Выпьем за любовь

На дворе стоял конец марта, и Эовин всё ещё сочиняла ложь про подруг. Встречайся она с кем-нибудь, хоть сколько-то похожим на Игоря, призналась бы сразу. Игорёк был хорошим, не казанова какой-нибудь, скорее, этакий «эх, Вася, Вася», которому город голову вскружил, и спустя полтора года она с чистой совестью его простила. Но Грима от Игоря был далёк. Эомер и Теодред его не переваривали, и это было взаимно. Дядя, правда, им проникся, но от этого представить его реакцию было ещё страшнее. Всё-таки в новогоднюю ночь он посылал их вместе для того, чтобы Грима в случае чего смог защитить её от посягательств всяких пьяниц, а не сам становился тем самым пьяницей, который будет на неё посягать. С одной стороны была семья, с другой — отношения, от которых Эовин из принципа и врождённого упрямства отказываться не собиралась. Где-то посередине болталась она сама, одинокая в своей лжи и разрываемая на части мыслями о том, как её семья обрадуется Гриме и как Грима обрадуется фингалу под глазом, который неминуемо появится, стоит им перестать скрываться. Но пока всё было мирно. Она честно ставила своих в известность, что не будет ночевать дома, что находится в полной безопасности, что телефон у неё всегда под рукой, и потому совесть её почти не мучила. Так было ровно до того злополучного дня. Казалось бы, суббота, на улице светило солнышко, птички пели, полусонные пчёлки жужжали, природа просыпалась, и вообще всё было замечательно. Но просыпалась не одна только природа, не только птички и пчёлки, но ещё и подозрительность. — Ты что, курил в квартире? — вместо положенного «доброго утра» Эовин поморщилась и сонно потёрла глаза. В гостиной пахло так, словно в комнате выкурили по меньшей мере целую пачку. Собственно, эта самая пачка и валялась, смятая, на краю журнального столика, а рядом с Гримой лежала новая, и он уже успел её почать. — Ты проспала пятнадцать часов. И это уже не в первый раз, — заядлый курильщик казался обеспокоенным, нервным, каким-то чересчур бледным, даже для самого себя, зажатым, хоть и сидел на собственном диване в собственной же квартире, и у Эовин закрались смутные подозрения, что всё то время, пока она тихо-мирно посапывала в подушку, он гуглил причины такого долгого сна. И догуглился. — Забей, переутомление. У меня уже было такое. Много ела, много спала, просто нужно отдохнуть. — Со здоровьем шутить нельзя, — начал он ей втолковывать как маленькой. — А вдруг с щитовидкой что-то? Или с нервами? Или, не дай бог… — Со мной всё нормально, — Эовин быстро перебила его и плюхнулась рядом, расплывшись в широченной улыбке и будто доказывая, что она пышет здоровьем. — Я прекрасно себя чувствую. — Ну да, и засыпаешь на ходу, — кивнув, Грима потянулся слегка подрагивающей рукой за сигаретами, но Эовин оказалась быстрее — в следующий миг она уже прятала пачку за спиной, с хитрецой щуря глаза. — Курить, между прочим, тоже вредно. А у меня просто переутомление, — От чего? Что-то я не слышал, чтобы твой отдел завалило работой или чтобы дома у тебя обстановка была напряжённой. — А раз не переутомление, то я обязательно помираю, да? — Эовин не выдержала и сорвалась. Улыбка исчезла, сменившись выражением крайней степени раздражения. — Щитовидка, нервы. Ты ещё скажи, что я залетела. Недовольный прищур Гримы мгновенно испарился, его взгляд забегал по её лицу так, словно он видел её впервые. За три года работы и общения с ним Эовин знала, что так быстро его глаза бегают только тогда, когда он что-то считает, а калькулятора под рукой нет. Обычно она не обращала на это особого внимания — привычка, всякое бывает, но сейчас его мечущийся взгляд беспокоил её. — А у тебя месячные давно были? — Извращенец, — скрестив руки на груди в защитном жесте, Эовин надула губы и отвернулась, изображая из себя неженку. На самом же деле она пыталась справиться с внезапно нахлынувшей волной ужаса. По щекам вмиг поползли пунцовые пятна, а по спине пробежали липкие мурашки. О чём о чём, а вот об этом она не думала. И вообще забыла. И не особо страдала. Последние месяцы выдались насыщенными, и за всеми играми в прятки она попросту потерялась во времени и запуталась в событиях. — Ой-ой-ой, какая запретная тема, как мне совестно, — прекрасно понимая, что её реакция фальшива, он продолжал до неё докапываться. Его вкрадчивый голос проникал в самую душу, снова и снова