Выпьем за любовь

Покидая больницу днём первого января, Эовин была уверена, что подводит черту. Неудавшийся шантаж довёл её до ручки. Она никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах больше не свяжется с этим человеком, и точка. Конечно, на следующий день ей пришло огромное сообщение с извинениями, какими-то дурацкими объяснениями и отговорками, но прочитав его, она написала лишь краткое, ничего не значащее «Ок». Хватит, она больше не будет терпеть его выходки. Но затем случился День святого Валентина, и всё снова пошло под откос. Как бы дядя не распинался о том, что это иностранный праздник, и русскому народу он не сдался, ведь есть замечательный День семьи, любви и верности, Эовин при виде фотографий со счастливыми целующимися парочками в Instagram поддалась тлетворному влиянию запада. От того, что этот день ещё сильнее давил на осознание собственного одиночества, она сорвалась и сделала то, что обычно и делали Рохановы в любой непонятной или неприятной ситуации, благо, что этого добра всегда дома всегда было в избытке. Не то чтобы у неё в личной жизни всё было плохо. Всё было ещё хуже. Своих бывших Эовин могла пересчитать по пальцам одной руки, даже если бы она учитывала и Гриму тоже, и ни одного из них она не вспоминала с приятным чувством ностальгии. С первым она встречалась ещё в школе и делала это скорее из жалости: Серёжа был ботаником с брекетами на зубах и кучей прыщей на лице, а Эовин была дурой, но дурой совестливой. Расстались они самым неприятным образом: во время её прощальных слов ему стало нехорошо, и, упав, он приложился головой о кафель, а когда проснулся, то не вспомнил все те два месяца, что они вместе гуляли. Теперь же тот мальчишка возмужал, подкачался и с чистой кожей и ровными зубами стал настоящим красавчиком. И успел жениться, к тому же. Второго парня она встретила во время учёбы в университете. Женя был очень весёлым, общительным, и Эовин нравилось проводить с ним время. Пока однажды она не сказала какую-то глупость про инвалидов, которая была на грани между «забавно» и «обидно». А Женя в ответ рассказал историю о своём дяде, который пошёл в поход с друзьями, и в лесу его укусила гадюка. Пока они добирались до больницы, яд успел разойтись по ноге, противоядие не смогло полностью его нейтрализовать. Ногу дяде в итоге ампутировали, и теперь он ходил с протезом. Женя расстался с ней через три дня. А теперь был в отношениях с балериной. С третьим познакомила подруга, сказав, что он очень добрый, скромный и вообще хороший парень. Лёша оказался начинающим блогером, любителем залипнуть в видеоигры, и он сильно расстроился, когда она убила его персонажа в игре один на один. Причём настолько, что не разговаривал с ней две недели. А Эовин не разговаривала с ним с тех самых пор и по сей день. Но подписалась на его канал и знала, что последние полгода он встречается с некой Ми-Ми-Милой и время от времени записывает видео с её участием. С четвёртым она повстречалась в тренажёрном зале, и с ним у Эовин были самые серьёзные отношения. Игорь учился на агронома, что в глазах дяди сразу ставило его на пару ступеней выше, чем всех её бывших. Компьютерщик, юрист и уж тем более видеоблогер не могли сравниться с тем, кто работает с землёй. В общем, он нравился её семье, и даже Эомер стал спрашивать, когда они уже съедутся. И они стали съезжаться. Потихонечку. Пару дней в неделю она стабильно ночевала у него, завтракала с ним, а потом как пойдёт. Но трещины в их быте появились очень быстро и почти мгновенно разрослись до полного разрушения их уютного гнездышка. Выяснилось, что агроном Игорь, как только закончит учиться, собирается вернуться в свой посёлок, и там он женится на Арине, дочери главы администрации. Прикинув, что от падения со второго этажа такие, как Игорь, не умирают, Эовин без зазрения совести спихнула его с балкона. С тех пор минуло полтора года, и она продолжала оставаться одна. Ровно до той злополучной новогодней ночи. Внезапно, с Гримой она почувствовала себя хорошо и комфортно. Но теоретические новые отношения накрылись медным тазом спустя всего несколько часов. Она признавала, что та ночь была тяжёлой и сорваться после неё было бы вполне объяснимо, но никакой уверенности в том, что манипулирование и шантаж и впрямь представляли собой единичную акцию, не было. Да, песни Игоря