Шестьдесят шесть миллионов секунд

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо — Всё в облике одном предчувствую Тебя. Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо, И молча жду, — тоскуя и любя. Весь горизонт в огне, и близко появленье, Но страшно мне: изменишь облик Ты, И дерзкое возбудишь подозренье, Сменив в конце привычные черты. О, как паду — и горестно и низко, Не одолев смертельныя мечты! Как ясен горизонт! И лучезарность близко. Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Александр Блок

Эдем, День Пятый

Сорок восемь часов до изгнания человека из Рая

Октябрь не сух, октябрь не мокр. Октябрь не месяц и вовсе ещё. Октябрь суров. И октябрь так добр: Играет с кудрями иль тронет плечо. А образ сутулый поникнул в раздумьях — Все крутит и крутит златое кольцо. Октябрь не видел жужжащих пчёл в ульях, Не видел и то, как пришёл... — Ай! Боже, там кто? Рафаила не видел? Недавно же только творил свет в ночи. О, Господи Боже, чернее ты тучи! Их, говорят, сотворят после... — Ты-ы-ы, стой. Азирафель, не видишь ли друга? Или я так изменился с досуга? Вроде все тот же — макушки рыжей Не сыщешь, взберись хоть на...

На что там взобраться можно?

— Ах, нет, не подумай! Темнело в глазах. Лошадка, которой ты рог начудесил, Решила, что я — листы на стволах.

Ангел уселся подле другого —

А тот, что второй, не дал ему слово.

— Ангел, гляди, это штука такая... В общем, у звёзд лишний свет коль летает... Я все собрал и сделал вот это. Пусть у тебя будет... «ДО КОНЦА С-СВЕТА» — Эй, Рафаил? — А? — Боже Правый, Владыка! Ты вдруг замолчал и дрожишь весь как липа. — Послушай, возможно... — Оно так чудесно! Спасибо, мой друг. С собою носить буду я повсеместно. Так... что стряслось, во имя Богини? — Не стоит сейчас звать Ее имя. Все было... так страшно. Как будто слова... холодные, мрачные... То был Сатана. — Помилуй, о чем ты? Ведь он же... пал. — Клянусь, я не лгу. Есть... мысль. Он дал. — Он — падший. Неверный. Слуга грязной тьмы. И мысль лукавая гнилые плоды Подарит легко — моргнуть не успеешь.    Дай-ка мне руки.    Ну, мне же ты веришь?* — Я верю, но Тьма... ведь она не ужасна! Взгляни: эти звёзды, кометы... — Не спорю, Прекрасны! Но тёмно не то, милый мой друг, В восторг окунает что взор твой прекрасный, А то, от чего сгорают все перья. Уж там я не знаю счастливых... В Задверье. Октябрь увидел две улыбки в ночи; Объятья крылатых, макушку на плече. Да только страшное было вот, где — За древом стоял некто во епанче.

Одиннадцать месяцев и двадцать семь дней после неслучившегося апокалипсиса

Зачастую, глядя на окружающих, мы сразу можем определить их нынешнюю эмоцию. Пообщавшись же пару-тройку часов, мы знаем их настоящее расположение духа, а тех, что знаем множество лет или веков — в зависимости от вашего рода — думаем, что видим оных насквозь, можем прочесть каждую их эмоцию или чувство. По крайней мере, примитивные мысли таковы. Азирафель не считал себя лицемером — в хорошем смысле, естественно. Если уж из вредности поиграться в набитый людьми автобус, то все мы лицемеры, ибо, как известно, жизнь — театр, мы в нем — актеры: маски, личности и бла-бла-бла. Но Ангел все прекрасно понимал. Более того, он нарочито скрывал истинные эмоции, пытаясь быть чревовещателем собственного тела и рисуясь тем, кем на самом деле не являлся. Думая при том, что именно это — его истинная сущность. Ох, на Небесах самые восхитительные манипуляторы. Восхитительнее даже Их Королевского Диктаторства говорящих ящиков. И он совсем точно не имел слабость однажды (вечером тысяча восемьсот шестьдесят первого, если быть точнее), вообразить и себя в темных очках, что могли бы скрыть закатившиеся глаза от очередной, как теперь это называют люди..? планерки. Может, скрыли бы столь пронзительные искры того-самого-взгляда, коими, откровенно говоря, Ангел явно злоупотреблял. (Ох уж это голубое пятно!) Но все это не то. Ангел действительно пытался проснуться. Да, прямо как Спящая красавица от укола веретеном. Он не хотел Изгнания, не хотел Армагеддона. Его люди, безусловно, были в восторге от этих идей. Не он. Но все ведь должно быть постепенно... Должно, черт возьми, растягиваться на тысячелетия. ...И всякий раз щелки здравого сознания приоткрывала одна и та же мысль.

