*
25 января 2022 г., 10:36
И прими с гордостью, что ты Теперь и есть то чудо света Для чудовищ темноты. Pyrokinesis
Я плёлся по узенькой тропе, понурив голову. Обида сжирала меня изнутри, словно ненасытный червь-паразит. Я держался из последних сил, чтобы не разреветься, как позорный лох. Достаточно с меня на сегодня. Я пытался отвлечь себя, глядя по сторонам, но очки забрал Семён, а без них это было совершенно бесполезное и даже вредное занятие. Вокруг становилось всё темнее и темнее, а вместе с темнотой пробуждался страх — будто всё это время, притаившись ждал подходящего момента выползти наружу. Теперь, в сумерках ему было, где разгуляться — с моим-то зрением и фантазией. Тропинку обступали деревья, казавшиеся мне огромными чудовищами с щупальцами. Зазеваешься — обовьют с ног до головы и утащат в темноту! А до дома ещё идти и идти… Я вздохнул, втянув носом морозный воздух. Вздох получился немного испуганным, но больше всё-таки усталым. Я уже не первый раз за сегодня раздражённо одёрнул себя: не маленький всё-таки, чтобы темноты пугаться. Максимум, на кого наткнёшься — человек, но что он тебе сделает? Убьёт? Всяко не хуже того, что ты уже пережил, так что не парься. Я снова прокрутил в голове события прошедшего часа, задумался: мог ли я как-то предотвратить случившееся? Повлиял бы мой выбор на исход сегодняшнего вечера? Перед глазами вдруг возникло лицо Полины: такие правильные линии, будто вышедшие из-под умелой руки художника, а может и художницы. Полина… Возможно, стоило всё-таки дождаться её, и тогда бы меня никто не тронул? Наивно, конечно, так полагать — с Алисой-то тронули. Впрочем, я начал сомневаться в том, что она существует, ещё когда ботинок Ромы встретился с животом Жульки. Бедная собака. Я хмыкнул: конечно, блин, бе-е-едная, она-то легко убежала от этих придурков, а я… А я… Снова вернулся к самому позорному эпизоду сегодняшнего дня, а может и всей моей недолгой жизни. Предсумеречное небо. Мир будто замер в ожидании падения на него тьмы. Я, запыхавшийся и растерянный. Глумливые лица напротив. Беззубый и раскосый Бяша. Ромка, от которого за километр веет опасностью. Грозный Семён — на самом деле жалкий кусок дерьма. Я предполагал, что так будет, но всё равно испугался. Струсил даже. Струсил, но всё равно попытался дать отпор. Даже осмелился назвать Семёна «свиньёй» и послать на хуй. Дёрнул же меня чёрт… В какой-то момент мне показалось, что мне в самом деле удастся противостоять Сёме: Рома и Бяша не рвались помогать своему дружку, а просто стояли за спиной. Клянусь, в выражении лица Ромки в какой-то момент проскользнуло восхищение, явно обращённое не к Сёме, но — лишь на долю секунды. А затем я почувствовал удар под дых и едва не упал вперёд, к ногам Семёна. Вроде бы было ещё несколько ударов, за которыми последовали издевательские — слабые, но унизительные — пощёчины. А потом Сёма нацепил на меня маску и загоготал. Маска эта ещё дурацкая… И откуда только взялась? Я смерил недовольным взглядом сделанную из папье-маше заячью морду, которую по-прежнему нёс в руке. В школе что ли подбросили? Вот же суки, заранее продумали этот спектакль. И заморочились-то как, а! Нам же всё-таки уже не двенадцать… Внезапно в сознание врезалась мысль: что если в этом замешаны не только хулиганы? Вдруг это инициатива всего коллектива? Поверить в то, что Ромка Пятифан или кто-то из его шайки стал бы сидеть над бумажками и клеить маску, было сложно, а вот идея о сговорившемся против новенького классе не казалась такой уж нелепой. Даже несмотря на то, что класс был десятый. Наверняка муторную