Выпьем за любовь

— Почему он посинел? Эовин в десятый раз за короткую поездку в машине скорой помощи закатила глаза. Её невероятно утомили повторявшиеся расспросы: всё ли будет в порядке, не останется ли он импотентом, сможет ли он хотя бы в туалет ходить и много чего другого в том же духе. Достать Грима успел и медсестру, которая тоже еле скрывала свои эмоции. Её от ругани удерживала профессиональная этика, а Эовин — пятьсот рублей «на шприцы» и честное пионерское, что, несмотря на алкогольное опьянение, она полностью контролирует свои действия и будет вести себя в машине как любой нормальный человек. Правда, любой нормальный человек уже давно бы не сдержался и как следует отчитал распустившего нюни больного. А то и хорошенько поскандалил с ним. Думая о том, как несправедлива к ней жизнь, она пропустила мимо ушей ответ медсестры, зато испуганный крик Гримы не услышать было невозможно. — Какое ещё кровоизлияние? — подскочил он на носилках, но Эовин быстро отреагировала, тут же надавив ему на плечо и заставив лечь обратно. — Это всего лишь гематома, синяк, — исправилась медсестра, тяжело вздохнув, а Эовин закатила глаза в одиннадцатый раз. — Его ведь не отрежут? — спросил Грима, обводя несчастным взглядом сидевших рядом с ним женщин. У медсестры уже не хватало слов и она просто мотала головой: то ли в знак отрицания, то ли начиная показывать своё недовольство. — Да кому он сдался, кроме тебя? Успокойся, — пробормотала Эовин. Она отвернулась и рассеяно взглянула в покрытое морозными узорами окно. Дороги пустовали. Фонари проносились мимо, сверкая своими огнями, дома стояли тёмными махинами. Небо посветлело. Приближался рассвет, встречали который немногие. Вернувшись в прежнее положение, она заметила, как Грима окидывает её серьёзным, совершенно спокойным взглядом, от которого по её коже поползли неприятные мурашки. Казалось, будто он изучает её, анализирует, и чувствовать такое внимание на себе было отвратительно. — Спой мне. Грима был похож на лиса, которому прищемило капканом хвост. Эовин не любила охоту, во многом из-за жалостливости: она просто не могла смотреть в глаза тому, кто вот-вот умрёт. Но этот лис не умирал. Добрые егеря всего лишь хотели вытащить его хвост из капкана и слегка подлечить. Во взгляде этого лиса был вполне понятный и обоснованный страх, но кроме того ещё и нечто другое. Готовность вцепиться в неё зубами, расцарапать её лицо когтями, если она сделает хоть один неверный шаг. Эовин очень надеялась, что у неё всего лишь разыгралось воображение, и лучшим вариантом, по её мнению, было перевести всё в шутку. — Полюбила парня я, да оказался без хуя. Да на хуя ж мне без хуя... — завела она «Частушки», но он тут же прервал её, схватив за руку. — Не смешно, — устало выдохнул он. — Спой «Красиво». Эовин лишь пожала плечами и начала петь. Поначалу она ничего не замечала, уверенная, что это лишь каприз, прихоть, и не более. Но, приблизившись к припеву, она вновь почувствовала на себе его тяжёлый пристальный взгляд. И внезапно она всё поняла. — Красиво ты вошла в мою грешную жизнь, красиво ты ушла из неё... Грима не моргал, и Эовин приложила все усилия, чтобы не сдаться, не проиграть ему в этом маленьком поединке. Как и в такси, он намекал, только теперь не говорил напрямую, сам, а заставлял её озвучивать его собственные подозрения единственно возможным способом и следил за реакцией. Она была слишком холодна с ним сейчас. Алкоголь ослабевал, усталость брала верх, а Грима был просто Гримой — не больше и не меньше. Она позволяла держать себя за руку, но не гладила по голове, не смотрела ласково, не успокаивала так, как успокаивала бы, если бы и впрямь была рядом, если бы и впрямь переживала за него не как за обычного человека, но как за близкого. Она не лицемерила и не скрывала, что не испытывала сейчас к Гриме никакой нежности. — Но, играя, разбила мне душу, а ведь это совсем не игрушка... По его щеке скатилась одинокая слеза. Эовин всеми фибрами своей души ненавидела, когда он так делал. — Это сердце моё. Он не выглядел подавленным, расстроенным от этих новостей, и даже жалким уже не казался. Полностью сосредоточив на ней своё внимание, он перестал притворяться жертвой и лишь немного показал хищное нутро. Едва не скалясь, Грима следил за ней с жадностью, заставлял обратить на себя внимание, не давал отвернуться. Будто говорил: «Как же так, милая, с первым криком петухов — и на попятную? Думаешь, я забуду? Не надейся, не забуду». От короткого испуга Эовин вырвала руку из его хватки, и, к удивлению, он не стал её удерживать. Вырвавшись из плена, она наконец обратила внимание на медсестру. Та тихонько сидела и вяло наблюдала за развернувшейся сценой — первый рассвет нового года оказывал тлетворное влияние не только на весело отпраздновавших, но и на работающих вопреки всему. Эовин снова выглянула в окно, но пейзаж мало чем отличался от прежнего, хотя казалось, что они ехали целую вечность. — Вы не подскажете, когда мы уже доедем до больницы?

