поздняя весна

      когда сана заканчивает с мытьем полов, дахен неодобрительно смотрит на девушку и просит передохнуть. минатозаки отказывается, корчится мельком от боли, пока никто не заметил, старается быть тише и при уборке. боится. а руки щипет от моющего средства при мытье посуды, а после кухонного стола оно попадает на царапины на костяшках, которые затягиваются до необычного долго, сана мучается, но молчит, терпит. старается быть тише.       дахен же молчит после попыток достучаться до внутренностей саны. ей желудок, легкие и все выворачивает, когда она видит то, как искажается лицо девушки при наклонах или когда она встает на колени, опираясь на желтеющие синяки. ким молчит, тоже терпит, но скоро, кажется, взорвется. минатозаки для нее теперь представляется более глупой, чем она думала раньше, поэтому когда старшая спрашивает, что нужно сделать еще, ким глубоко выдыхает. — Вам нечего уже делать, сана.       минатозаки чувствует напряжение, раздражение и неловкость одновременно, замолкает, осматривается, но не находит ничего, что может ее занять. она запирает за собой двери в ныне общую спальню девушек и садится на свой футон. время для размышлений. — спасибо, что работаете по дому, — дахен слегка покраснела.       сана кивает, ничего не отвечает. для нее это обязанность, за которую благодарить совсем не стоит, она даже ругает себя за то, что ким неудобно, но молчит.       эта тишина, почти неощутимая в воздухе, все же давит сильно на черепную коробку, причём только минатозаки. она выпрямляет ноги, спину и потягивается слегка вперед, после чего падает на холодную подушку постели. за стеной слышно бурчание бабушки ким, разговоры господина мэзэхиро про цены на рынке и госпожи айяки, добавляющей что-то про лекарства. «лекарства для бабушки,» — слышится сквозь стены, и сане кажется, что сказано это слишком тревожно.       минатозаки поняла, что она не единственная, кого в этом доме не любит старшая женщина в семье. госпожа мисук уже несколько раз ловила дахен с неправильной осанкой, походкой или внешним видом. эта тема была самой свежей для мозга саны, самой непонятной, в ней хотелось разобраться, ведь ким действительно ходила в слишком мужской одежде. «и галстук у нее, будто от отца… и рубашка большая слишком…»       сана легла набок, собрав ноги к животу, посмотрела на дахен, державшую ровную осанку, копающуюся в собственном будильнике, разбирая его на части, и не понимала минатозаки, почему этой девушке, чуть ниже старшей ростом, захотелось остричь волосы. мама всегда говорила, что волосы — главная ценность любой женщины. и сана выросла уже из маминых устоев, и мир давно поменялся, но ей не казалось, что такое просто правило изменилось кардинально. «да что я прицепилась к этой девушке несчастной!» — она было разозлилась на саму себя, нахмурилась и отвернулась в противоположную сторону, прижав вторую щеку к подушке, смотрела на узоры на серванте. и глаза закрывались медленно.

***

1938 год, июль, Осака.

«Если морем мы уйдём, Пусть поглотит море нас, Если мы горой уйдём, Пусть трава покроет нас. О великий государь, Мы умрём у ног твоих, Не оглянемся назад»