заставляя думать, вспоминать и переживать от того, что вспоминаться ничего не собиралось. — Сама подумай, мы с тобой встречаемся с середины февраля, и я что-то не припомню… Не дав ему договорить, Эовин схватила его за руку и наконец обернулась. По всей видимости, она выглядела настолько шокированной и испуганной, что Грима тут же подскочил на ноги, чмокнул её в лоб и, пообещав, что вернётся очень скоро, на всех парах умчался в аптеку. А Эовин так и осталась сидеть на диване, пытаясь успокоиться и найти хоть что-то нормальное в этой ситуации. Про хорошее речи не шло вовсе. Поначалу не было ничего, кроме шока от осознания, в какой переплёт она попала. И всё же постепенно, снова и снова пробуя эту мысль, разжёвывая её для самой себя, раскладывая по полочкам ответы на элементарнейшие вопросы, Эовин смогла освободиться от сковывавшего ступора и взглянуть на ситуацию чуть более трезво. Она любила детей, любила играть с ними, баловать их, но о том, чтобы завести своего никогда серьёзно не задумывалась. Она попросту не представляла детей в обозримом будущем, всегда задвигая мысли о ребёнке лет на десять вперёд. Однако с материальной точки зрения никаких проблем не было. Да, она жила в доме дяди, но и Теодред с Эомером жили, а им обоим уже за тридцатник перевалило. Просто у них была крепкая семья, и почему бы не жить всем вместе, если дом позволяет, тем более, что Рохановых осталось не так много — всего-то четверо? Сказать, что она жила на деньги дяди, тоже не получалось — у неё было пять процентов акций компании, более того, она в ней работала, а не просто снимала барыши. Поэтому особого стыда и угрызений совести от того, чтобы принести в подоле, она не испытывала. Мысль об аборте появилась где-то на задворках сознания, но Эовин от неё тут же отмахнулась. Её учили с трудностями бороться, а не убегать от них. Несомненно, у кого-то возникали ситуации, когда именно избавление от ребёнка было своего рода актом борьбы, но в её положении, с её любящей семьёй, которая поддержала бы её в любой ситуации, с её возможностью дать ребёнку всё, в чём он будет нуждаться, это было бы именно бегством, причём самым трусливым. Придя к какому-никакому, но пониманию ситуации, Эовин провела руками по лицу, будто стирая с щёк невидимые слёзы, и гордо подняла подбородок. Она не сдастся без боя, не из такого теста она слеплена. Но стоило Гриме вернуться с тремя присватанными фармацевтом коробочками разных цветов, как самообладание тут же покинуло её. Нет, нет и нет, она не готова, она совершенно точно не беременна, разве она, как мать, не должна была что-то почувствовать, что-то заподозрить? Оказалось, не должна была. Все три теста укоризненно косились на неё двумя полосками и чуть ли не вопили: «Ну что, мамка, довела тебя скользкая дорожка пьянства и разврата?» Сколько бы Эовин не готовила себя к положительному результату, она всё равно не смогла набраться мужества как следует. В голове копошилась мысль, что, возможно, отсутствие месячных, сонливость и приступы обжорства — симптомы самого обычного переутомления, или стресса, или чего-то ещё в том же духе. Но реальность оказалась куда более суровой. Из туалета она вышла на негнущихся ногах, прислонившись к двери, закрыла её и сползла вниз, глядя на стенку перед собой, как заяц, напуганный светом фар машины, которая вот-вот его собьёт. Но сквозь кокон испуга пробивалась реальность, и Эовин всё острее и острее ощущала, как на неё таращатся, без стыда и совести подавляя её замешательство своим радужно-единорожным настроением. Эовин была в ужасе, а Грима расплывался во всё более и более широкой улыбке деревенского дурачка. — А что ты радуешься? Вот узнают братья, посмотрю, как тогда радоваться будешь. — Я молчу, — после возвращения из аптеки он и впрямь не произнёс ни слова, но на его лице живописно и красочно было написано всё. Почему-то казалось, что он уже и список имён состряпал. Вот пока возвращался из аптеки — тогда их и перебирал. Конечно, ведь не ему предстояло ходить с этим ребёнком, рожать его, а потом носиться с ним до тех пор, пока он не станет совершеннолетним, а быть может, и после тоже. Грима лишь получил женщину, которую хотел, а теперь она ещё и ребёнка от него ждала. Мрачнее его положение могло бы быть, если бы он был закоренелым детоненавистником, но в таком случае он бы не светился от счастья, как