* * *

Больница встретила теплом, холодным светом и хирургом Геннадием Адольфовичем, обладавшим широкой улыбкой крокодила Гены и производившим впечатление душегуба. Приметив его, Грима тут же ползком стал пробираться обратно к выходу, уверяя, что в российских больницах все как мухи выздоравливают, и он сам не успел войти в лазарет, как уже оказался здоров, но Эовин быстро развернула его обратно и затолкала в распростёртые объятия слишком бодрого врача, разменявшего как минимум восьмой десяток. Зачем-то Грима попытался пропихнуть её как невесту, упрашивая взять её с собой хотя бы на УЗИ и всовывая отказывающемуся доктору купюру. Плюсом ко всем своим недостаткам Грима был то ли жмотом, то ли кутилой, спустившим все деньги на неё. Иначе объяснить, почему он упорно впихивал Геннадию Адольфовичу невесть откуда взявшиеся бумажные десять рублей, Эовин не могла. Геннадий Адольфович, не будь дурак, начал задирать ценник. Но десяточку прикарманил. — Какая же она вам невеста, сразу видно, что из Красноярска. Вот была бы она из Ярославля или хотя бы из Архангельска, то было бы совсем другое дело. А с невестами из Красноярска не пускаем. Грима недовольно поджал губы, наблюдая, как старая помятая бумажка скрывается в кармане белого медицинского халата, и умоляюще посмотрел на Эовин. Она лишь пожала плечами. — У меня осталось только на такси, — это было чистейшей ложью. За всю ночь Эовин не потратила ни рубля, но идти и держать Гриму за ручку на УЗИ, тем более после того, что было в машине скорой, ей совершенно не хотелось. Большой мальчик, справится сам. Он выглядел так, словно она самым подлейшим образом его предала, но Эовин лишь подмигнула ему, помахала ручкой вслед и осталась в коридоре в томительном, изнуряющем ожидании новостей. Медсестра с регистратуре ходила взад и вперёд, бодрилась кофе и снова ходила взад и вперёд. Она была вместо маятника, вместо секундной стрелки на циферблате часов. Своей точностью и зацикленностью на мелких делах она помогала отслеживать время и одновременно сводила с ума. Спустя три кружки растворимого кофе и ещё две кружки чая, что равнялось полутора часам, открылись двери и явился он, Геннадий Адольфович, сверкающий тридцатью двумя зубами вставной челюсти. Окинув взором свои владения, он заметил смутно незнакомое лицо и прищурил глаза, будто пытаясь вспомнить, где именно он видел это помятую мордашку и не менее помятое всё остальное. — Как он? — тут же подскочила с насиженного места Эовин и едва не села обратно от подкатившей к горлу тошноты. То ли приближались последствия бурной ночи, то ли ей всё же было страшно за Гриму. Эовин предпочитала думать о первом. — Жить будет, — бодро воскликнул доктор, на что Эовин лишь недовольно фыркнула. — Это я и без вас знаю. Доктор лишь выставил перед собой руки в успокаивающем жесте. — Не переживайте. Если никаких осложнений не будет, выпишем через три-четыре дня. А потом посмотрим, но я думаю, что всё обойдётся, — Эовин выдохнула от облегчения, но тут Геннадий Адольфович продолжил. — Сынок у вас — мальчонка крепкий, выкарабкается. — Какой сынок? — она вытаращила