он не хочет получить ответ. Но вот братья... Правду не скажешь, но и ложь не придумывалась ни в какую. Сказать, что поднял тяжесть и грыжу заработал? Убедительно, но она тогда почему здесь? Не смертельно же, проводила и ладно, зачем сидеть и ждать новостей доктора, будто Грима ей чуть ли не родной? Хороший вопрос. Такой же хороший, как и зачем ей сидеть сейчас. Ведь сейчас тоже ничего смертельного не произошло. По заверениям врача месяц отлежится — и будет как новенький. Да и в палату её сейчас не пустят. Что сказать дяде? Сколько бы она ни думала, решение всё никак не приходило. Всё, что оставалось, — так это смириться с тем прискорбным фактом, что одна едва протрезвевшая голова вряд ли что-то придумает. Правда, и на вторую, пребывающая в объятиях наркоза, тоже полагаться не стоило. Времени у них было где-то до полудня, пока семья не проснётся и не хватится её. Эовин откинулась на спинку скамьи, прикрыла глаза и стала ждать врача, надеясь, что за это время светлая мысль придёт ей в голову, и позднее ей не придётся никому объяснять, как так вышло, что Грима заработал перелом члена, а она совершенно случайно оказалась рядом.

* * *

Конечно, она оказалась рядом в этот злосчастный момент совершенно не случайно. Собственно, и произошло всё по её вине. Почти. Они приехали к нему домой, выпили по бокальчику шампанского — и допили всю бутылку, чтоб не выдохлась. Немного поболтали, включили музыку, потанцевали чуток, настроение, которое было в такси, вернулось. А потом она зацепилась пальцами ног за ковёр, упала и сильно приложилась ладонью об пол. На этом моменте и нужно было сворачиваться клубочком на диванчике и заваливаться спать, но нет. Грима решил поработать медбратом: обработал ссадину, лёд приложил — и всё это безо всяких там заигрываний. Никаких поцелуев, чтобы боль быстрее прошла, никаких «до свадьбы заживёт» и подмигиваний. На испарявшееся действие виски наложилась новая доза алкоголя, настроение у Эовин от этой заботы поползло вверх и приняло ярко выраженный романтический оттенок. «И нет в нём ничего такого, — думала она. — Ну, зубы жёлтые, так от сигарет же. Кожа нездорового цвета? Столько, сколько он, с бумажками возиться — и не таким бледным станешь. Брови?» — А почему у тебя нет бровей? — внезапно спросила Эовин слегка заплетающимся языком и стала вглядываться в его лицо так, словно никогда прежде не видела. Грима нахмурился, но, видимо, у неё была до того невинная и беззлобная мордашка, что он тут же расслабился и расплылся в неловкой улыбке. — Ты хочешь узнать об этом прямо сейчас? Эовин кивнула, как качающий головой зайчик на бардачке машины. — Ладно. Дело было в классе восьмом. Нравилась мне тогда одна девчонка, а за ней всё один парнишка увивался, спортсмен, на твоего брата похож. Она его отваживала, но только для виду. А я в те времена был глупый и думал, что он ей и впрямь не нравится. И вот в сельском клубе решили устроить дискотеку. Естественно, все туда рванули. И я решил отважиться и подойти к ней, предложить сходить вместе. Я уже говорил, что был глупым? Так вот, я был очень глупым. Я хотел подойти к той девчонке при всём параде, но мне казалось, что у меня какие-то не такие брови — слишком светлые. Что было дальше, думаю, ты уже понимаешь? Будь Эовин трезвой, она бы точно не удержалась и начала смеяться — не над ним, но над глупостью произошедшего. Но алкогольные пары правили бал в её организме, а потому слёзы выступили на её глазах так же, как и у её брата всякий раз, когда его запасы протеиновых батончиков на месяц заканчивались уже через пять дней. — Ты покрасил брови, получил ожог, волосы выпали и на дискотеку ты не пошёл? — Почему, пошёл. Мама нарисовала мне замечательные брови своим карандашом для глаз, прямо на пластырях, — он цыкнул и приложил пальцы ко лбу, изображая те самые пластыри. — И простоял я с