лампочка. Однако, возможно, это и к лучшему, думала Эовин, ещё один человек в команде по воспитанию ребёнка лишним не будет. — Вот что ты стоишь? — посмотрев на него глазками Бэмби, Эовин поджала губы так, словно собиралась расплакаться от волнения. — Обними меня, успокой, скажи, что всё будет хорошо. Это сработало: Грима тут же пристроился рядышком с ней на полу и обнял её за плечи, притягивая к себе и успокаивающе поглаживая по волосам. — Прости, милая, прости. Я обещаю, что я всегда буду рядом. Когда бы то ни было, когда бы я ни понадобился, тебе стоит лишь шепнуть, лишь взглянуть, и я буду у твоих ног. «Вот спасибо, свезло так свезло, мне нужен режим ответственного папы, а не полотёрки», — проворчала про себя Эовин и прикрыла глаза, пытаясь в который раз успокоиться. Ведь прошёл от силы час, а сколько событий, сколько переживаний. — Как так вообще вышло? Мы же всегда… — Не всегда. На Новый год мы и не думали о презервативах. — Какие мы везучие, — хмыкнула Эовин. — Некоторые пары годами на ППА живут, и ничего, нормально, а у нас всё через одно место. Нет, я в целом хотела детей, но не сейчас, а когда-нибудь потом. Я собиралась выйти замуж, спланировать беременность, а не вот так резко с головой в омут падать. Грима поёрзал, и Эовин напряглась, ожидая, что сейчас он не вытерпит, сейчас он что-нибудь ляпнет. — Одна из проблем решаема. Выходи за меня. Вот, не вытерпел. — Ты шутишь? — она покосилась на него с таким видом, будто он был сумасшедшим и теперь выкладывал ей все свои бредовые идеи, но Грима говорил совершенно серьёзно и выглядел соответственно. Собственно, а какой бы был из него сумасшедший, если бы он не верил своим фантазиям? — А что? Твой дядя всё равно заставит нас пожениться. И даже если мы оба будем говорить «нет», работник ЗАГСа всё равно услышит «да». Эовин закатила глаза. Замечательно, пронеслось у неё в голове, перевалил всё на дядю, как будто ему самому не хочется. — Всегда мечтала о свадьбе после месяца отношений, — пробубнила она, но всё же теснее прижалась к его груди. Потом она свыкнется, станет сильнее, но в эту минуту ей очень нужна была поддержка, напоминание, что она в этом мире не одна, что как бы ни было тяжело, рядом всегда будут люди, которые смогут помочь, не прося ничего взамен. Ну, или почти ничего. — Месяц — это не так уж и мало, — Грима продолжал гнуть свою линию и гладить её по волосам. — Ты уже знаешь, что я аккуратный и не раскидываю носки. — Ага, даже слишком аккуратный. За разводы на кружке меня пилишь. — Но согласись же, из чистой белой кружки пить приятнее. — И ворчишь из-за моих волос повсюду. — Не повсюду, только в сливе. Ты же мои волосы в сливе не видишь? Потому что я его каждый раз чищу. — Пинаешься во сне. — А ты бормочешь. Но зато никто из нас не храпит. — Да, вместо нас это делают твои соседи за стенкой, — не унималась Эовин, ровным, уставшим тоном перечисляя приходившие на ум изъяны. — А ещё ты деньги крадёшь. — Больше не буду, — так же спокойно пообещал он. — Какой смысл обкрадывать свою семью? — Я ещё не сказала «да». — Но не сказала «нет», — он поцеловал её в макушку и снова прислонился к стене. Его руки слегка напряглись — Грима явно надеялся услышать хоть какое-то её решение и желательно, чтобы ответ был положительным. Как ни странно, Эовин не слишком переживала из-за предложения: конкретно в этот период её жизни брак был не самым серьёзным поступком. Оставить ребёнка — поступок куда более серьёзный. С Гримой она и развестись сумеет, а вот с ребёнком не сядешь, не поговоришь и не объяснишь, насколько велика между ними разница и что по отдельности им будет лучше, чем вдвоём. С ребёнком в порыве гнева не поругаешься. Точнее, можно, но какая же она мать после этого будет? Та самая, которую ребёнок потом станет во всех своих бедах винить? Неприятные мурашки снова поползли по коже. Оставалось надеяться лишь на то, что такие страшные мысли её посещают только сейчас, пока она всё ещё пребывает в шоке от внезапных перемен. — Остановлюсь пока на варианте "мне надо подумать", — Эовин немного натянуто улыбнулась и почувствовала, как он облегчённо выдыхает ей в волосы. — Подумать так подумать. Надо вставать, а то ещё простынешь на полу. Ромашковый чай заварить? — получив кивок в ответ, Грима напоследок оставил ещё один поцелуй где-то в районе её виска, а затем поднялся и протянул руку, чтобы помочь ей встать.