глаза так, словно перед ней в мгновение ока вместо врача появился настоящий крокодил Гена и завёл «Голубой вагон», а медсестра-Чебурашка начала плясать вокруг него с кружкой своего чая наперевес. — Как какой? Который кнопку канцелярскую давеча проглотил. — Я с сорокалетним мужиком приехала полтора часа назад. Ужиков, бледный такой, он ещё вам сдуру десять рублей совал, чтобы мне с ним разрешили пойти. Помните? — Эовин не сдержалась и повысила голос. Ночь была бурной, а утро оказалось безрадостным. Похмелье как главное несчастье первого января осталось забытым на фоне остальных приключений. — Вы ему кто, невеста? — с добродушной улыбкой спросил врач, и Эовин, скрипя зубами, кивнула. — Эх, вот потому, что вы не жена, надо было тысячу давать, и тогда вы бы знали, а так… Вспомнив все мыслимые и немыслимые оскорбления, проклятия и прочие выражения разной степени бранности, она вытащила оставленные про запас деньги из кошелька и отдала тысячу. — На шприцы. — Вот спасибочки, добрая вы душа! — воскликнул Геннадий Адольфович, засовывая тыщёнку туда же, где уже лежала десятка. — Что с ним? — Операция прошла успешно, — тон хирурга внезапно из дедушкиного превратился во вполне бодрый, сам он как будто помолодел лет на десять, а то и на пятнадцать, и вообще стал производить впечатление человека, который всё же знает, что такое скальпель. — Если не будет никаких осложнений, через три дня, как я и говорил, выпишем. Показан полный покой, месяц воздержания. Лекарства я ему при выписке напишу, проследите, чтобы он всё пил. Особенно успокоительные, а то бывают некоторые умники, которые считают, будто у них нервы крепкие и им это не нужно. — А зачем успокоительные, если нервы крепкие? — Я же сказал: полный покой и месяц воздержания. Чтобы ничего лишний раз не пыталось шелохнуться не в ту сторону. Что-то ещё, что-то ещё должен был сказать... — он задумался, то ли действительно вспоминая, то ли дожидаясь, когда она поможет ему вспомнить. У Эовин не осталось никаких сил. Если бы часы в больнице издавали хоть какие-то звуки, скоро пробило бы восемь. Она была на ногах уже двадцать шесть часов, и при всём уважении к медикам, к такому режиму её жизнь никогда не готовила. И потому без лишних слов она просто открыла кошелёк и отдала Геннадию Адольфовичу ещё пятьсот рублей. — Да не в этом же дело. Но спасибочки, — ещё одна купюра последовала за своими сёстрами, а вместо них из слишком широкого кармана появилась бумажка, которую Геннадий Адольфович протянул ей. — Вот, это адреса ортопедических магазинов. Бельё компрессионное нужно. — На этом всё? — Время посещения по праздникам — с одиннадцати до двух и с четырёх до семи. Но вам я бы советовал всё же к четырём прийти — от наркоза все по-разному отходят. Улыбка и хорошее настроение обязательны. Не стоит зазря волновать человека после операции, — дал последние напутствия Геннадий Адольфович и, кивнув на прощание, направился к стойке регистратуры. Эовин не успела отойти слишком далеко, как услышала радостный визг медсестры: — Геннадий Адольфович, вы просто чудо! Наконец купим ширму в смотровой!

* * *

Принять душ, почистить зубы, переодеться, взять деньги, выпить рассольчик. Принять душ, почистить зубы, переодеться, взять деньги, выпить рассольчик. Эовин повторяла все эти действия про себя, как мантру, стараясь ничего не забыть. Сидя в больнице, она решила, что самая лучшая ложь — эта та, которая больше всего похожа на правду. Поэтому она поскользнулась при выходе из клуба, упала, а Грима как настоящий джентльмен, мечтающий о хоть каком-то доступе к её телу, вызвался донести её бренную тушку до машины. К сожалению, он не рассчитал свои силы и заработал грыжу, поэтому до машины никто так и не дошёл, а Гриму тут же довезли до больницы на такси. Поскольку все эти страдания выпали на его долю из-за благородного желания помочь ей, совесть не позволила бросить его одного в больнице, а теперь не позволяет оставить его без хотя бы одного посещения. Во всей этой истории было как минимум два крупных изъяна. Во-первых, если кто-либо уже проснулся, то он мог увязаться за ней, и это было чревато. Она могла сказать правду по поводу белья, но резонным был бы вопрос, на кой ей тащиться и выбирать пусть и лечебные, но всё же трусы совершенно чужому мужику. И сам бы съездил, от часика без них не помер бы. Сюда же шло и то, что точного размера она не знала, но по счастью ключ от квартиры, где деньги лежат, остался у неё. И без тени сомнений она намеревалась хорошенько пошарить там в поисках заначки, потому как одно дело — купить что-то больному, и другое — купить больному что-то дорогое на собственные, кровно заработанные деньги. А во-вторых, она не знала, насколько Грима близок с её дядей. Вряд ли настолько, чтобы хвастаться шрамами от операции, но изо всяких бань, саун и крещенских купаний ложь могла дать трещину. А могла и не дать. Эовин понимала, что лучшая защита при отстаивании своего вранья — это не защищаться вовсе. Сказала, что правду уже озвучила, чужие додумки ей неинтересны, — и на этом всё. Но она никак не могла успокоиться, пытаясь понять, есть ли ещё какие-то лазейки, о которых она не подумала. Стоило взглянуть в зеркало, и ещё одна трещина в её лжи расцвела буйным цветом. Когда это произошло, Эовин совершенно не помнила, но на шее у неё красовалась пара засосов. И ещё пара на груди, но их-то прикрыть труда не составляло. А вот шея... Как назло у неё не было ни одного свитера с высокой горловиной, а водолазки это место спрятать не смогли бы — слишком высоко. Тональный крем помог, но недостаточно хорошо. И всё же она надеялась, что с перепоя, да ещё если она распустит волосы, никто ничего не заметит. Четвёртая лазейка — на ней не было лифчика. Его она благополучно забыла, лихорадочно одеваясь перед приездом скорой. Зато платье быстрее налезло без препятствий в виде поролона. Но эта проблема всё же была решаема — сейчас надеть плотный свитер, затем найти и надеть лифчик в квартире, а потом вернуться как ни в чём не бывало. А на запах а-ля привет с большого бодуна всем было абсолютно начхать, что очень радовало. Казалось, что всё и впрямь могло пройти как по маслу, но не тут-то было: на кухне её встретил любимый брат, которого в данный момент хотелось видеть меньше всего. Он морщился, щурился и закрыл все окна занавесками. К сожалению или же к счастью, кухня выходила на восток, а потому в комнате в столь ранний час было очень светло. Увидев её в дверном проёме, Эомер приложил трясущийся палец к губам, прося о тишине. Эовин кивнула и направилась за вожделенным рассолом, хотя кому-то он явно был гораздо нужнее. В какой-то момент она и впрямь поверила, что Эомеру настолько плохо, что даже связать пару слогов для него окажется сродни пытке. Но всем её планам, надеждам и чаяниям в этот день суждено было разбиваться о суровую реальность. — Как погуляла? Гнида не приставал? — низким голосом прохрипел Эомер, цепляясь руками о край столешницы и стараясь за него удержаться. — Да нормально, только упала на выходе, — как ни в чём не бывало начала рассказывать заготовленную ложь Эовин между глотками рассола. — Грима до машины донёс, а сам теперь с грыжей слёг. Еду к нему в больницу, вроде как меня тащил. Хоть кефиру привезу. — На фига? — в лоб