Николаева стояли у неё на повторе. Да, иногда она думала о том, как её фотография стоит на рабочем столе его домашнего ноутбука. Да, она узнала, каким парфюмом он пользуется, и пару раз заходила в магазин, чтобы понюхать пробники. Но не купить же, в конце концов. Однако на пятой банке пива идея завалиться к Гриме и отпраздновать вместе с ним уже не казалась такой сумасбродной и отчаянной, как раньше. Тем более, что прошло уже полтора месяца, и ему можно было буквально всё. Лучше так, чем поодиночке. Лучше побыть любимой в руках человека, которого не то чтобы любишь, но отвращения точно не испытываешь, думала она, чем обнимать подушку, размышляя об одинокой смерти в окружении сорока кошек. Потому, недолго думая, Эовин быстро надела самую удобную одежду и самое неудобное бельё и направилась к своему какому-никакому, но Валентину. Домофон возвестил о приходе внезапного гостя, и Грима ждал её чуть ли не у самого порога, открыв сразу же, стоило раздаться звонку. Эовин подумала, что хоть она и припёрлась к нему без приглашения и по собственному желанию, она всё же не пальцем деланая, а потому начать следовало не со слов «добрый вечер, к вам диспетчер», а с праведного и никогда не бывающего лишним наезда. — Ты так и не извинился за тот закидон в больнице, — слегка пошатываясь, Эовин оперлась плечом о дверной косяк, нахмурив брови и весьма элегантно, по её мнению, пытаясь сдуть свисающие на лицо волосы. Ей казалось, что она похожа на грозную валькирию, но валькирия так грозно надула щёки, что была больше похожа на обиженную девочку лет пяти в теле девушки, старше лет на двадцать. — Я же написал письмо с извинениями. Помочь? — спросил он, указывая на злосчастную прядь, которая никак не хотела сдуваться. Эовин прищурила глаза, уставившись на его руку так, будто у неё была очень сильная дальнозоркость, но затем кивнула, позволяя убрать мешавшие волосы за ухо. — Это не извинения, а отписка, — она уткнула руки в бока и икнула будто бы в знак подтверждения силы своего гнева. Грима с каким-то слегка напуганным выражением лица поднял руки так, словно она была полицейским и поймала его с поличным за варкой мета, в то время как он был всего лишь самым обычным учителем химии, решившим подзаработать на стороне. — Прости меня, пожалуйста. Мне очень стыдно за своё поведение. Я, когда выпью, сам не свой становлюсь. Как будто вроде бы я, а вроде бы уже и не я. Потому и стараюсь не пить вообще. Эовин смерила его взглядом, полным подозрения, прикидывая, насколько она ему сейчас верит. Несмотря на все те гадости, что он натворил в новогоднюю ночь, и все те странные вещи, что делал прежде, почему-то ей очень хотелось верить. Она пыталась припомнить всё самое плохое, пыталась вспомнить его взгляды, сообщения, неловкие прикосновения, и теперь ей казалось, что многое она надумала. Если бы он действительно смотрел на неё с нескрываемой похотью, разве не пошли бы по их дружному конезаводу слухи? Одна его секретарша чего стоила, такую сплетницу ещё поискать. И на корпоративе он вроде обнимал кого-то ещё, и из пуховика действительно могло вылезти пёрышко, и подкаты были глупыми, но по-своему милыми, да и сама она пусть и язвительно, но всегда отвечала на них. Эовин уже не понимала, права ли она или же просто его оправдывает, потому что сейчас ей грустно и ни за что не хочется быть одной, но это было и не важно. Под действием алкоголя она становилась бесстрашной, и она бы руку в пасть льву не побоялась положить, что уж там какой-то Грима. Кивнув собственным мыслям, она решительно расстегнула пуховик и бросила его прямо на пол. На большие чудеса ловкости её не хватило. — Хорошо, так и быть, я тебя прощаю, — торжественно заявила она, схватила его за руку и, топая по ковру мокрыми от снега ботинками, со знанием дела повела молчащего от шока Гриму в сторону спальни. — Доставай свои кружевные труселя, мы будем заниматься любовью, дико и необузданно. Что было дальше, Эовин не помнила, но утром было стыдно. И противно от самой себя. И плохо из-за пива. Вернее, сначала плохо, а потом уже всё остальное подтянулось. Воспоминания предыдущей ночи обрывались на самом интересном месте, но судя по тому, что спала она в одежде, дело так ни до чего и не дошло. Подавляя позывы к встрече со старым белым другом, Эовин тихонечко прокралась в туалет. Из кухни доносились