ними у стенки до самого конца вечера. А девчонка та пришла со спортсменом и танцевала только с ним. Воспоминания о прошлом явно не давались Гриме легко. Он был злопамятен, это знали все, потому и старались молчать в тряпочку, если что-то их не устраивало. Эовин могла дать руку на отсечение, что пареньку тому он отомстил при первой же возможности. Но сейчас ей было плевать: рядом с ней находился не кошмар офисных работников и школьников с вечеринок, а человек, который смотрел на неё настолько грустным взглядом, что Хатико бы позавидовал. — А хочешь, я подарю тебе другие брови? — не выдержала Эовин. Она обхватила его лицо ладонями, подушечками пальцев погладила по щекам и оставила над каждым веком по несколько нежных поцелуев, выстраивающихся в линии бровей. Никогда в своей жизни она не видела его настолько довольным. Казалось, ещё немного, и он просто разрыдается от того, что ему слишком хорошо и всё происходящее и впрямь реальность, а не какой-то сон. — Ради бровей из твоих поцелуев стоило сжечь прежние. Поцелуй за поцелуем, шаг за шагом, слово за слово — и вот они уже находились в спальне, а Грима оказался у её ног, причём совершенно буквально, и клялся выполнить любое её желание: достать звезду с неба, принести Аленький цветочек и даже отсортировать всю документацию её отдела. — Лучше покажи мне стриптиз под «Выпьем за любовь», — прошептала она ему на ухо, и то ли просьба о стриптизе так сработала, то ли выбор песни попал точно в яблочко, то ли он обрадовался, что сортировка ему всё же не грозит, но дыхание Гримы аж перехватило, а его глаза прямо засияли от энтузиазма. — Я бы овладел тобой прямо здесь и сейчас, я бы покрыл поцелуями каждый миллиметр твоей кожи, но если ты так просишь, я станцую. Поднявшись с колен, он попытался в последний раз поцеловать её, но Эовин вовремя увернулась и отошла в сторону, а затем плюхнулась на кровать, закинув ногу на ногу и воображая себя Шэрон Стоун. Грима улыбнулся, в последний раз окинув её взглядом, полным желания, и вышел из комнаты. Эовин застыла в предвкушении шоу. С минуту ничего не происходило. Затем дверь резко распахнулась, громко ударилась о стену, и Грима в носках попытался проскользнуть по линолеуму в комнату, но во время своего эффектного появления едва не навернулся. В руках он крепко сжимал свой телефон, из которого доносилась довольно тихая, но вполне узнаваемая мелодия. Грима быстро бросил его Эовин и начал представление. Его танец был нелепым, неловким, но отчего-то он заводил Эовин гораздо больше, чем танцы накачанных стриптизёров в ночном клубе. Попытавшись эффектно скинуть пиджак на словах «и за любовь последнюю я поднимаю тост», явно для того, чтобы на припеве начать расстёгивать рубашку, он запутался в рукавах и снял его только на словах «как блестят сейчас твои глаза». Из-за выпитого алкоголя пальцы у Гримы дрожали, постоянно соскальзывали с маленьких пуговок, и рубашку он расстёгивал до следующего припева, но при этом каждое его движение сопровождалось якобы сексуальными покачиваниями бёдрами, воздушными поцелуями и игривыми подмигиваниями. Да, происходящее определённо нравилось ей больше, чем профессиональный стриптиз. Выглядело это ужасно, но было во всём происходящем и что-то глубоко личное, что-то, предназначенное лишь для неё одной. В конце концов, насколько сильно нужно любить человека, желать его, чтобы без стыда и стеснения согласиться на подобную ерунду? У Эовин встал ком в горле. Она выключила музыку, медленно встала и подошла к нему. Глядя прямо ему глаза, она стянула с его плеч злосчастный кусок ткани и отбросила к двери. Конечно, на ручку рубашка сама собой не повесилась, но, по мнению Эовин, и так вышло хорошо. Она прикоснулась подушечками пальцев к его подбородку и стала опускать руку ниже, мягко проводя ею по шее, ключицам, груди и животу, покрытым волосами, лаская