работу над маской спихнули на девчонок. А может маска вообще использовалась для чего-то другого — помнится, в моей прежней школе была целая кладовка отведена под хлам, который использовали на школьных концертах… Я резко остановился. Подумалось о Полине: что если она тоже причастна? Накатило ужасное разочарование. Нельзя людям доверять. Никому. Вообще. Я раздражённо пнул снег и швырнул маску в сугроб. Над носком ботинка наверняка поднялось белое облако, а маска с тихим и глухим звуком воткнулась в снег, но ничего из этого я, увы, не мог увидеть. — Да пошло оно… Устал. Смертельно устал. Захотелось просто присоединиться к пропавшим Вове и Сенечке. В Небыляндию — чтобы навсегда забыть о заботах, а главное чтобы подальше от этого мира. От мира, в котором блаженствуют Пятифаны, Бабурины и иже с ними. Я прикрыл глаза, попытался сделать размеренный вдох, но вдруг оступился, и нога провалилась в снег, за границу тропинки. Я тихо выругался. Пришлось открыть глаза и, вернув ногу на тропу, отряхнуть штанину. Перчатки я, конечно же, оставил дома — снег, попав на обнажённые пальцы тут же превратился в ледяную воду. Щёки обожгло холодом вслед за руками, и я только теперь понял, как же холодно на улице. Я огляделся по сторонам и снова почувствовал нелепый детский страх — вдруг показалось, что темнота смотрит на меня. С интересом так смотрит, изучает, оценивает. Я сглотнул и ускорил шаг. Очень захотелось поскорее добраться до дома и забраться под одеяло: отогреться и спрятаться, ведь там чудовища темноты не достанут, не посмеют достать; а уроки — да и чёрт с ними, плевать. Может вообще завтра не пойду в школу, скажу маме, что заболел. Улыбнувшись было своим мыслям, я прибавил скорости, как тут же снова провалился в снег, только на этот раз не оступившись, а, видимо, случайно свернув в закуток, и не одной ногой, а сразу обеими. Теперь уже тихо выругаться не получилось, поэтому тишину леса разрезало моё громкое недовольное «Блять!». Потеряв равновесие, я ткнулся лбом в шероховатый ствол массивного дерева, клёна или, быть может, дуба. На миг появилось идиотское желание так и застыть в этом положении, чтобы меня занесло снегом, и отыскали только по весне… Но я понимал: надо выбираться и идти домой. Дома — ждут. По крайней мере Оля. Я вздохнул; услышал, как в колючий морозный воздух вплетается запах влажного дерева; поднял руки к груди и опёрся ладонями о ребристую поверхность коры. Выпрямившись, но не отпуская точку опоры, я попытался вытащить левую ногу. Хотя бы просто пошевелить ею в снегу. Не вышло. Что за чёрт? Я попробовал проделать то же с другой ногой, но безуспешно. «Видимо, всё-таки придётся остаться до весны,» — мысленно усмехнулся я, но вдруг меня поразило осознание: рыхлый снег не может так держать. Это не снег меня держит, это что-то в нём крепко схватило меня за лодыжки. Я уже совсем по-другому втянул носом воздух и осторожно выдохнул. Сковывающий страх забирался своими холодными лапами под куртку, поглаживал спину, поднимая волну мурашек; ногами я почувствовал холод и пожалел, что не надел болоневые штаны; дыхание норовило сбиться и перейти в жалобный хрип. Мне почудилось движение за спиной, словно кто-то приближался ко мне; я даже, кажется, услышал шуршание снега. Но, зная, что это всего лишь моё разыгравшееся бурное воображение, я оглянулся… Успокойся. Возьми себя в руки. …и едва сдержал крик — вместо этого уткнувшись лицом обратно в дерево, судорожно стиснул пальцами кору. Пускай это и вправду будет моё воображение. Я слышал приближающиеся шаги. Размеренные, неторопливые. Нервно