звуки возни и запах жареных яиц, который в любой другой момент показался бы аппетитным, но сейчас вызывал только отвращение и заставлял ускорить движение к пункту назначения. Оттуда она плавно перекочевала в ванную и, приведя себя в хоть какое-то подобие порядка, наконец отправилась на зов всё ещё не самого приятного аромата завтрака. Грима стоял у плиты, сонно глядел на шкварчащую яичницу и попивал чай из кружки. Без костюма, в домашней одежде и с растрёпанными, еле убранными в пучок волосами он производил совсем другое впечатление. Не вредного финдиректора, докапывающегося до любой мелочи с гаденькой ухмылкой, не приставучего извращенца, а самого обычного человека, который проснулся ни свет ни заря в выходной день и отчаянно пытается не заснуть обратно. — Доброе утро. Хорошо спалось? — пробубнил он, а затем, прикрывая рот кулаком и зевая, выключил конфорку и переложил готовую яичницу на тарелку. — Доброе, — насупившись, ответила она и уселась за маленький столик, тут же закрывая лицо ладонями. Воображение подкидывало различные сценарии того, как пройдёт это утро, и каждый новый был хуже предыдущего. Ещё одной ссоры было не миновать, и все её варианты, проносившиеся в голове, были не ахти. Радовало лишь то, что на этот раз она так и не успела раздеться. — Не смотри на меня так, — проговорила она, почувствовав на себе его взгляд. — Я тарелку поставить хочу, а тут твои локти, — в подтверждение своих слов он слегка постучал вилкой о тарелку. Эовин убрала руки со стола, позволяя поставить перед ней завтрак и другую кружку с чаем. Яичница глупо улыбалась ей ртом из сосиски, как в каком-то диснеевском мультике, и ей ужасно захотелось нарушить эту идиллию каким-нибудь шрамом из кетчупа или вытекающим глазом. Всё, что угодно, лишь бы не эта давящая дружелюбная атмосфера перед грядущим. Но прикинув, что участь её неминуема и думать нужно было вчера, она решилась сорвать этот пластырь как можно скорее. — Слушай, извини, что я приехала и нарушила твои планы, но всё это… — Только на одну ночь, — совершенно спокойным тоном закончил он за неё и после продолжительной паузы отложил вилку и озадаченно посмотрел на неё. — Что? — Жду, когда ты начнёшь выяснять отношения, — прямо заявила она, скрестив перед собой руки. — Не начну. — Отчего же? Тогда ты себя не сдерживал. — Я же уже объяснял, — выдохнул Грима и устало прикрыл глаза. — Под действием алкоголя я сам себя бояться начинаю. Как будто всё самое худшее, что есть во мне, и даже то, о чём я не знал, пробивается наружу. А тогда и алкоголь, и наркоз, и стресс с недосыпом — всё смешалось. Я себя не оправдываю, но обычно я всё-таки не такая сволочь. Эовин вспомнила, как ровно то же самое он рассказывал вчера, и она ему поверила. Но тогда в ней было слишком много алкоголя, а под этим делом она становилась очень эмоциональной, доброй и любила всех и вся. Сейчас же она была более критична. Возможно, он говорил правду. Возможно, врал напропалую. Эовин вглядывалась в его глаза и никак не могла дать точного ответа. Почему-то её тянуло к нему. Она не позвонила подруге ныть, какая она несчастная, она не попыталась зарегистрироваться в приложении для знакомств. Она просто собралась и поехала к нему, слушая по дороге свой маленький плейлист с песнями Николаева. — Я хочу тебе верить, но не могу. Не сейчас, — подытожила она и снова посмотрела на завтрак. Завтрак посмотрел на неё в ответ, и растянувшаяся сосиска будто едва удерживалась, чтобы не захохотать. «Даже еда — и та не на моей стороне», — подумала Эовин, отворачиваясь и от Гримы, и от завтрака, вид которого всё ещё вызывал лёгкую тошноту. Ей было стыдно за свой поступок. Она не ответила на то его письмо как положено, и казалось, что на этом всякое их общение вне рабочих вопросов должно было прекратиться. Но вчера она дала ему надежду, а сегодня снова её отобрала. На душе от этого было невероятно гадко. Внезапно Грима снова посмотрел на неё, и Эовин напряглась от движения, которое заметила боковым зрением, но тут же расслабилась, стоило повернуться обратно. Его взгляд не был сосредоточенным и безжалостным, как тогда, лишь воодушевлённым, будто у него появилась хорошая идея. — А другому человеку ты поверишь? Я могу позвонить своей бывшей жене, если это хоть как-то исправит ситуацию, — предложил он с лёгкой ухмылкой, плохо сочетавшейся