      в девичьем хоре цвели улыбки. они пели, пока где-то проходят военные действия, а преподавательница по музыке грустно кивала опущенной головой из стороны в сторону. стране тяжко, и это понимает даже крошечная тринадцатилетняя девочка. она стоит посередине хора в своих спадающих черный гольфах, нервно сжимает подол юбки, пропускает некоторые слова, стараясь не давать слезам течь из глаз. щеки надувает, пока учительница не видит, рукой смазывает влажные следы, а после смотрит прямо, натягивая улыбку, словно все хорошо. и весь народ дышит свободно, полной грудью.       она видит в дверях знакомую рубашку, и на душе становится действительно спокойно, ведь выглядывает сана, мир окрашивается в цветное. и домой хочется, и к родителям, и к сане, в ее объятия упасть и никогда не выныривать. чтобы это все закончилось. — здравствуйте, учитель сато.       чтобы папа вновь улыбнулся, как пару недель назад от того, что девочка ноту высокую взяла и на гитаре аккорд за ним повторила, чтобы мама обняла сану, сестренку и ее саму крепко, чтобы семья была счастлива… — отлично, мико, собирайся. тебя сестра забирает.       а мико стоит с надутыми щеками, спускается с лестницы короткой, пока остальные ребята разбегаются собирать вещи, доходит до нежной, ласковой души и с силой обнимает, стараясь не навредить, но еле себя сдерживает. ей тринадцать, а душа разрывается так, будто она прожила уже долгие годы и вот, совсем чуть-чуть осталось, чтобы дойти до самого страшного в жизни.       когда они пешком идут по тропинке до дома, сана успокаивает, по макушке поглаживая. это приятно, как думает мико. держит за руку старшую все такую же улыбчивую, и самой улыбаться хочется. — мико, — когда слышен очередной всхлип, старшая минатозаки присаживается перед девочкой на колени и протирает щеки, — почему ты плачешь? — мама утром сказала, что наших много… погибло, и дядя тоже, скорее всего… на Хань… Ханьч… — Ханькоу.       сана кивает понимающе, а у самой глаза блестят от слез, обнимает нежно девочку, в плечо носом уткнув. и стоят они так пять минут, пока старшей не начало казаться, что мико дрожит от холода. июль холодный, но не холоднее июня. ветер раздувает подол длинной юбки девочки, морозит кожу, пальцы, но в воздухе пахнет свежестью, и жаловаться не приходится. тем более что сейчас они идут с саной за руки, и кажется, будто минатозаки старшая от любых бед защитит. — дома изуми пирог испекла твой любимый. — вишневый?       сана кивает. вот оно, лучшее лекарство для души. — а папа с мамой дома? — дома. они только нас и ждут, чтобы пирог разрезать. изуми так старалась! она впервые решила побольше его испечь, чтобы всех нас накормить, так что всем хватит. ее обязательно поблагодарить надо, — мико смотрит на асфальт и кивает, — а еще побудь сегодня спокойной, родителям тоже нужна наша поддержка. а если плохо станет, то меня зови. хорошо? — я тебя обязательно позову. думаю, изуми тоже будет страшно, мы могли бы переночевать вместе. тебе же тоже нужна поддержка!       мико тринадцать, а она совсем крошечная, пока мир, такой огромный и сильный, беспощадно пытается сломать ее и таких как она: возможно, слабых, но совсем бесстрашных, когда рядом минатозаки сана и такие как она.       а когда изуми, девочка чуть повыше, с крохотным носом, большими глазами и выразительными ушами, видит за стеклом сестер, то сразу распахивает окно квартиры. ей семнадцать, и она думает, что смелее всех в доме минатозаки, но никому не рассказывает об этом, чтобы не сглазить лишний раз. — сана! мико! поднимайтесь скорее.       и они поднимаются, и как можно скорее, чтобы пирог обещанный точно не остыл и настроение не пропало, пока они идут через два этажа и налево, — это мико любила повторять с того момента, как начала приглашать своих одноклассниц в гости, и сана смеялась с девочки, но сейчас сама с радостью произнесла: «нам через два этажа и… налево!». мико через две лестницы перешагивала, лишь бы сестра не обогнала, кажется, вот оно, лучшее лекарство для души. — не бегай по лестнице! — вслед слышится веселое, — еще упадешь! — чуть серьезнее, но в той же самой манере минатозаки саны, улыбчивое, яркое.       и кажется, что вот, они все вместе, папа, мама, сестренка изуми, сана и мико, сидящая в центре, совсем позабывшая о слезах. где-то на полке стоит бабушка с дедушкой (фотография потертая, старая, они еще молодые, совсем не узнать), а июль за окном стал теплее на пару оттенков, обнимая этой теплотой, обещал, что все еще наладится. и мико скоро четырнадцать, и изуми недавно исполнилось семнадцать, и сане уже счастливые двадцать три.       чтобы папа улыбнулся, мико встает в центр, приглаживает юбку и начинает:

«Да продлится царство твоё Тысячу, восемь ли тысяч Колен, доколе Мох не украсит скалы, Выросшие из щебня»

***

1940 год, декабрь, Токио.