* * *

Дрожащими руками Эовин подняла меч. Друзья, враги — все смешались в мясорубке битвы. Её цель, тень в чёрном плаще с капюшоном, была близка. Не мешкаясь, она рванулась к ней и занесла над головой оружие, чтобы одним сильным ударом расколоть скрывавшийся под накидкой череп. Но существо в капюшоне оказалось достаточно осторожным. Оно почувствовало надвигающуюся угрозу и обернулось, держа в каждой из своих облачённых в латные перчатки рук по арбузу. — Ай, налетай! Арбуз — двадцать за кило! Сладкий как девичьи уста! Девушка, купи арбуз, не пожалеешь. Мгновение — и вокруг уже повсюду вместо бьющихся насмерть людей и всякой нечисти были арбузы, много, много арбузов, бери не хочу. Эовин была не против купить парочку, но не могла дотянуться ни до одного из них, как ни старалась: они либо выскальзывали у неё из рук, будто были вымазаны в масле, либо попросту укатывались к своему хозяину, словно она обидела их тем, что не сжала хорошенько и не похлопала по бокам. На подобное нахальство обиделась уже Эовин: она воткнула меч в землю и уселась рядышком с ним, хмуро подпирая щёки кулаками и наблюдая за тем, как сверкают на солнце круглые и овальные арбузы, как они перемешиваются между собой, будто танцуя, и жмутся к ногам страшной нечисти, оказавшейся обыкновенным продавцом. Один и вовсе сделал сальто, но неудачно приземлился и разбился о твёрдую иссохшую почву. Жизнь арбуза наверняка оказалась краткой и бессмысленной. Ветер поднялся, явно оплакивая его, горемычного, и Эовин в нос ударил сильный и невероятно аппетитный запах недавно почившего. Первобытное нутро, требовавшее утолить голод, взяло над ней верх, и она направилась к валявшимся кускам арбуза, надеясь, что теперь он от неё не убежит. Но стоило ей поднести ко рту вожделенную розовую мякоть, как над головой круто спикировал ковёр-самолёт с Эомером на борту. — Проверка из налоговой! — гаркнул он изо всех сил и на полной скорости унёсся куда-то в арабскую ночь. — Я не сплю! — тут же проснулась Эовин от кошмара и огляделась. Никаких арбузов не было и в помине, лишь кабинет её отдела, маленького, да удаленького. На её столе беспардонно расселся глупо улыбающийся брат, и Эовин захотелось как следует огреть его дыроколом. И за шутки про налоговую, и за прерванный сон — уже три дня кряду она страдала из-за того, что очень хотела арбуз, но в конце марта единственными приличными заменителями были разве что жвачка да мороженое. Естественно, это было не то. А арбуза хотелось так, словно ещё немного — и она перелетит полмира ради него одного. И вот её мечта почти сбылась во сне, но явился Эомер и всё испортил. — Дай-ка сниму, — брат протянул руку к её лицу и снял с щеки прилипший стикер. — И долго длится это сонное царство? — Придурок… — буркнула она себе под нос и стала укладываться обратно, надеясь, что сон не испорчен окончательно и арбузы всё ещё ждут встречи с ней. Но не тут-то было, Эомер и не думал уходить. — Первое апреля же, — усмехнулся он, будто не обратив внимания на то, как она демонстративно закрыла глаза. — Птички поют, что ты хахаля себе нашла. Светишься вся, сонная ходишь. — Скажи, что за птичка такие глупости болтает, я ей пёрышки вырву, — она огрызнулась, но не подняла головы, опасаясь увидеть в глазах брата ответ, насколько далеко ушли местные сплетники в своих предположениях. — Может, и глупости, — с беззлобной усмешкой начал брат, и Эовин еле заметно поджала губы: семья в курсе, что у неё кто-то появился, но не в курсе, кто именно. — Но спишь ты постоянно, это точно. Забуришься, как сурок, в свою комнату — и не выходишь оттуда. Ладно ещё дома, но на работе-то? С каждым словом Эомер становился всё серьёзнее и серьёзнее, и Эовин это не нравилось. Мало того, что он испортил ей сон, так ещё и собирался промывать ей мозги в реальности. Не то чтобы его опасения были безосновательными, но он давил именно на то, о чём думать хотелось в самую последнюю очередь. Час икс — день рождения дяди — приближался, и чем меньше дней до него оставалось, тем проще Эовин впадала в панику. — Сейчас обед, имею право. — Сестрёнка, я же тебе добра желаю, — говорил Эомер назидательно, с толикой той житейской мудрости, какой он, видимо, набрался за те пять лет, что провёл в этом мире, пока не родилась она. — Чья бы корова мычала, — не выдержав, Эовин подняла голову и пошла в атаку. — Сам со стероидов не слезает, а меня ещё учит. — Это не стероиды, — возмутился Эомер, — а биологически активные добавки. — От этого, конечно, твои таблетки сразу перестали быть дрянью. — Надеюсь, ты меня услышала, — наконец, подытожил он, слезая со стола и сдвигая на своём пути все возможные канцтовары, затем совестливо поправил случайно задетые вещи и уточнил с самым важным видом: — Иначе ещё пара таких недель — и я отведу тебя сам, под ручку. — С нетерпением буду ждать этой минуты, — она приторно улыбнулась и снова положила голову на руки, давая понять, что не собирается продолжать разговор. Убедившись, что иного ответа от неё он не получит, Эомер вышел из кабинета. Эовин недовольно