спросил Эомер, и она растерялась, как вообще можно на такое ответить. — Потому что он хотел помочь. — Ага, и облапать по дороге. — Считай, как хочешь, но я поеду. Он в больнице и почти прикован к постели, ничего страшного со мной не произойдёт, — возразила она и потрепала брата по плечу. — Угу, — только и смог выдавить из себя Эомер, и Эовин понадеялась, что сейчас она прокрадётся к выходу из комнаты, и все переживания останутся позади, но тут взгляд брата зацепился за тонну тональника на шее. — Это засос? — Ну пообжималась я с одним пареньком в клубе, что с того? — снаружи она лишь равнодушно пожала плечами, но внутри вся скукожилась как старый рваный башмак из нервов. — Без глупостей? — спросил он, смотря на неё исподлобья взглядом отмороженной селёдки. — Кто бы про глупости спрашивал, — усмехнулась Эовин и наконец вышла из кухни, в душе благодаря всех богов за то, что первая встреча со своими осталась позади, а дальше должно быть легче. Просто обязано

* * *

Сонный Грима был похож на страшненькую коалу, которую слегка переехало машиной. На его лице, и прежде не отличавшемся свежестью, чуть ли не чернилами был написан весь список выпитого им алкоголя, а в завершение этого списка, как подведение итогов всей ночи, значилась анестезия. Его сосед по палате, отвернув голову к стене, тихо сопел, и Эовин была несказанно рада этому — ещё одного свидетеля их разборок она не хотела. — Мой ангел... — еле ворочая языком, прошептал Грима и протёр глаза, чтобы проснуться. — Ты пришла... — Пришла. Принесла тебе кефир, бельё и всё то, что мы собрали ночью, но забыли взять, — она слегка потрясла спортивной сумкой, висевшей у неё на плече, и принялась вытаскивать самое необходимое на прикроватную тумбочку. — Спасибо. А мне трубку вставили. И побрили, — он начал неуклюже ворочать руками, явно пытаясь приподнять лёгкое покрывало, чтобы она могла полюбоваться на это сомнительное зрелище. — Какое счастье, что кто-то до этого додумался, — она снова закатила глаза, но уже по-доброму, не так, как утром. Хоть она и успела подремать лишь пару часиков, этого хватило, чтобы немного взбодриться. — Как ты себя чувствуешь? — Жжётся, но лучше, чем ночью, — хмыкнул Грима, с плохо скрываемым удовольствием наблюдая за тем, как она раскладывает вещи. С учётом того, что это был первый визит в его квартиру, она собрала всё самое необходимое в рекордно быстрые сроки, но всё оказалось напрасно — сумка впопыхах осталась забыта. Радовало лишь то, что им хватило ума не положить туда документы и телефон с зарядкой. Их держали в руках, как самые необходимые, потому и взяли. — Я помыла фужеры, застелила постель и пустила твою заначку под матрасом на бельё, — поставила она его перед фактом, удовлетворённо оглядывая результат своей работы и вставая с корточек. Грима от её откровений лишь сонно и мечтательно улыбнулся. — Хозяюшка... — И не мечтай, — огрызнулась Эовин. — Послушай, я не хочу, чтобы ты питал иллюзии. Да, этой ночью мне было хорошо. До определённого момента, разумеется. Но в том-то и прелесть, что это было на одну ночь. Я не хочу продолжения. — Хоть посиди немного со мной, пожалуйста, — захныкал Грима, понимая, что её дозор окончен, долг выполнен, и теперь она просто развернётся и уйдёт. — Не могу. Я должна идти. Выздоравливай. Она направилась в сторону выхода, но он окликнул её голосом хоть и слабым, но уверенным, и Эовин подумала, что он и впрямь та ещё змеюка: и в жопу без мыла пролезет, и цапнет так, что мало не покажется, и мёртвым притворится ради дела. — Сделаешь ещё один шаг, и я позвоню твоему дяде. И всё ему расскажу. Эовин была почти уверена, что это лишь блеф. Но толика сомнений всё же оставалась. Приклеив к лицу лёгкую надменную усмешку, больше похожую на гримасу отвращения, она повернулась обратно к нему. — И что? Надеешься, что ваша дружба тебе поможет? — А почему нет? — стоял на своём Грима. — Поплачусь, скажу, как стыд от того, что я обесчестил племянницу друга, чистую и невинную девушку, давит мне на душу, и как я искренне, от всего сердца хочу хоть как-то загладить свою вину перед тобой и перед твоей семьёй, взяв тебя в жёны перед богом и перед