с неуверенностью во взгляде. Эовин даже показалось, что он немного боится этого разговора. — Она о моих проблемах с алкоголем знает столько... С ней мы, собственно, и выяснили, что пить мне вообще нельзя, даже сироп от кашля. Эовин хватило уже этого маленького предложения, чтобы сделать свои выводы. Раз Грима опасался разговора, но был уверен, что жена его оправдает, значит, скорее всего, он не врал на счёт алкоголя. Но было что-то другое, и Эовин не терпелось узнать, что же именно. — Хорошо, давай, — кивнула она, откидываясь на спинку стула и готовясь к шоу, свидетельницей которого ей, возможно, предстояло стать. Так просто люди, в конце концов, не разводятся. Грима без раздумий взял телефон и принялся искать нужный номер, потирая глаза и всё ещё пытаясь проснуться. Но вот номер был найден, набран, и спустя несколько секунд обратного пути уже не было. — Амелия? Привет. Я тебя не разбудил? Отлично. Слушай, ты не могла бы поговорить с одним человеком? Да. Да, натворил. Не имеешь права, ты уже не моя жена, — Грима говорил спокойно и почти непринуждённо, явно не в первый раз после развода. Всё это заставляло Эовин поверить в то, что расстались они если не друзьями, то людьми, сохранившими какое-то уважение друг к другу. Грима тем временем убрал телефон от уха и положил на стол прямо посередине, расположив микрофоном и динамиком в её сторону. — Попросила громкую связь включить. — Здравствуйте, я Эовин, — неуверенно поздоровалась она. — Приветик! Я Амелия. А тебя тянет на странные имена, да, Грима? Голос Амелии был приторным, и даже через телефонную связь в нём отчётливо слышались издевательские нотки. Шоу определённо начиналось, и Эовин пожалела, что у неё в руках нет попкорна. — Эовин, ты кажется хотела что-то спросить? — он с надеждой посмотрел на неё, а она в ответ улыбнулась и приподняла брови. «Неужели ты так быстро от неё устал?» — подумала она, но ничего не сказала. Пока они играли в гляделки, снова заговорила Амелия. — Слушайте, раз уж на то пошло и вы сами мне позвонили. Эовин, скажи по секрету, а то он молчит как партизан: он удалил то родимое пятно, которое у него на... — начала спрашивать Амелия явно с широченной улыбкой на лице, но Грима громко прервал её, будто она была в паре слов от того, чтобы сболтнуть что-то лишнее. — Амелия! — Какое родимое пятно? — тут же зацепилась Эовин, наблюдая за тем, как Грима обречённо опускает голову на сложенные перед собой руки. Уши его порозовели, и она невероятно сильно захотела узнать, действительно ли такая реакция была вызвана лишь упоминанием родимого пятна. — Значит, удалил, — наигранно расстроенным голосом произнесла Амелия, а затем ещё более удручённо выдохнула. — Зачем, а? Я же тебе говорила, что это твоя фишка. Я же рассказывала тебе, какие были отзывы, а ты взял и удалил. — Простите, отзывы? — в душу Эовин стали закрадываться первые подозрения. Если прежде ей казалось, что это будет самое худшее похмельное утро в её жизни, то теперь она даже на головную боль не обращала внимание, полностью сконцентрировавшись на беседе, складывающейся между нею, пытающимся провалиться сквозь землю Гримой и его бывшей женой, доводящей его до ручки. — Ты расскажешь или лучше я? — спросила Амелия, корча из себя саму невинность. Грима в ответ лишь громко несчастно застонал, но не оторвал головы от рук. — Ненавижу тебя, — раздражённо прорычал он и продолжил. — Мы были на мели и по уши в долгах, и поэтому занялись съёмкой домашнего порно. Эовин от неожиданности аж вскрикнула. Что-то такое проносилось в её воображении, и всё же казалось невозможным, чтобы Грима, гроза всех работников, использующих маркеры и степлеры не по назначению, когда-то промышлял актёрством, и не где-нибудь, а в фильмах для аудитории постарше. Теперь же он буквально прирос лбом к своим рукам, а кончики его ушей из чуть розоватых превратились в почти багровые. — Да-да, Джульетта Еблетти и её ручной зайка Джорджио, — Амелия буквально промурлыкала эти слова, Грима начал медленно, не торопясь, уползать под стол, а Эовин держалась изо всех сил, чтобы не засмеяться. — Это я сейчас правильно поняла? Ручной? — Да, мы снимали видео с уклоном в БДСМ, — пробубнил себе под нос Грима, упираясь лбом уже в край столешницы и крепко цепляясь за неё пальцами обеих рук. Эовин снова пискнула, на этот раз уже от плохо