кожу вокруг пупка и над поясом брюк и возвращаясь выше, к груди, соскам, подбородку и щекам. — Ты что-то говорил о том, что овладел бы мной прямо здесь и сейчас? Боюсь, у меня другие планы, — Эовин пыталась говорить голосом, который в эротических романах называют гортанным и низким от возбуждения, но на деле он напоминал голос жутко переигрывающей злодейки из паршивого фильма. Однако Гриме, который сразу после её непродолжительного монолога потянулся к её губам, видимо, всё нравилось. Его пальцы сразу обрели манёвренность, о которой подзабыли во время стриптиза. Он очень быстро нашарил ими молнию её платья, расстегнул его, а затем ещё быстрее расстегнул бюстгальтер, но узкий лиф продолжал держаться на бретелях. Грима потянулся было к ним, но Эовин перехватила его руки и развела их в разные стороны. — Но-но-но, попридержи коней. — Как прикажете, атаманша. Эовин довольно улыбнулась, слегка царапнула его по щеке и повела ногтём вниз, слишком уж стремительно приближаясь к ремню. Нащупав пряжку, она медленно присела на колени, продолжая загадочно улыбаться, но в её душу закрались первые сомнения. Не сомнения в том, стоит ли проводить ночь с Гримой, а в том, сможет ли она вообще до этого момента добраться. Провозившись с пряжкой минуты две и ненароком потрогав и прощупав всё, что трогать и щупать было всё же рановато, сгорая от стыда, Эовин признала полное поражение в борьбе с каким-то дурацким ремнём, прижалась лбом к ноге Гримы и удручённо прикрыла глаза. — Я не умею расстёгивать автоматические пряжки, — пробубнила она себе под нос, всё ещё держась за пояс брюк как за спасательный круг. Грима прыснул от смеха, но ничего не ответил, лишь отцепил её руки и расстегнул ремень самостоятельно. — Враг повержен. Эовин, хоть и расстроенная неудачей, вновь расплылась в прежней улыбке и продолжила начатое, нарочито медленно вытащив ремень и откинув его к рубашке, что было не лучшим решением. Пряжка громко ударилась о стену, и за этим ударом спустя пару секунд последовал стук, происхождение которого казалось загадкой, ведь ничего не падало и уж точно никто не мог стучать. — Что это было? — недоумённо спросила Эовин, надеясь, что это не белая горячка приветственно бьёт ей в голову. — Соседи. Стены очень тонкие, порой, чихнёшь — и из-за стенки «будьте здоровы» слышишь, — проворчал Грима, внимательно глядя на стену, будто ожидая, ответят ему на этот раз или нет. — Наверное, нам тогда следует быть потише? — Ещё чего! — Грима тут же повернулся обратно к ней. — Я уже столько лет слушаю, как за стенами собака лает, дети орут, а их родители ещё новых пытаются заделать! От одной ночи с берушами в ушах с них не убудет. Эовин лишь качнула головой, подумала про себя, что не ей здесь потом жить, а затем вернулась к своему прежнему занятию и принялась расстёгивать и снимать его брюки. История про тонкие стены слегка отвлекла её, и к тому, что скрывалось под одеждой, она оказалась уже не совсем готова. — Н-да… — вот и всё, что вырвалось у Эовин при виде скрывавшегося под приличными и недешёвыми брюками нижнего белья. Прямо перед её носом располагались чёрные кружевные трусы с вышитыми на полупрозрачной ткани алыми уродскими розочками, однако они были определённо мужского кроя, что в этой ситуации не могло не радовать. — Я сильно напугаю тебя, если скажу, что надеялся на подобный исход каждый раз, когда мы оказывались в одной компании и ты выпивала? — осторожно спросил Грима, видя её замешательство. — То есть ты эту красоту не каждый день надеваешь, а специально для меня? — уточнила Эовин, не зная наверняка, удовлетворит её такой ответ или всё же напугает. — Да, — коротко ответил Грима, и оказалось, что этот ответ скорее удовлетворяет её. Затем Эовин ещё раз взглянула на его бёдра, облачённые в кружевные трусы, и окончательно поняла и приняла, что её такой ответ очень даже удовлетворяет. В кои-то веки кто-то готовился к возможному сексу тщательнее её, даже самое красивое белье достал. Где-то на краю её сознания, однако, промелькнула мысль, что не будь она такой пьяной, кружевное бельё на мужчине её бы точно напугало. Аккуратно ухватившись за края трусов, она потянула ткань вниз, обнажая набухший член, но стараясь не слишком задерживаться на нём взглядом — лишь прикинула размеры и успокоила свою душу тем, что они средненькие, но вполне сгодятся. Опустив бельё до уровня колен, Эовин разжала пальцы и поднялась, тут же припадая к губам Гримы в пылком поцелуе. — Вот теперь можешь трогать, — прошептала она едва слышно, и он не заставил себя долго ждать. Первым же делом Грима стянул бретельки платья с плеч и аккуратно стал задирать само платье вверх, пытаясь его снять. Как назло, платье было очень плотным и облегающим и так просто задираться и уж тем более сниматься оно не хотело. Решив отплатить ему за помощь с ремнём, Эовин принялась помогать, и в четыре руки они всё-таки сняли пресловутый элемент гардероба, а вместе с ним ещё и зацепившийся лифчик. — Как ты вообще его надела? — спросил Грима, явно разрывавшийся между желанием задать этот вопрос и желанием прикоснуться к её телу и потому совместивший приятное с полезным — ожидая её ответа, он смотрел прямо ей в глаза, но попутно оглаживал и как будто взвешивал её грудь. — Так я голодная была, — коротко ответила она, приникая к его губам, пока он гладил её живот, вернее, ту его часть, которая не была скрыта под тканью колготок. Вскоре уже Грима опустился на колени перед Эовин, чтобы снять их с неё. — А это-то вы как надеваете? — продолжал он задавать глупые вопросы, и Эовин не выдержала. — Будешь много вопросов задавать, я заставлю тебя их надеть. — Всё, что пожелает моя атаманша, — улыбнулся он. К этому моменту он уже стянул колготки до икр, довольно быстро снял их, а затем вернулся к её трусикам, тоже кружевным, но гораздо более сдержанным в дизайне, нежели у него. Грима попытался стянуть их зубами, но Эовин, ухватившись за его длинные волосы, так удачно собранные в дурацкий хвост, успела с силой оттянуть его голову назад. — Ты чего? — прошипел он, удивлённый такой реакцией. — Только попробуй их обслюнявить или как-то испортить, и тебе не поздоровится. Они стоят столько, что мне говорить страшно. Только посмей, — напоследок зло прищурив глаза, Эовин отпустила Гриму и добавила: — Пальчиками, всё пальчиками. Он подчинился и снял с неё последний клочок одежды самым аккуратным способом, а затем принялся целовать её, причём так, что обещание покрыть поцелуями каждый миллиметр её кожи уже не казалось романтичным преувеличением. Но у Эовин зрели совсем другие планы, и ходить вокруг да около до самого рассвета в них не входило. Несколько раз она видела в интернете одну штуку, которую очень хотела попробовать, и теперь ей казалось, что тот самый момент настал: рядом с ней находился мужчина, готовый ради неё на любые извращения, и они оба выпили, а потому в случае чего была надежда, что они отделаются лишь лёгким испугом. — У тебя ноги гибкие? — томно спросила она, пока его лицо находилось где-то в районе её левых рёбер. — Ноги как ноги, — ответил Грима, выпрямившись и взглянув, на всякий случай, вниз, будто по одному виду своих ног смог бы сказать, действительно ли они гибкие или же нет. — А что? — Я хочу кое-что попробовать, — с этими словами она забралась на кровать и, призывно улыбаясь, пальцем поманила его к себе. Долго ждать Гриму не пришлось: в мгновение ока он оказался на кровати и вновь попытался начать ласкать её, но она пресекла все эти порывы, одним рывком опрокинув его на спину и положив руки ему на голени. — Я хочу попробовать позу амазонки. Ты же не против? — с самым невинным видом спросила Эовин. Грима помотал головой, уверенный в том, что