Шестьдесят шесть миллионов секунд

Щелчок, за ним — слегка неприятный скрип стержня по глянцевому развороту. Тройка укрывалась чёрной полосой, после последовал и нуль. Моментально въедавшаяся в бумагу краска пускала мелкие ответвления от четкой линии. Одиннадцать месяцев и тридцать дней — почти год после неслучившегося апокалипсиса. Закрыв маркер, демон отправил его обратно на тумбу. Откровенно говоря, он всегда любил жизнь, он ненавидел существование. Кроули любил космос, любил звёзды и растения, терпеть не мог радугу. В равной степени злился на дождь и был ему благодарен. Любил детский смех, порядок, запах тепла и алкоголь, последнее — особенно сильно. Он стал слишком часто думать, принципиально углубляясь в прошлое, порой, бывало, ужасаясь тому, что становится похожим на одно из своих чертовски качественных творений. Уподобился тем, кого сам и породил — настоящих магов, коих уже никто не сжигал, а, наоборот, бежал к ним сломя голову — психологам. Он любил первый смех, первое смущение. Раздражался покорностью, бездумьем и чрезмерной заботой. Он любил слушать запахи, запоминать их. Любил постоянно наблюдать. И действительно обожал смотреть в правую сторону, ведь именно там за столько лет пригрелся светлый образ такого родного и чертовски неправильного ангела. Повод... повод, повод, повод, повод... Каким вообще он мог быть? «Азирафель, это я. Нам нужно поговорить. Нет, это не насчёт Армагеддона?» Чушь. Несусветная чушь. Ты же демон, Кроули, почему тебе вообще нужно приглашение? Стыд ли? Надежда? Совесть? Да не было ее никогда. Может... Быть может только очень давно, когда пар не поднялся с земли, орошая всяких тварей небесных и земных. Когда бдолах не виднелся на земле Хавила... Когда глаза твои не были такими. Не пугали всех. Когда один только их взгляд мог исцелить и создать новые звёзды... Когда сами они были словно бездонная галактика. Он скучал по ним, искренне скучал. Так, как скучал сейчас по обществу ангела. Повод... Что их объединяло? Подумаешь, спасли пару миллиардов душ, что с того? Они ведь не победили, им позволили победить. Кроули больше, чем кто-либо имеет представление о том, кто Она такая и чего от Неё ожидать. Она никогда не объясняет, делая лишь то, что Сама считает правильным, не взирая на объективность. Он не считал Ее идеи неисповедимыми, да и план не был непостижимым совершенно. Скорее, весьма абсурдным и даже эгоистичным: проверять до победного — серьезно что ли? Он понимал, что им всего-то дали время; понимал, что позволили ещё недолго побыть зависимыми от воздуха и гравитации. Он считал. Действительно интересуясь, на сколько прошлого представления хватит, чтобы небеса и Ад потешались. Повод... — Повод? — на столе все так же стоял глянцевый календарь.

Эдем, День Второй.

120 часов до изгнания человека из Рая

Ряса была его словно облако, кудри — нити златых шелков. Новоизбранный, с самым девственным и наивным взглядом из всех, что можно было вообразить, Рафаил создавал то, что другие могут обозвать вакуумом. Пустотой Вселенной. Чем-то полым. Безжизненным. Что же, сейчас бездна, играющая колоритом контрастов, действительно такова. Но было ли так всегда?

***

— О, мати, родная, тебя не видать, — Поняв астру выше, он стал наблюдать. — Надеюсь, ты скоро явишь свой лик, Узришь во тьме краски, звёзд ярких блик. Я знаю, ты видишь — соблазн велик! Вот это — нектары небесной палитры: Галактики, звезды — твоею молитвой Велено было мне создавать То, что назвал я «космическая гладь» Венера-красавица, жара планета! Гляди, Мать, промчалась пред нами комета. А то, вон, смотри в даль, манящую взор, Летит необузданный мной метеор. Левее посмотришь — туманность чудес: Цвета ее словно рассвета завес. И множество разных создáл я прелес, Похвалишь ли ты меня, Мать, за прогресс? Она наблюдала, действительно видя. Гордилась. Шептала, что он не как все. Есть трепет с любовью, но... что-то предвидя, В глубинах нутра, как пылинку в росе, Тревога явилась метана флюидом, Тем, что зовут началом всех бед: — Чудесно все то, что создал, не спорю. Ты подарил любви месту плед. Однако откуда, мой мальчик, сословия В душе затаившейся гордыни след? Я рада, что слово мое много значит, Но впредь же следи, когда мысль чудачит. — Отнюдь, моя Мать! Что плохого в отраде? Ведь это — успех, а не повесть о чаде... Все создал из бездны: что же... жду похвалы, Ибо должны старания быть почтены... Внезапно рассеялся облик Богини, Оставив его лик в незнанья пучине. — Это, пожалуй, ясное дело: Ей ведь видней. Наверное, есть и создания чудней. — НАПРАСНО ОТ СЛОВА ТЫ ОТКАЗАЛСЯ: ПРОГНУВШИСЬ ОДНАЖДЫ, НАВЕК РАБ ОСТАЛСЯ. — А ну-ка, явись тот, кто говорит! С чего бы мне слушать, безликий ты тип? — Я ТОТ, КТО ПОЗНАЛ ИСТИНУ МИРА, ВСЕ ЗАМЫСЛЫ ГНИЛИ И ЛЖИ. ПОЭТОМУ СЛУШАЙ СЮДА, ЮНЫЙ ГЕНИЙ, НЕ МЕСТО ТЕБЕ СРЕДИ ТЬМЫ. — Что ты имеешь в виду, призрак ночи? Ярче Эдема нет места, и, впрочем... Зачем ты явился и кто ты такой? Отдай же ответ, во имя Святой! — Я ЗНАЮ ВСЕ ПЛАНЫ, Я ЗНАЮ ЕЕ. ВАС ДЕРЖАТ ЗДЕСЬ ЗА ПРОСТОЕ ДУРЬЕ. ПОЙДЁМ ЖЕ СО МНОЙ — ЭДЕМ НЕ ТАК ЧИСТ, А ТЬМА УЖ ПРЕКРАСНЕЙ, ЧЕМ ЛЖИ НАГЛОЙ ХЛЫСТ. — Изыди, исчадье мерзких глубин! Во имя Господне, во имя Светил! Тебя не простит Она никогда, Так нечего путать меня, Сатана. — НЕ МНОГО В ЭДЕМЕ СЧАСТЬЯ ОСТАЛОСЬ: ГРЯДУТ ПЕРЕМЕНЫ, БУНТОВЩИКОВ МАЛОСТЬ. ТОЛЬКО ЗАПОМНИ, ТЫ, АНГЕЛОК, НЕТ В ЕЁ СЕРДЦЕ ВАС, ЧУДАКОВ. ВЗГЛЯНИ ЖЕ НА КОСМОС, ВСЕ ЭТО—ТЬМА ОНА ВЕДЬ КРАСИВА И ТАК ЖЕ ВОЛЬНА. Я ВИДЕЛ, КАК ТЫ СМОТРЕЛ НА ЛУНУ, ОНА ЖЕ ЯВЛЯЕТСЯ ТОЛЬКО ВО ТЬМУ! У ТЬМЫ ВЕДЬ СО СВЕТОМ СХОЖИ УСЛОВИЯ! ЗАЧЕМ РАЗДЕЛЯТЬ ТОГДА ИХ НА СОСЛОВИЯ? Эхо осталось звенеть в подсознании: «Все это — лести подлой терзания. Однако... действительно, и я размышлял, Отчего мы не можем узнать тех, кто уж пал?»