втянула носом воздух и, разогнувшись из позы тетриса, откинулась на спинку стула. Выигран лишь один бой, но не вся война. Вскоре её ожидал серьёзный и непредсказуемый разговор с семьёй, а она так и не придумала, как его начать. Одно было ясно: действовать нужно тогда, когда у всех будет слишком хорошее настроение и слишком заторможенная реакция, иначе для одного конкретного человека последствия из непредсказуемых превратятся ещё и в опасные для здоровья. Тяжкие думы о грядущем прервал звук уведомления. «Зайди ко мне. Это срочно». Ещё один раскомандовался, думает, что теперь она от него не убежит. Последние дни выдались тяжёлыми, и Эовин была почти готова к тому, чтобы запрыгнуть на какого-нибудь породистого скакуна и умчаться в звенящую апрельскую даль. И всё же, выждав десять минут, она встала, сокрушённо покачала головой при мысли о своём ныне совершенно безвыходном положении и потопала к Гриме, раз уж он говорил, что дело срочное. Несмотря на множество недостатков, положительные черты у него тоже имелись, хоть и весьма сомнительные. Раскрылись они при более близком знакомстве, а некоторые дали о себе знать буквально на днях. Так, у Гримы была замечательная память, и потому теперь рядом постоянно находился человек, который в любую минуту готов был перечислить весь тот список вещей, которые ей нельзя делать, и продуктов, которые нельзя употреблять. Даже если ей не слишком хотелось его слышать, но тем не менее. А ещё оказалось, что ему есть дело до всего и сразу, хотя за три года общения до знаменательных посиделок в караоке не было ни малейшего повода предполагать, будто этот человек вообще знает, что такое простая человеческая забота. Но, по всей видимости, Грима очень долго скрывал и накапливал в себе нормальные человеческие чувства, настолько долго, что теперь буквально душил её потоком невыплеснутых эмоций. Хоть какое-то спокойствие приносила мысль, что большая часть этого приступа гиперопеки закончится всего через полгода, а потом всё вернётся на круги своя, где пиком проявления нежности были купленные для неё зубная щётка и тапочки. Но сейчас были другие времена, и с этим приходилось мириться. Всё-таки донимал он её из благих побуждений, хоть от вопросов из разряда «Ты ела сегодня фрукты?» или «Ты подкладываешь подушку под живот?» уже сводило зубы от злости. И всё же случались редкие мгновения, когда Эовин радовалась тому, что отцом её ребёнка стал не какой-нибудь пофигист, а вот такой приставучий и дотошный человек. То самое срочное дело красовалось на его рабочем столе, и полулитровая стеклянная банка призывно сверкала на солнце. Услышав звук открывающейся двери, Грима оторвался от своего контейнера с обедом и разулыбался так гордо, словно уже получил медаль «Отец года». — Арбузный сок, настоящий, — уточнил он, дожевав кусок котлеты и расплывшись в совсем уж довольной улыбке, на что Эовин было совершенно начхать. Пусть сколько влезет радуется тому, какой он молодец. В конце концов, так оно и было: он смог найти дурацкий арбуз посреди весны, пусть и в виде закрытого на зиму сока, и спас её от трёхдневных страданий. Словно дикий варвар, не знающий, что такое «спасибо», она вцепилась в банку обеими руками и огляделась в поисках того, чем можно было бы снять крышку. По счастью Грима уже протягивал ей невесть откуда взявшуюся в его кабинете открывашку. Иногда казалось, будто у этого человека под рукой было вообще всё. Как-то раз во время посиделок на восьмое марта забыли взять штопор, так у Гримы нашёлся, хоть он и слыл непьющим. Правда, штопор в тот вечер потеряли, и ор стоял выше гор. Раньше Эовин казалось, что это проявление сволочного характера, не больше и не меньше, но теперь она видела его квартиру, где всё и всегда лежало на строго определённых местах, ванна сверкала без единого пятнышка и застрявшего где-то волоска, а кружка гордилась тем, что уже несколько лет сохраняла первозданную чистоту. У Гримы был пунктик на порядке. Да что там, целое пунктище. И крысился за штопор он не потому, что хотел ссориться, а потому что штопор должен лежать там, где ему отведено место. Но ей ссора не грозила — открывашка вернётся к своему хозяину, чего бы ей это не стоило. Крышка, однако, была другого мнения и не хотела так просто поддаваться. Вернее, Эовин предавали её собственные руки. От нетерпения на ладонях выступил пот, и ручка то и дело норовила выскользнуть из её хватки. Грима предложил помощь, но она от неё отказалась. Это её бой, и лишь ей его заканчивать. Наконец, крышка поддалась, и Эовин, проверив, нет ли на поверхности сока плесени или чего ещё, задвинула приличия подальше и начала пить прямо из банки. — Вкусно? — осторожно спросил он, глядя на то, как она млеет и вальяжно усаживается на стул для посетителей. — Угу, — Эовин кивнула, расплываясь в довольной улыбке. — Где ты его достал? — Тамара Геннадьевна консервацией занимается. Оказалось, что у неё в закромах и арбузы имеются. — Дорого взяла? Если хочешь, я верну. Грима скривился так, словно подобные вопросы глубоко задевали его достоинство. Кем