***

Кроули был таким... таким неправильным демоном. Такое ощущение, будто Азирафель уже знал его тогда, ещё до Изгнания... Будто они вместе бродили по саду, говоря с резвыми животными, что были ещё так добры ко всему, что их окружает. Будто Кроули уже показывал Ангелу свои творения: звёзды, галактики, кольцо Сатурна. С нескрываемой гордостью и самой маленькой каплей хвастовства, между прочим. Совсем крошечной! Будто однажды Энтони так слезно жаловался ему, как идея Михаил создавать холодные кругляшки, которые никогда не будут похожи друг на друга — совершенно бестолковая, ещё и монотонная: к чему такие старания, если все равно их даже разглядеть толком нельзя? Вдобавок ко всему прочему и холод дичайший с собой принесут, ну что за гнусность! ...Или ему хотелось думать, что все это уже было. По крайней мере, сейчас он с таким же  трепетом и скрупулезностью анализировал каждую их встречу, пытаясь понять, чем бы можно было удивить... Что же, к данной секунде — буквально всемогущее существо. Так же вдумчиво, как, возможно, когда-то Кроули, мчась сквозь вакуумную материю, размышлял, под каким углом расположить ту или иную звездочку, дабы сформировать причудливый контур. Что он вообще любил? Судя по весьма внушительных размеров оранжерее — растения. Но то, как они дрожат, учуяв лишь его облик, пускай даже с нутром Ангела, означало, что за грацией скрывается страх. Прямо как Голливудские дети. Преподнести ещё один было равносильно торговле рабами. Что же... что же... что... Что? Само Начало. Что они пережили, что смогли дать друг другу? Что дал ему Кроули? Эдем — он подарил Азирафелю поддержку. Странный был день тогда. Вообразите, что вы годами подавали копейку просящей с ребёнком милостыню женщине, а в один прекрасный день эта самая женщина оказалась в Его Диктаторстве Говорящем Ящике в колонке новостей о преступлениях с детьми. Право, такое себе чувство. И тогда демон рассмешил его, и пускай на секунды, но развеял туман на лице. «Ты ведь ангел, вообще не думаю, что ты на плохие дела способен. Нет, ну а вообще было бы забавно, конечно, если б мы оба провалились, а?» — повторил ангел, пытаясь пародировать голос Кроули. Он не отпрянул в страхе или презрении. А они ведь по разные стороны баррикад. Были по разные стороны. «Мне плевать, что о тебе думают другие. У самих других, даже собрав их вместе, душа окажется меньше в миллионы раз. В миллиарды.» Он знал это всегда. Даже когда другой был слишком быстр для него.

Слова. Слова поддержки. Слова похвалы.