скрываемого смеха и тут же закрыла рот обеими ладонями. — Да ладно, лёгонький такой БДСМ. Больше эстетики, чем какой-то жести. Ничего, что травмировало бы или причинило лишнюю боль. Ну, кроме воска и плети, но ему даже нравилось. — Это я тебе так говорил, чтобы ты не расстраивалась, — наконец Грима нашёл в себе силы поднять голову. Красный, как варёный рак, знатно приправленный паприкой, он посмотрел на Эовин с плохо скрываемым чувством стыда за своё прошлое. Она же изо всех своих сил пыталась прикрыть своё лицо так, чтобы не было заметно её истеричного смеха, но глаза выдавали всё. — Ой, ещё скажи, что тебе вообще ничего не нравилось, — ответила Амелия с хитрецой в голосе. — Кто зонд для уретры утащил, а? Зачем он тебе, праведный мой? На этих словах Эовин благополучно не выдержала и согнулась пополам от сдавленного, похожего на хрюканье хохота, сквозь который пробивались быстрые, короткие и не слишком искренние извинения. — Кажется, я сломала твою девочку, — в голосе по ту сторону телефона не было ни капли сожаления. — Ой, вы же не из-за этого звонили. Так что он натворил-то? — Да так, уже ничего, — слегка успокоившись, Эовин отняла руки от лица, всё ещё улыбаясь от уха до уха. Грима нахмурился, явно не понимая, ради чего тогда были все его страдания. Но после этого разговора, особенно после его эффектной реакции, следы которой до сих пор не покинули его лицо, у неё не осталось абсолютно никакого страха перед этим человеком. — Что, у влюблённых пташек с памятью плохо, а ранним утром ещё хуже? Короче, не знаю, что у вас там стряслось, но, милая, запомни главное. Он как гремлин, только ещё проще. Не давай ему пить, и всё будет хорошо. — Большое спасибо, Амелия. Было приятно с вами пообщаться, — нисколько не кривя душой, прощебетала Эовин и, дождавшись такого же довольного «Чао, бамбини!» в ответ, сбросила звонок. Эовин перевела взгляд с экрана телефона на всё ещё смурного Гриму. Он старательно всматривался в какую-то очень интересную точку на клетчатой скатерти, делая вид, будто она занимает все его мысли. Плюсы в такой утренней взбучке от бывшей жены всё же имелись: взбодрила она гораздо лучше чая. Сонливость сняло как рукой, и больше он не зевал в кулак и не щурил глаза, одним своим видом умоляя вставить в них спички. Эовин снова поймала себя на мысли, что он почему-то кажется ей похожим на коалу, но на сей раз машина не сбило эту коалу, а лишь очень сильно напугала, да так сильно, что бедное животное теперь никак не выйдет из состояния шока. Вот и Грима всё смотрел, смотрел, смотрел в одну точку, почти не моргая, пока она, наконец, не подала голос, напоминая о своём присутствии. — Значит, теперь я могу смело рассказывать подругам, что знакома с настоящим порноактёром, да? — она не удержалась от лёгкого смешка. Грима всё-таки отмер, потёр глаза руками, пытаясь прийти в себя, и как-то обречённо выдохнул, будто впереди его могло ждать что-то похуже. — Я никогда не был порноактёром. Я всего лишь развлекался с женой, и так вышло, что это приносило доход, — возразил он без обиды, пытаясь собрать перед ней осколки своих гордости и достоинства и склеить их воедино. Он не занимался порно, он всего лишь снимал секс с женой и продавал его, это ведь совсем другое, это не то же самое. Теперь слухи о Гриме Галмодовиче, знавшем, что такое зона, не понаслышке, обрели ещё более интересные очертания. Он уже был вором, насильником, пусть и исключительно в её воспалённом воображении, а теперь становился ещё и полноправным соисполнителем в деле по изготовлению порнографических материалов. Как же ей повезло связаться с таким честным человеком, думала Эовин, как же обрадуется её семья, если узнает. Умница, красавица, выпускница юрфака на страже закона и справедливости и не очень молодой, не очень красивый мужчина с весьма сомнительным прошлым. И всё же ей нравилось ютиться с ним в маленькой кухне за завтраком, узнавать какие-то странные, тайные подробности из его жизни, хихикать и даже откровенно смеяться из-за них и чувствовать, что это нормально, смотреть на него вот такого, в футболке и трико, с криво убранными волосами, засыпающего на ходу. — И что прикажешь с тобой делать? — по-доброму ухмыльнулась она, подперев кулаком подбородок. — Казнить или помиловать, — просто ответил он и слегка улыбнулся, уже понимая, какой выбор она сделала.