он, по её мнению, был, мужчиной или жмотом? С другой стороны, материальные вопросы они не обговаривали, а сок был лишь опосредованно для ребёнка и в первую очередь — для неё. — Вовек не расплатишься, — Грима издевательски улыбнулся, подмигнул ей и с чистой совестью вернулся к недоеденной котлете. Но в Эовин проснулась благодарность. Награда должна была найти своего героя. — Может, мы сможем как-нибудь сойтись в цене? — невинно хлопая глазами, томно проговорила она и невзначай дотянулась до его ноги под столом. Вилка с нанизанной на неё и всё ещё недоеденной, но обкусанной со всех сторон котлетой снова очутилась в контейнере, на этот раз надолго. — Не знаю, не знаю, — Грима сцепил ладони в замок и заговорил наигранно высокомерно, строя из себя какого-то злого колдуна. — Что ты можешь мне предложить? Меня не интересуют ни серебро, ни злато, ни драгоценные каменья. Но что же ещё ты можешь мне дать? Разве что дитя в твоём чреве? — Прошу, только не мой ребёнок, сжальтесь. Неужели нет ничего другого, совсем ничего? — Есть одна мыслишка. Отдашь ли ты мне свою добродетель, подчинишься ли моей воле и моим замыслам, тёмным и коварным? У Эовин вырвался смешок, но Грима опасно сощурил глаза. «Ох, какие мы серьёзные, Станиславский бы позавидовал», — пронеслось у неё в голове. С нежной улыбкой без капли притворства и игры она встала со своего места, обошла стол и, приблизившись к Гриме, взяла его за руку и потянула к себе. — Ваше темнейшество, может уже перейдём от слов к делу? На смену игривому тону и развалившейся сказочке про злого волшебника, требующего плату с бедняжки, пришли поцелуи и объятия. Его руки ласкали её тело, то и дело заползая под рубашку и перекочёвывая со спины на выпуклый живот. Грима и прежде любовался её телом, не раз говорил, что считает его совершенным, со всеми шрамами, растяжками на бёдрах и кривыми пальцами. Теперь внутри неё рос ребёнок, и уже становилось очевидно, что она не пополнит ряды тех беременных, кто до самых родов ходит с деликатным животиком. Как ни странно, Гриме это нравилось, и Эовин подшучивала над ним, отпуская фразочки вроде «фетиши — не порок». На деле же всё было гораздо проще. С той опекой, которой он её окружил, и останавливаться явно не намеревался, она приходила к единственному разумному выводу — он просто-напросто хотел семью, и как бы ни выглядел её живот в будущем, для Гримы он был доказательством того, что у него есть не просто молодая девушка, которая через пару недель и испариться может, но женщина, носившая под сердцем его ребёнка. Эовин нравилась его нежность. И пускай сейчас она чувствовала, как он прикладывает усилия, чтобы быть аккуратным, медленным, терпеливым, её грела мысль, что превыше своих желаний он ставил их с ребёнком здоровье. И хоть врач сказал, что беспокоиться сейчас не о чем, беременность протекает хорошо и никаких отклонений от нормы не наблюдается, он всё равно боялся навредить лишним движением. Эовин нравилось, что он перестал пользоваться парфюмом. Отчего-то после того, как она узнала результаты теста, все резкие запахи стали её раздражать. Разумеется, её обоняние обострилось задолго до того дня, но она не придавала этому особого значения, списывая на раздражительность, вызванную всё тем же переутомлением. Теперь же любое недомогание воспринималось более остро просто потому, что причина была известна. Ей всегда нравился запах его парфюма, но Эовин опасалась, что за оставшиеся шесть месяцев сильный аромат так ей надоест, что опротивеет вконец. Теперь от Гримы слабо пахло гелем для душа, но к вечеру и от него не должно было остаться и следа. В конце концов, Эовин нравилось, что у него в кабинете стоял абсолютно бесполезный диванчик. Хоть сейчас на нём едва помещались два человека, лежащие друг на дружке бутербродом, он был явно лучше стола, с которого пришлось бы три часа убирать все бумажки, а потом столько же раскладывать их обратно на свои места, чтобы любитель чистоты и порядка не ворчал, и намного лучше пола, потому что если бы она заболела, то конца и края не было бы видно его укорам и попыткам избавить её от соплей с помощью знамо где вычитанных народных средств разной степени мерзости. Эовин раздражала его забота, и в то же время иногда случались минуты, часы и даже дни, как сегодняшний, когда ей нравилось всё, что он делает, особенно сейчас, когда его губы… Похожий на раскат грома стук в дверь заставил их спешно оторваться друг от друга. — Грима, открывай дверь! — это был Теоден. Он колотил в дверь с такой силой, что, казалось, ещё немного, и его кулак проделает в ней дыру, а от его разъярённого голоса внутри Эовин всё сжалось в малюсенький дрожащий и визжащий комочек. — Если мы будем сидеть тихо… — еле слышно прошептал ей на ухо придавивший её к дивану Грима, но не успел договорить — новый, ещё более ужасающий басовитый крик раздался из-за двери. — Эовин, я знаю, что ты там с ним! Закройте жалюзи и откройте дверь! Немедленно! Их взгляды пересеклись и метнулись в сторону окна, открывавшего чудесный вид на окно