людьми. Ухмылка Эовин стала шире. Хорошо поёт, гладко, да только Теоден в гневе быд страшен, а эта расчудесная новость несомненно вызвала бы лишь его. Но кроме Теодена, слишком уважавшего Гриму как винтик в механизме конезавода, были ещё Теодред и Эомер, у которых уже давненько руки чесались подправить ему что-нибудь. — Если ты думаешь, что это прокатит, то глубоко заблуждаешься. Дяде ты эту лапшу, может, и сможешь на уши повесить, но не моим братьям. Дай им малейший повод, и они оторвут тебе то, что только утром врачи зашили. Думаю, ты всё ещё помнишь, насколько это больно, — на последних словах она сощурила глаза, угрожающе вцепившись в спинку его кровати, но Грима оставался непоколебим. — А ещё у меня есть видео, — совершенно спокойно выдал он смехотворную, как казалось Эовин, информацию. Если там её пение, то флаг ему в руки. Если домашнее порно, то он может начинать рыть себе могилу. Но всё, на что она надеялась в этот день, шло прахом. На том самом видео она стояла на какой-то сцене и пыталась в ритме танца снять с себя платье. Правда, ниже груди оно спускаться ни в какую не хотело, что, однако, не помешало в стельку пьяной Эовин снять лифчик и под довольный рёв наблюдающих за этим шоу людей бросить его в толпу. — Когда... Почему... Почему я этого не помню? — еле выдавила она из себя, шокированная увиденным. — Откуда же мне знать? После караоке мы поехали в стриптиз-клуб, причём женский, но ты очень быстро разнообразила их программу, — состроив удивлённое до глубины души выражение лица, он продолжил показывать ей фотографии, на которых криво-косо одетая и нажравшаяся в хлам Эовин пыталась залезть на барную стойку, целовалась с Гримой, использовала бутылку текилы как микрофон, снова целовалась с ним, а потом, под финал, спала на заднем сидении такси, вольготно устроив голову у него на коленях. — Между прочим, выгнали нас за то, что мы чуть не занялись любовью в туалете. А фото, где ты спишь, я поставлю на свои обои везде, где только можно, так и знай. Ты, кстати, говоришь во сне. — Что ты от меня хочешь? — у Эовин от нервов начинали дрожать пальцы. Она не боялась Гриму — слишком много чести. Но расстраивать дядю ох как не хотелось, и потому она всерьёз начинала рассматривать вариант рукоприкладства, думая, как бы получше выцепить телефон у него из рук. — Я всего лишь не хочу, чтобы ты от меня шарахалась, — произнёс он так, словно был чуть ли не великомучеником. И, внезапно, Эовин поверила: сейчас он вовсе не казался злым, раздражённым, лишь отчаянно желающим удержать её. — Мужик, у тебя не выходит. Ты даже меня пугаешь, — прогнусавил его сосед по палате, не поворачиваясь к ним. — Совершенно верно, не выходит, — согласилась Эовин. — Этой ночью нам было хорошо, мы болтали, веселились. Поэтому я и подумал: что, если нам попробовать ещё разок? Если хочешь, можешь удалить все фотографии. Чтобы по-честному, — он протянул ей телефон, и она тут же вцепилась в него мёртвой хваткой. На этом Грима и прокололся. Смягчил тон, сбавил обороты, показал, что готов ради неё не только на гнусности, но и на признание собственных косяков. И Эовин, невероятно уставшая от его общества за сутки, да и вообще уставшая от всего, не преминула этим воспользоваться. Она удалила всё, кроме фотографии из машины — в ней не было ничего предосудительного, но при её виде сердце всё же кольнуло. Это был её прокол, но рука просто не поднялась, особенно под его жалостливым взглядом оставшегося под дождём, лишённого тепла и ласки пса. Эовин не знала, что это: маска или настоящие эмоции. Возможно, Грима сам уже не понимал, где он врёт, а где честен. Потому у неё и хватило сил развернуться и уйти, стоило только вернуть телефон владельцу. — Дяде я скажу, что у тебя грыжа из-за того, что ты тащил меня до машины, — предупредила она его с победоносным, но горьким выражением на лице, а затем бросила короткий взгляд на его соседа. — Выздоравливайте оба. И с этими словами Эовин наконец вышла из палаты, оставляя за своей спиной всю эту ночь, все сомнения, все странные необдуманные решения и поступки и расстроенного Гриму, с которым, как она была уверена, её больше ничего не связывало.