      сана знает, что самое дорогое потеряно. ее сестры. все, на что она надеется сейчас — они счастливы и здоровы. но если это слишком много, то она надеется, что они хотя бы живы, ведь сана жива, на удивление, почти здорова.       девушка понимает, что заснула. она приподнимается, протирает слегка мокрый лоб и понимает, что эти сны теперь ее вечные преследователи. когда мико грустно даже во снах саны, минатозаки душевно больно, невыносимо больно, обжигающе. руки слегка подрагивают, а из окна выглядывают лучи солнца, бегая между потолком и полом, скрываются и появляются снова. перед окном дерево шатается голое.       уже день. и часы показывают двенадцать часов, а сане становится тревожно. дахен ее не разбудила. девушка вскакивает, натягивает скорее одежду, что ей выдала ким, и приводит волосы в порядок, смотрясь в зеркальную дверцу серванта. под глазами слабо виднеются мешки, но сана уверена, если бы она посмотрела на себя через настоящее зеркало, то синяки были бы темнее ее собственных карих глаз. — дахен, аккуратнее! смотри, куда идешь.       слышится за дверью шорох и стук по дереву какой-то. что-то большое явно несут, и бабушка дахен нервничает, думает сана. она подходит к двери и отворяет ее, чтобы понять, что все-таки происходит. — напялила опять на себя эту бесформенную одежду. никогда от тебя чего-то взрослого не добьешься. — здравствуйте.       сана кивает старой женщине, когда та проходит мимо. в ответ отмахиваются, а ким младшая смотрит на минатозаки виновато, пожимает плечами и подзывает стоящего рядом отца помочь нести дальше. — открывайте дверь, сана.       они несут фортепиано, маленькое, меньше обычного раза в полтора, и кажется, будто дахен и одна бы его занесла, но все-таки господин мэзэхиро взял на себя большую тяжесть инструмента. — это что? — спрашивает минатозаки шепотом, подойдя к дахен ближе, когда фортепиано заняло почетное место у стены противоположной от серванта, — вы играете? — да, играем, — ответил за дочь мэзэхиро и улыбнулся, — у нас по мужской линии все музыканты, а дахен за мной и унаследовала, да ведь? — именно.       девушка приблизилась к чересчур низкому инструменту и нажала аккорд, стандартный. до, ми, соль. сана вспомнила уроки вокала, которые посещала перед изуми и мико. — а я умею петь!       отец и дочь повернулись на девушку удивленно, слегка испугавшись появившейся смелости, но последняя улыбнулась одними губами и объяснила, что у них по женской линии все вокалистками были, что началось еще с пра-пра-прабабушки саны. — и все мы пели… и сестренки мои тоже. — ох, у вас есть сестры?       господин мэзэхиро покинул комнату пару минут назад, прикрыв за собой двери, оставил щелочку, из-за чего в комнате появился сквозняк. и сана сама не поняла, от холода у нее руки мурашками покрылись, или от того, что сестер она вспоминала сейчас чаще, чем тогда, на станциях. — две младшие, изуми и мико, славные девочки. — а у меня двоюродный брат самый близкий. только он сейчас на войне. — мои тоже не дома.       и дахен понимающе кивнула. она отвернулась к инструменту, и от тишины неловкой губы защипало. она их покусывает, а пальцами играет гамму простую, перебирая в пальцах клавиши. — у меня папа очень любил «Кими Га Ё», я даже училась играть ее на фортепиано, но бросила это дело. зато мико очень красиво пела ее, иногда за ужином в центр вставала, а мы смотрели на нее, как на олицетворение всего святого, и хлопали в ладоши, когда она оканчивала. и я ей подпевала иногда… «…доколе мох не украсит скалы, выросшие из щебня»       ким, последние слова саны почти предугадав, начала наигрывать мелодию, знакомую ей с первых лет переезда в японию. ре, до, ре, ми, соль, а вместо желанной ми попадает на ре снова, жмурится, но не останавливается: сана поет дальше и мешать ей не хочется. особенно вторую строчку у нее красиво получается взять, когда с ми нужно подняться почти через октаву на ре, а после нежно спуститься до прежней ми. и дахен любит эту музыку, даже если не считает родной, по крайней мере, в исполнении саны кажется, будто гимн душу на две части разделяет, а жизнь на «до» и «после». — вы очень красиво поете, — когда дахен поворачивается в сторону девушки, то замечает скатывающиеся по щекам слезы. ким растерянно встает напротив, блуждая глазами по покрасневшему лицу, а после кладет голову старшей к себе на плечо, чему та не сопротивляется. — я очень хочу, чтобы они были живы. — они живы, пока живы вы.       дахен не знает, что случилось с изуми, мико, с самой саной и ее родителями, не знает, что пережили эти хрупкие плечи, но точно знает одно: когда-то свет перестанет потухать, а лишь ярче засветит. никогда ничего не закончится просто так. по крайней мере, она не хочет, чтобы у саны все закончилось.