напротив, вроде бы как в давно запертую кладовую, и парочка синхронно издала стон, полный боли, презрения к самим себе и ненависти ко дню, который так хорошо начинался. — Дядя, это не то, что ты подумал! — не выдержала Эовин и тут же прикрыла рот ладонями. — А что ещё он мог подумать, если он видел нас? — прошипел Грима, слезая на пол и подбегая к окну, чтобы закрыть его от посторонних глаз. Эовин удивилась, что он не стал прикрываться. Ему было страшно, так страшно, как никогда прежде не бывало на её глазах. Возможно, именно страх и затуманил его разум. И она его чертовски хорошо понимала. — Кажется у меня начинается паническая атака. — Считаю до трёх! Раз… Внезапно ей прямо в лицо прилетели джинсы и трусы, и она отмерла. Грима подбирал раскиданные в порыве страсти вещи и, не особо заморачиваясь над прицелом, раскидывал их по хозяевам. — Только паники не хватало. Натягивай скорее… Бельё надеть, естественно, не составило труда, но джинсы упорствовали и на её чуть прибавившие в весе бёдра так быстро надеваться не хотели. Плюнув на это дело и решив, что и в рубашке может остаться, за дверью, как-никак, стоял её родной дядя, Эовин ждала, когда оденется Грима, а он делал это на удивление быстро, со скоростью сайгака приближая их к мгновению скорой расправы. — Два!.. Грима застегнул ширинку и, отойдя поближе к своему столу, кивнул. Во взгляде его читался ужас, а губы что-то беззвучно шептали. Эовин готова была поспорить, что молитву. — Всё-всё, дядя, я открываю, — прокричала она у самой двери, и, глубоко вдохнув и выдохнув, повернула замок и дёрнула ручку. Дядя влетел в кабинет, держа в руке шашку, подаренную ему на шестидесятилетие. Настоящую, пусть и с затупленными краями. И теперь он этой шашкой размахивал, словно заправский атаман, и пытался достать ею стремительно убегающего Гриму. — Ах ты ж гнида поганая, сука, пригрел змею на своей груди! — Дядя, опусти шашку! — завизжала Эовин как резаная. — Теоден Тенгелевич, простите! У меня серьёзные намерения! — невнятно кричал Грима, улепётывая от своего разгневанного начальства по всему кабинету и уворачиваясь от не слишком метких, но достаточно сильных ударов. — Это у меня серьёзные намерения! Убью, скотина! Я тебе самое дорогое, что у меня есть, доверил, а ты! На девчонку малолетнюю позарился, да? Кобель! Она же тебе в дочери годится! Наконец Грима оторвался от Теодена на расстояние чуть больше вытянутой шашки. Сделав финишный рывок, он смог забраться под стол и прикрыться стулом. Однако Теоден в бешенстве становился сильнее раз в десять. С него бы сталось и стол перевернуть, что уж там какой-то стул. Но было и такое, через что он никогда бы не переступил, и Эовин галопом кинулась к сваре, втискиваясь между дядей и горе-любовником и вставая в один ряд обороны вместе со стулом. — Дядя! Дядя, у тебя же сердце! — запричитала она, положив руки ему на грудь и пытаясь его успокоить. — Отойди, Эовин! Не прикрывай его! А сама-то, а? На что он тебе сдался-то? Старый, трусливый, вон, под стол залез, за девчачьей спиной прячется, — Теоден указал остриём лезвия в сторону Гримы, свернувшегося под столом калачиком, но Эовин перехватила его руку, отмечая про себя, что гнев дяди начал потихоньку испаряться, иначе она бы ни за что не смогла его удержать. — А ты шашкой побольше размахивай, и не такой под стол залезет! — Давайте поговорим спокойно, как взрослые люди, — подал голос Грима, осторожно вытягивая голову из своего укрытия, но тут же, как черепаха, втянул её обратно, стоило Теодену замахнуться, уже напоказ. — Взрослые? Взрослые окна закрывают, когда таким срамом занимаются! Взрослые не скрываются, как нашкодившие малолетки! Взрослые портки надевают, а не стоят в одних трусах перед старшими! — Ты же сам сказал, что до трёх считаешь, — Эовин стушевалась и оттянула края рубашки вниз. — Да я припугнуть хотел! Я тебе что, Джеки Чан, чтобы двери выбивать? — удивлённый её наивности, Теоден принялся чехвостить и её тоже, но внезапно его взгляд зацепился за открытую банку сока. — А это ещё что? Так это ты для неё арбузный сок покупал? — А вы откуда знаете, что я его покупал? — всё так же подавал признаки жизни Грима из своего укрытия. — Но ты же не беременна, надеюсь? — не обращая на него внимания, спросил Теоден. Его тяжёлый взгляд переметнулся с банки на Эовин, и напряжённый комочек, в который превратилось всё её нутро, заорал от страха: «Мы все умрём! Мы все умрём! SOS!» — А как ты… Ну… Вообще-то… Дядя всё-таки вырвал из хватки Гримы дурацкий стул, но, развернув сиденье, лишь устало уселся на него и провёл рукой по лицу, будто все тяготы жизни в одночасье легли на его сильные, но уже немолодые плечи. — Твою ж дивизию. Вы меня в могилу свести хотите? Эовин тут же подскочила и уселась у ног Теодена. Успокаивающе поглаживая его по сжимающей шашку руке и целуя её, она, наконец, смогла забрать у него оружие и тут же откинула его подальше. — Дядюшка, не говори так, — на её глазах закипали слёзы: и от стыда перед дядей, и от того, что весь этот кошмар вроде как остался позади. — Просто