сглотнул, заставляя себя замереть и не отрывать глаз от низа ствола, заметённого снегом. Я не хотел раззадоривать себя, но из головы никак не шёл силуэт, который отделился от всепоглощающей темноты, когда я повернул голову. Огромное нечто, темнее самой ночи, а там, где, вероятно, должны быть глаза — две зияющие впадины, горящие манящим белёсым светом. Я нервно хмыкнул своей идиотской мысли: хорошо, что я без очков и не могу видеть монстра отчётливо. Мои попытки отвлечься от странного кошмара, реальность которого я уверенно ставил под сомнение, были прерваны последним, самым близким звуком скрипящего снега. А потом я почувствовал, как затылок опалило горячим дыханием; последовавший низкий утробный голос сопровождался смрадом дикого животного: — Не соврали, — я чувствовал тепло, исходившее из пасти монстра, и изо всех сил пытался притвориться неживым, слиться с корой дерева — кажется, даже дышать перестал. — И правда — Зайчик. Во рту пересохло. Не первый раз меня называли Зайчиком, и если в предыдущие разы — из уст Алисы — это звучало причудливо, но всё-таки в какой-то степени мило, то теперь это было непонятно, жутко и даже как-то грязно. Мне стало не по себе от странного диссонанса, и до меня только спустя пару секунд дошло, что слово это было сказано с излишней нежностью, которая, в моём понимании, совсем не должна быть характерна обладателю подобного нечеловеческого баса. Это сбивало с толку. Но не успел я как следует осмыслить всё, как меня обдало новой волной потрясения: я почувствовал нечто влажное и тёплое на своей шее. Мои глаза округлились. Оно меня лизнуло. Чем бы оно ни было — оно меня лизнуло. Горячая слюна быстро остывала на морозе и холодила шею. Вдруг существо подалось ближе, накрыв своими лапами мои ладони, прижатые к дереву. Сердце ушло в пятки, в голове образовалась зияющая пустота. Я сжал челюсть и сконцентрировался на дыхании. У меня не получалось придумать, что делать. Ни убежать, ни спрятаться. Безвыходность ситуации комом стала в горле, хотелось то ли кричать, то ли плакать, но я не мог ни того, ни другого. Существо за спиной принюхивалось — я чувствовал горячее дыхание, которое обжигало шею. Я не сразу понял, что изменилось, но спустя пару мгновений я заметил, что тело окутывает знакомая ломота, оплетающая все ткани и органы и берущая своё начало внизу живота. Возбуждение, которое настигало меня в самых разных ситуациях за мою подростковую жизнь, но ещё никогда при страхе. Внезапно меня обвили лапы и потянули на себя, выдернув из снега, словно морковку из гряды. На миг я потерял точку опоры и, испугавшись, даже не успел схватить мысль, которая промелькнула у меня в голове: это были не те же лапы, что согревали мои ладони, — другие. Я врезался спиной в грудь существа, удар выбил из моих лёгких воздух и глухой короткий стон. Меня крепко держали под руки, и мне невольно вспомнилось распятие, висевшее над входной дверью в нашем доме. Иисус, умерший за наши грехи. Наверное, сейчас я походил на распятого — только вот святым не был. Я глупо поднял взгляд вверх, наивно надеясь отыскать небо, но не увидел ничего: то ли его закрывали лапы елей, то ли оно сливалось с окружающей темнотой. Жар тела сзади передавался мне; внезапно появилось иррациональное чувство с отголосками безопасности, защищённости. Если бы хотел — давно бы уже загрыз. Но Зверь — так я мысленно нарёк монстра — только обнюхивал меня и изредка пробовал языком, словно пытаясь однозначно определить: чужак я или свой. Неожиданно на пах легла лапа. Третья лапа — две другие по-прежнему держали меня. Я словно со