Месопотамия. Глаза, наполненные ужасом от стольких детских слез. Какой же ты демон, Кроули? Какой-то... плохой демон. Отчего не радовался горю стольких людей? Отчего вытаскивал детей из воды? Отчего тебе попросту не было плевать?.. Голгофа. Если у Терпения и есть конечные точки, в которые каждый так и сяк норовит тыкнуть своим бездумным пальцем, дабы вывести это самое терпение, пардон, из себя, то это было то самое чувство. Завели Терпение в депрессию — право, что за изверги эти люди! И любопытные, возьми их Ад. Можно смело полагать, что если теории и мнения о том, сколько же ангелов и демонов могут станцевать на кончике иглы будут единицей времени, то бедная птичка, что прилетает каждый раз, как важные дяди в очках дискутируют о танцах по принципу «шесть или девять»* споров, уже сточила к чертям все скалы во вселенной Верхней и уже давно принялась за скалы Преисподней. Гораздо интереснее вопрос сочетаемости несочетаемого. Умеют ли демоны плакать? Для нахождения ответа следует взять в расчёт следующие факты. Во-первых, демоны попросту не плачут. Демоны в целом не испытывают никаких эмоций, кроме тех, что наполняют неописуемое состояние блаженства, кое люди и окрестили тем самым гордым словом «депрессия». Ах, да. Демоническое состояние блаженства. Таково их отличительное устройство. Их участь, если точнее. Следовательно, ответ — «ноль». Или почти ноль. Такой, неправильный ноль, сломанный. Тогда, на закате пятницы, в тридцать третьем году после Рождества Христова и его предначертанной Смерти, Кроули впервые расплакался. Впервые у кого-то на глазах. В счетном конце, как любил выражаться ангел, правила созданы, чтобы их нарушать. А вот про правила уже выражался сам Кроули. Разговаривая вечером того же дня, Кроули просил Ангела выслушать и никому не говорить об этом. Никогда. Пусть даже он сам забудет, в любом столетии, сколько бы ни продержалась эта гнилая планета, но никогда не напоминает. Но это после. Потом. Скверная все же штука, это вино. Такая чудесная, но до чертиков скверная. — Все они, — он указал куда-то в небеса,— понимаешь, все они хотят лишь одного— подчинения. Они не терпят идей, не терпят изменений, — Кроули молчал ещё с минуту. — Иисус, он... он так верил Им. Верил в Них, — сделав глоток, Демон повернулся к Азирафелю, — представляешь, ушел в пустыню без корки хлеба, и все из-за любви, — Кроули хрипло прокричал, — К НИМ! Ангел стушевался. Будь они трезвыми, он бы обязательно напомнил о невозможности суда над Небесами. Напомнил бы о том, что их обязали напоминать всем, кто только посмеет в этом усомниться. Кроули смотрел в обещающую скорый рассвет пустоту. — Я показал ему бесчисленные богатства, земли и моря лишь для того, чтобы тот перестал уповать на Небеса. Не отрёкся, не пал в Ад, а лишь открыл глаза. Интересно, но я не хотел... не хотел, — Кроули насупился, словно ребёнок, что впервые услышал, что Земля никак не может быть плоской, — да просто не хотел! Неважно. Будто кому-то есть дело, до того, чего хочет Демон. Пусть бы он просто перестал надеяться, что все содеянное Ими — к лучшему. Нет. Никогда не к лучшему. Демон выглядел так, словно каждое слово касалось его самого. Напрямую. Вопрос только... как? В конце-концов, Демон — это... демон. Как бы там ни было. Как бы он ни хмелел. Он ведь сам пошёл за Люцифером, так? — Понимаешь ведь, — он пристально посмотрел в глаза Азирафеля, — ай, ни черта ты не понимаешь! Отчего вы все ходите за ними? Они ведь просто... как это слово..? — Кроули посмотрел куда-то влево, — вот зачем ты меня сбил? Азирафаэль запротестовал, мол, это ещё разобраться надо, кто кого сбивает, за что был не слишком корректно отстранён указательным пальцем в грудь. — В общем, Ваши заставляют делать то, что называют Великим планом, а один шаг в сторону — ты труп. Вот увидишь. Я точно тебе говорю, — демон с гордостью отсел подальше и недовольно глянул на осушенное дно стакана, — э-э-э, нет, не вспоминай про Замысел, — в тот момент Ангел ничего и не думал вспоминать. Он лишь зевнул, — вот тебе мой пора.. пода... падарокс: даже следуя Их плану, ты все равно окажешься трупом. М-да... Черт. Ведь в этом был смысл. Никто воочию не видел ту самую Вечную Жизнь. Вечность вообще дама неприступная, знаете ли. Несколько проблематично отследить начало и конец того, что ни конца, ни, прости Сатана тавтологию, этого самого начала начала, грубо говоря, не имеет. Вот ведь искуситель. — Его продали как последнего раба, продали за всю ту любовь, что он давал. И Они позволили это сделать, — к тому времени Азирафель уже понял, что именно сейчас спорить уже бесполезно. — И что же после всего? Где вся ваша справедливость и отсутствие позора? М-м? — Его последнее «м» укатилось в зевок. Уже светало. Азирафель ничего не отвечал. Он просто слушал, на границах сознания понимая, что в этом что-то есть. Ангел мог бы оспаривать многие доводы: «Иисус отдал жизнь за тех, кто поистине чтил и любил» Но сейчас даже ему так не хотелось верить во всю... казавшуюся несколько фальшивой... благодетель. Плохое, плохое вино! Где-то глубоко в душе Ангел улыбнулся. Где-то очень глубоко. Как это похоже на их первую встречу. Только... Теперь он унимал тревогу Демона. Крыльев не выпустил, а пытаться шутить не было лучшей из его идей. И лучшим навыком, откровенно говоря, тоже. Но Кроули было больно. Действительно больно. Сколько бы этот черт действительно ни пытался перенести всю боль в иронию. Как вообще успокаивают демонов? Пособие хоть какое бы дали, ей богу. «Терапия для демонов. Плюс один полезный и бесполезный совет по дыхательной гимнастике.» Быть может, никто до сего момента и не написал ничего подобного потому что демонов в принципе не успокаивают? И все же обнял. Осторожно, с трепетом придвигая Кроули к себе. Какой же ты демон, Кроули? А Кроули лишь фыркнул и отстранился. — Так люди делают. И Ваши. А в Аду... Там такого нет, — он потерся о стену, — ещё и жжется о спину что-то... — Азирафель выдал едва слышное «ох» и потянулся, чтобы снять кольцо. Демон прервал его за запястье, прищурившись. — Не надо. Они просидели так до самого рассвета. Кроули никогда больше не поднимал эту тему, вероятно потому, что не протрезвел после ночных откровений. Вернее, сделал это более естественным путём. Однако Азирафель помнил. Помнил то, как Кроули доверился ему.