любая поза ему понравится, если в ней будет участвовать Эовин. Но из каждого правила бывают исключения. Уже на моменте, когда она согнула его ноги, что-то пошло не так. Они явно оказались недостаточно гибкими, хотя нехитрое вроде дело — согнуть в колене и держать. Но это ещё оказалось не самым трудным — самым трудным стал момент проникновения. Эовин корячилась и изворачивалась как могла, но каждый раз явно делала что-то не так: то член то и дело выскальзывал, то она теряла равновесие, то Грима издавал какие-то непонятные звуки, правда, каждый раз убеждал её, что всё нормально. В конце концов, она всё же смогла найти оптимальное положение, и дискомфорта стало гораздо меньше — однако и удовольствие как-то не появлялось. — Почему, когда смотришь порно, кажется, что это легко? — пробубнила себе под нос Эовин, медленно покачиваясь и стараясь держать равновесие. — Потому что там работают профессионалы, — сморщив лицо, проворчал Грима, и она тут же остановилась. — С тобой всё в порядке? Я же вроде старалась аккуратно, как на форумах советовали. — Ногу свело, — он поморщился ещё раз, сильнее, чем в первый, но поспешил её успокоить. — Ничего страшного, надо лечь поудобнее, вот и всё. Когда он дал ноге и своей амазонке заодно немного отдохнуть и устроился так, как ему было комфортнее, Эовин продолжила двигаться. Выходило всё ещё не очень впечатляюще, но постепенно она всё больше входила во вкус, да и Грима вроде бы перестал выглядеть таким же несчастным, как в самом начале. Чуть осмелев, Эовин немного ускорила темп, и это стало ошибкой. В какой-то момент вестибулярный аппарат, находившийся под неумолимым ударом спиртного последние семь часов, дал сбой, и она резко и стремительно стала падать на спину. Как бы ни старалась Эовин ухватиться за ноги Гримы, ничего не помогло — она всё же плюхнулась на матрас с громким ойканьем, вырвавшимся из груди от испуга. Мгновение ничего не происходило, и она уж было подумала, что обошлось. А потом по другую сторону кровати раздалось сдавленное, но громкое мычание. Эовин приподнялась на локтях и увидела, что Грима с силой зажимает кулаком рот, тяжело дышит, а его лицо сильно покраснело. — Кажется, будто ты что-то оторвала. О таком твои форумы что-нибудь говорили? — сквозь зубы прохрипел Грима, самую малость убрав кулак ото рта и тут же вернув его обратно. — Говорили. При резких и неосторожных движениях могут произойти травмы, такие, как ушиб, вывих и перелом, — выдала чуть ли не заученную фразу Эовин, принимая нормальное положение. Ведь говорили, что нужно быть аккуратной? Говорили. Но нет, горячая казачья кровь — пьяная, а всё лезет куда-то, кататься ей, как на лошадке, вздумалось. Вот, докаталась. — Это многое объясняет, — Грима убрал чуть подрагивающую руку ото рта и опустил на кровать, пальцами сжимая простынь. Из-за стены снова раздался стук, более громкий и требовательный, чем прежде. — Себе постучите, — одновременно прокричали они со всем раздражением, что уже успело накопиться в них за такое непродолжительное время. Эовин присмотрелась к его члену и попыталась хоть как-то оценить масштабы произошедшего, но ничего, кроме лёгкой припухлости, не заметила. Но то была лишь первая-вторая минута, надеяться на заметные следы травмы не приходилось, и потому она, вооружившись знаниями из интернета, стремглав побежала на кухню, бросив своего неудавшегося любовника страдать в одиночестве ради благой цели: льда из морозильника. Положив горстку кубиков в еле найденный пакет, Эовин быстро отнесла получившийся компресс Гриме, а сама схватилась за его телефон. — Я звоню в скорую, — голосом, не терпящим возражений, пробормотала Эовин. — А, может, не надо? Мне уже лучше, — с этими словами Грима попытался встать, но тут же с обречённым стоном плюхнулся обратно на кровать, на что она лишь закатила глаза. — Надо, Федя, надо.