стороны услышал свой изумлённый вздох, вырвавшийся из груди. Низ живота обдало новой волной возбуждения, ещё сильнее прежней, и я едва удержался, чтобы не заскулить. Или всё-таки не удержался? С каждым мгновением в объятиях Зверя контролировать себя было всё сложнее, наружу рвалось нечто неукротимое, грязное, но вместе с тем будто единственно правильное. Животное. Я инстинктивно двинул тазом вперёд, навстречу ласке — такой привычной, но одновременно новой, чужой, манящей, в каком-то смысле запретной. Отголоски разума вопили о том, насколько это неправильно и должно быть мерзко, только вот всё моё естество в этот момент желало этого — неправильного, грязного, отвратительного. Почувствовав, как лапа Зверя пошевелилась и плотнее прижалась к паху, я потерял над собой всякий контроль. Невозможность коснуться себя только сильнее заводила, обостряла сладкий спазм. Я изогнулся в спине, настойчиво требуя большего. На шею легла ещё одна лапа, — четвёртая! — прошлась медленно, почти ласково, по всей шее от затылка, заставив запрокинуть голову, взяла меня в надёжный захват. Чуть сильнее, чем просто фиксирующий, но ещё не удушающий. На грани. Я сглотнул, почувствовав, как кадык прошёлся по мощным пальцам. Клянусь, я бы оледенел от ужаса, не будь моё тело живой иллюстрацией адского пламени. Сейчас я и без посторонней помощи готов был задохнуться: от распирающих противоречий, от страха, от желания. Я прерывисто дышал и сипло стонал — горлом, потому что челюсти никак не желали разжиматься; нетерпеливо ёрзал; а лапа внизу только насмешливо поглаживала. Как оказалось, мне хватило того, чтобы Зверь чуть сильнее сжал мой член через ткань штанов. Я ощутил последний спазм, который после отступил и разлился волной расслабления по всему телу. Я шумно выдохнул, наконец-то открыв рот. В штанах тут же стало липко, и на задворках сознания проскочила мысль, что отстирывать придётся так, чтобы мама не увидела. Крепкие лапы по-прежнему держали меня, пока я, совершенно не способный и не желающий шевелиться, отходил от самого лютого в моей жизни оргазма, восстанавливая дыхание и слушая, как бешено колотится сердце. Сознание обволакивала тишина зимнего леса. В полубреду я зашевелился, желая изменить положение тела — лапы не препятствовали мне. Я перевернулся на бок, а затем на живот, потянувшись руками вверх в каком-то неуместно-детском желании утонуть в объятиях. Я уже не удивился ни согревающим лапам на спине, ни тому, что, кажется, случайно задел рога в попытке дотянуться до шеи. Глаза слипались, хотелось спать. Хотелось уснуть в этих чертовски тёплых объятиях. И можно уже никогда не просыпаться — не видеть больше ни свинью Семёна, ни его мерзких дружков, ни эту суку Катьку, ни Полину, которая при любом удобном случае предаст и продаст. Сквозь сон я услышал успокаивающий низкий голос: — Никто тебя больше не тронет, Зайчик.***
Открыв глаза, я какое-то время бессмысленно тупил в потолок. Впрочем, он был просто серым пятном. На автомате я потянулся к прикроватной тумбочке, на которую обычно клал очки, и, прежде чем я успел вспомнить, что очки у меня отобрал Семён, я нащупал дужку. Я сел, спустил ноги на пол и, поморщившись, вспомнил ещё кое-что. Штаны были липкими и неприятными в области паха. Воспоминания прошедшего дня кружили в водовороте и упорно не хотели выстраиваться в ряд. Я не помнил, как добрался до дома. Я был не уверен в половине того, что помнил. Впрочем, кое-что я знал наверняка. Я знал, что низкий голос, въевшийся в сознание, не врал: теперь меня никто не тронет. Ни в лесу, ни в посёлке, ни в школе.