Доверие. Прикосновения.

Рим — их первая встреча без проблем. Никто никого не убил, не было потопов или гонений, просто встреча. «Чудесная встреча», — всякий раз вспоминал Ангел. — Это, чтоб ты знал, отвратительнее самой неприличной выпивки в Аду. — Язык, — заливистый смех, — язык, мой дорогой! — И новая волна волна улыбок. Ну как забавно Кроули корчился от устриц — Азирафель никогда так ещё не смеялся. И какую же театральную обиду скорчил Змей от осознания своего легонечко скатывающегося по наклонной статуса демона, вселяющего страхи, до придворного шута. Ох уж зря он предпочитал комедии. — Больше я с тобой есть не буду, так и знай. — А пить? — Азирафель заговорщически покачал бокалом с вполне себе приличным по Небесным меркам вином. Ангел отлично знал слабые места Кроули. В счетном к...— В конечном счете, они просто... хорошо проводили время вместе?

Время.

Артур? Глобус? Пытались обвести вокруг пальца своё же начальство. Весьма успешно, между прочим. И как только лень может быть смертным грехом, если вся Небесная Канцелярия и их небольшое Соглашение в придачу, которое благодаря всяким там апокалипсисам действительно заслужило свою заглавную букву, только на ней и держались? Кроули подарил Шекспиру вечную жизнь. Проспорил, но подарил, — не будем сейчас играть в набитый автобус. Потворствовав одному только взгляду. Одной искорке. И вот опять.

Подарил.

А об их взаимовыручке ангел и забывать не думал. Не каждый день не становишься девятьсот девяносто девятым безголовым аристократом. Забудешь такое.

Помощь.

Итого: Шесть Тысячелетий Вместе. Пятьдесят два миллиона часов. Все это время так или иначе находясь вместе. Даря друг другу слова. Время. Подарки. Помощь. Прикосновения. Даря друг другу... — Любовь, — прошептал Азирафель. ——————————————————— *«Дай-ка мне руки. Ну, мне же ты веришь?» Второй эпизод, тайм-код — 35:46. Улыбка после голубого пятна. Идентичная была и тогда. И хотя большинство пророков уходящего тысячелетия заботились скорее о метрике стиха, чем о точности («...И мир перестанет быть с небом в ладу в татататата-таком-то году») автор придерживается иного мнения, потому «42» вместо «46» во временную марку вписать рука не дрогнула. (А хотелось до невозможности сильно!) ** «... по принципу «шесть или девять» споров...» т.е. бессмыслица. Встаньте слева — персонально для Вас цифра сделает ровно шесть счетов. Для стоящего справа — на три больше. Все равно, что искать начало у бесконечности или нечто благоразумное в Непостижимом Замысле.