Дом, который построил Джек

      24 мая 2015 года стояла невероятно жаркая погода. Для Западного побережья влага и духота были нормальным явлением, только вот прогноз синоптиков в утренней передаче обещал грозу ближе к вечеру, но небо до сих пор оставалось чистым — ни взбитых пуховых облаков, ни перистых клякс на голубом мольберте. Зато воздух не потерял ни градуса, наоборот: над раскалённым асфальтом поднимался жар, а солнце нещадно палило, словно Бог хотел сжечь бренную землю до тла.       Нацу Драгнил — учитель английского и литературы — жадно глотал холодную воду из-под крана уличного фонтанчика на территории школы и боялся, как бы содержимое желудка с омерзительными звуками не вывалилось наружу. Голова гудела, похмелье било набатом по вискам, но эти ощущения были мелочью по сравнению с тотальной тошнотой — мутило от запахов, от вида еды и напитков, от резких и громких звуков, короче говоря, мутило абсолютно от всего. Это увлечение алкоголем, как говорил его коллега Фуллбастер, до добра не доведёт. И будет очень неприятно, если скорая помощь заберёт Нацу с алкогольной интоксикацией посреди урока — тогда его ждёт увольнение по статье, и рекомендательному письму для обустройства на новом месте можно смело сказать «прощай». Хотя, кому это вообще нужно? Нацу Драгнил не был уверен, что к началу следующего учебного года его не упекут в психушку.       Грей настойчиво предлагал записаться Нацу в клуб Анонимных Алкоголиков. Наверно, он полагал, что его друг действительно испытывает проблемы со всем спиртосодержащим, но не рассказывать же Грею, что напиться — единственный способ не видеть того, что видит Нацу.       Он вытер губы тыльной стороной ладони и достал бумажный платок, чтобы промокнуть пот на лбу и вытереть руки. Мимо прошла толпа учеников старших классов, которую сопровождал шум и нецензурная брань. Если раньше Драгнил бы с лёгкостью подошёл к ребятам и сделал бы нагоняй за недопустимое поведение в рамках школы, то сейчас он лишь проводит их равнодушным взглядом. На это было две причины: первая — в последнее время Нацу было слишком всё равно на многие вещи; вторая — он был должен ученикам за то, что те снисходительно прощали ему перегар, спрятанный за зубной пастой и мятной конфетой. Естественно, эти меры не помогали, но ребята молчали, сочувственно опуская взгляд. Может быть, причиной этому была фотография в фойе, украшенная чёрной лентой и обрамлённая миллионами цветных бутонов?       Нацу принципиально не входил в учебный корпус через главный вход, — там его ждала фотография — а предпочитал проходить через актовый зал с парковки и оттуда воровато пробираться в учительскую, а затем в класс. Приходилось, несмотря на состояние, приезжать раньше всех, чтобы эти хитрые манипуляции не были раскрыты.       Пока что никто, кроме Грея, не замечал проблем Нацу (а Нацу бы сказал причин проблем), но молодой учитель, любимый учениками, уважаемый учителями, уже приготовил лист с заявлением на увольнение.       Уедет, конечно же он уедет отсюда. Зачем ему оставаться в городе, где скоропостижно скончалась его невеста, в добавок ко всему, она, как в хреновом ужастике, не может упокоиться и каждую ночь прижимается ледяным телом к его горячей, потной спине.       Нацу посмотрел на наручные часы. Стрелка показывала полдень, а это значит, что ещё сорок пять минут литературы и ещё сорок пять минут бесполезного трёпа о великих писателях Америки. Драгнил почувствовал, как шкала раздражения неумолимо ползёт вверх, к отметке «запредельно опасно». Он вспомнил как по юности выплёскивал весь негатив на гоночной трассе на мотоцикле, но после двадцатипяти лет и встречи с Люси, он отказался от экстрима. Особенно после того, как однажды, попав под дождь вместе с подругой, он едва удержал руль — сцепление с дорогой не позволяло разгоняться больше 30 км/ч, но даже такая минимальная скорость не уберегла от опасности. Мотоцикл юзануло, и Люси, испугавшись неменуемого заноса, прижалась к Нацу всем телом, мешая ему удерживать равновесие. Как итог: вывихнутая рука девушки, и стёртая спина Драгнила, который всегда пренебрегал защитной экипировкой. После этого случая, он продал свой «Кавасаки» и завязал с опасными увлечениями, хотя продолжал смотреть на байкеров с откровенной завистью.       И сейчас Нацу смертельно нуждался в чём-то, что позволит ему начать ценить жизнь, чтобы мысль о размазанных мозгах на кафельной плитке в ванной не укоренилась в голове и не проросла корнями в самое сердце. Будь проклят тот момент, когда Нацу, вернувшись с похорон Люси, в минуту меж сегодняшним и завтрашним днём, отчаянно просил её вернуться к нему и отчаянно плакал, словно маленький ребёнок, отпустивший руку мамы в непроглядном водовороте толпы.       Интересно, пришла в голову мысль, в тот день, когда мотоцикл понесло с трассы, что больше всего я боялся потерять: свою жизнь или жизнь Люси?       Нацу ошибочно полагал, что вместе с её кончиной сдуется и его жизнь, словно дырявый мяч — останется только жёсткая оболочка, но внутри будет огромная чёрная дыра. Но Драгнил ошибался — вместо дыры, поглощающей всю радость на своём пути, внутри застыл айсберг, огромный, и пусть Нацу не эфемерный «Титаник», но тоже верно шёл на самое дно.       Миссис Гибсон подходила к Нацу этим утром и просила забрать вещи Люси из её кабинета — она была школьным психологом, причём (чем очень сильно гордилась сама Люси) процент буллинга после её появления снизился на несколько пунктов вниз, а успеваемость, наоборот, повысилась. Люси всё ещё училась в универе, но стажировка была для неё важна, как глоток воздуха после затяжного погружения в воду. Она любила детей, любила помогать им, всегда находила нужное слово и распутывала клубки проблем.       Почему же Люси Хартфилия, яркая и запредельно красивая девушка, излучавшая волны позитива и дружелюбия, вдруг покончила с собой?