так вышло… — Как у вас всё просто, — устало выдохнул Теоден и тут же напрягся. Грима, крадучись, как мышь, выползал из-под стола под неподвижным взглядом её дяди. Медленно, очень медленно, будто один неверный шаг — и мышеловка захлопнется, отсекая ему голову или ещё что. — А хочешь, мы тебе снимок УЗИ покажем? — Эовин слегка дёрнула дядю за рукав, отвлекая его на себя. — Тащите. И валидол захватите. Спустя секунду осторожничавший Грима был уже на ногах, более того — у шкафа, и рылся в снятой с полки аптечке, а Эовин схватилась за телефон и перебирала фотографии в галерее, выискивая ту самую. В попытке зашифроваться как можно лучше она на время отдала снимок УЗИ Гриме, себе же на всякий случай оставив только фото в телефоне. Не то чтобы кто-то устраивал шмон в её комнате, но у страха глаза велики, а объявить эту радостную новость посредством случайно оставленного не в том месте и не в то время снимка казалось плохой идеей. Хуже был разве что тот вариант развития событий, который в итоге настиг их. — Вот, — отыскав нужное фото Эовин протянула телефон дяде. Тут же подоспел и Грима с упаковкой таблеток. Теоден принял и то, и другое, недовольно поглядел на них обоих и опустил взгляд на снимок, но очень быстро всучил телефон обратно. Эовин робко улыбнулась, всматриваясь в лицо дяди. Злости в нём поубавилось, а из-под нахмуренных бровей пробивался всё ещё грозный и расстроенный взгляд, в котором Эовин видела теперь ещё и теплоту. — А как ты догадался-то? — Вот ведь парочка подобралась, дитё и сыч. Сидите по своим углам и ничего не знаете. Арбузный сок Тамары Геннадьевны по всему конезаводу славится тем, что его беременные берут. Она сегодня и понесла новость, мол, у Гримы Галмодовича кто-то появился, и ребёнок не за горами. Мы, конечно, подозревали, слишком уж он счастливый ходил в последнее время, но уж никак не думали, что это он с тобой вошкается. Хотя два и два сложить можно было, ты тоже с Нового года немного не в себе ходила и всё смыться куда-то норовила. — Правда? Не в себе? — самодовольно улыбнулся немного попутавший берега и забывший о расстановке сил Грима, но Теоден тут же напомнил ему, где он находится, и, ухватившись за его галстук, притянул к себе. — Поулыбайся мне ещё, — процедил он с угрозой и тут же отпустил наглеца. — Ну что, когда свадьбу играть будем? — Я же говорил, — еле слышно пробурчал себе под нос Грима, поправляя галстук. — Дядя, мы же не в XIX веке живём, — возразила Эовин, испуганно округлив глаза. К самому браку она относилась ровно, но вот о свадьбе, которую ей устроит дядя, она не думала, и теперь приближающаяся угроза вселяла своей предсказуемостью такую тоску, что впору было в петлю лезть. — А у меня дома будет XIX век, — отрезал Теоден, явно не собираясь прислушиваться к её мнению. — Вы что, думаете, я один вас видел? Один в кладовую пошёл? Значит так: если хотите, чтобы об этом позоре быстро забыли и вспоминали только в качестве шутки-прибаутки, говорите всем, что давно встречаетесь, что наша семья обо всём знала, что вы собираетесь пожениться. Не скрывайтесь — слухи быстро разойдутся, уже завтра все будут вам косточки перемалывать. Про ребёнка пока можешь отнекиваться, хотя после арбузного сока…Теперь ты. Теоден перевёл сосредоточенный взгляд на Гриму и без единого слова угрожающе поднял указательный палец вверх. — Теоден Тенгелевич, я ведь правда… — Грима принялся каяться, словно последний грешник, даже на колени бухнулся и слезу пустил, но Теоден не собирался так просто прощать ему ошибки. — Поздно, Грима, поздно, — он вынул таблетку из упаковки, положил под язык, ещё раз тяжело выдохнул, обвёл взглядом, полным глубочайшей печали, провинившуюся парочку и, шепелявя, вынес свой вердикт. — Приходи сегодня к нам, будем тебя по новой с шуринами знакомить. И знаешь, я бы на твоём месте завещание составил, на всякий пожарный.

* * *

— А вторая пуля, а вторая пуля, а вторая пуля в сердце ранила меня… Теперь, когда выяснение отношений осталось позади, Эовин могла с уверенностью сказать, что всё прошло не так уж плохо, как можно было предположить изначально. В свою сторону она не услышала ни слова упрёка. Братья ни в чём её не винили, только задавались вопросом, с какого дуба она упала, не более. И чем ближе был ужин, тем больше казалось, что всё пройдёт тихо-мирно. А потом явился Грима и просто не смог удержаться от того, чтобы в порыве злорадства не поцеловать её в щёку. То, что братья ничего не высказывали ей, ещё не значило, что обстановка не накалена до предела, и потому он всё-таки получил хорошего и весьма заслуженного леща. Однако прийти к шаткому взаимопониманию, как ни крути, удалось, и теперь Грима сидел с ссадиной на скуле и разбитой губой, выводя рулады вместе с её подобревшими во хмелю близкими. Эовин же, изрядно вымотанная событиями последних дней, отодвинула тарелку в сторону, положила голову на сложенные перед собой руки и тихонько задремала под нескладное пение квартета. Впервые за много лет ей было безразлично, что горланят за столом. Хотелось лишь спать.