декалькомания

Nuvole bianche — Ludovico Einaudi       Музыка начинает играть непроизвольно. Тэхён недолго её выбирал, у него всегда имелся особый плейлист для разминок и тренировок. Это всегда была классика. Он любил классику. Нажав на пробел для проигрывания музыки на ноутбуке, Тэхён плавно оттолкнулся от холодного бортика и спиной вперёд медленно поехал к центру катка. Там его уже поджидал Чимин, разминая руки и в такт скользя по льду. Тэхён не спешил оборачиваться и отъехал левее, занимая другую сторону катка. Они всегда разминались вместе, но старались не мешаться, чувствуя песню по-своему. Чимин в плане музыкального сопровождения был привередой, что вначале сильно сказывалось на их с Тэхёном дружбе. Но они вскоре пришли к компромиссу только благодаря тренеру Мину, который заставил обоих сесть напротив друг друга в раздевалке и перебрать все составленные плейлисты. Чимину по душе пришлась игра на пианино, и это сразу же обрадовало Тэхёна — огромного любителя такого рода произведений. Они отдавались музыке всецело, каждый жертвовал разным, находил что-то своё, на чужое непохожее, и тонул, не дёргаясь, словно так надо. Тэхён закрывал глаза, когда чувствовал на катке себя спокойно. Он спиной наворачивал маленькие круги, плавно двигая руками, изящно их выгибая. Длинные музыкальные пальцы будто играли на воображаемом инструменте, и, подстать музыке, скорее всего это и было пианино. Тёмная чёлка, прикрывающая глаза, развевалась от искусственного ветерка, создаваемого Тэхёном. Он сделал одно вращение вокруг себя, чтобы поменять направление, и уже скользил грудью вперёд, расслабив до этого напряжённое тело. С помощью дуг, троек и перетяжек Тэхён перемещался по площадке, постепенно чередуя элементы и соединяя их шагами. Эти движения в его программе преобладали, поэтому приличное количество внимания стоило обратить на них. Он прекрасно комбинировал всё с дорожками шагов, которые уже являлись обязательными в программе. Достаточно разогревшись, Тэхён стал поднимать правую ногу выше уровня бедра, пока другая медленно скользила по льду. Спираль всегда давалась ему легко, поэтому, спокойно отсчитав в уме до семи, он плавно вернул ногу в прежнее положение и предался музыке всецело. Каждая нота словно для него была написана, будто его имя шифровалось среди них, а сама музыка казалась отражением его таинственной души. Тэхён чувствовал себя на своём месте и в своё время, наслаждаясь каждым мгновением. Он всегда танцевал так, будто любой вздох на счету, а каждое движение — последнее. Душа ликовала на льду, сердце грелось, а сам Тэхён избавлялся от ненужных мыслей, ощущая наконец-то пришедший покой. Тэхёну хотелось сделать двойной аксель и приземлиться на спираль, но резко отключившаяся музыка остановила его, и он сразу же распахнул глаза от неожиданности, увидев перед собой не менее шокированного Чимина. Они были в нескольких сантиметрах друг от друга, и Тэхён понимал — падения не избежать. Если Чимин сможет удержаться на ногах, то Тэхён — точно нет. Но фигурист, видимо, не рассчитал скорость реакции друга, и Чимин успел перехватить его за обе руки и прокружиться вместе, пытаясь остановиться. Стоя с выгнутой спиной, наклонившись вниз, а задницей кверху, Тэхён пытался отдышаться, разглядывая лёд под ногами. За кисти его крепко держал стоящий прямо Чимин, чей взгляд был устремлён вниз на запыхавшегося друга. — Какого чёрта? — спросил Тэхён сразу, подняв голову с удивлёнными глазами на фигуриста. Недовольный произошедшим Чимин, округлив глаза в ответ и приподняв брови, хотел было ответить, но его действия сразу прервал надоедливый голос. — Время вышло, голубки. Хорош долбиться в дёсны и валите с площадки. Тэхён обречённо уронил голову обратно и тяжело вздохнул. — Сука, — прошипел Чимин, зло закатывая свои лисьи глаза. — Только не он, — проскулил от безвыходности Тэхён. — Только не опять. — Меня уже достал твой латентный, если честно. — Он не мой! — Тэхён встрепенулся и поднялся резко, выравнивая спину, но не отпуская рук Чимина. — Эй! — рявкает пришедший. — Я всё слышу, вообще-то! — Ох, — Чимин поворачивается всем корпусом к парню и отпускает руки Тэхёна, преднамеренно их погладив, чтобы друг ничего такого себе не накрутил. — Тогда я очень счастлив, что ты чётко можешь услышать, как я называю тебя вонючим куском дерьма, Чон Чонгук! Тэхён вздыхает, видя, с какой агрессией Чимин скользит к бортику, где стоит довольно улыбающийся Чонгук, который минутой ранее отключил им музыку, всё оборвав. Факт номер один — Ким Тэхён не переносит дурацкого хоккеиста Чон Чонгука. Эта язва, сидевшая у него в печёнках ещё с малых лет, продолжала терроризировать Тэхёна с каждой встречей всё сильнее. Юнги говорил — игнорируй. Намджун, тренер хоккейной команды, обещал преподать наглецу урок, а мама, родная мамуля, клялась прийти и разобраться с хулиганом по-серьёзному. Но все просто вешали Тэхёну лапшу на уши, заставляя быть терпилой и глотать все оскорбления, которые Чонгук выпускал из своего грязного рта. Поэтому в подростковом возрасте, по наставлению самого Пак Чимина, Тэхён не выдержал и вмазал Чонгуку собственной же клюшкой по голове. Драки избежать не удалось. Чонгук до сих пор с издёвками напоминает, как Тэхён визжал, пока лупил хоккеиста на льду, а Тэхён в ответ язвит о жалких укусах, которыми Чонгук отчаянно отбивался от дерзкого маленького фигуриста, сидевшего на нём верхом. И только бог знает, чем бы закончилась эта недодрака, если бы сокомандники Чонгука и Юнги с Намджуном не подоспели вовремя. Итогом этой истории, оказались травмпункт в десять вечера, отстранение от тренировок на несколько дней и хохочущий Джин, который также сидел с пострадавшими, сопровождая Чонгука. Мама Тэхёна тогда очень злилась, даже хотела отругать подростков, но, глубоко вздохнув, она не сказала ни слова, лишь поцеловала сына в лоб и предупредила, что будет ждать в машине. Тэхёну, наверное, стало бы дико обидно из-за всего нахлынувшего, если бы не подбадривающий Чимин, сидевший напротив и выражавшийся всеми святыми словами из своего лексикона в сторону Чонгука. — Я здесь, вообще-то, — буркнул Чонгук, потирая на щеке синяк насыщенного фиолетового цвета, который местами переливался с розовыми. — Да мне насрать. Факт номер два — Чон Чонгук конченый идиот, которого Тэхёну иногда очень жалко. По ночам Тэхён часто думал, что они с Чонгуком могли бы поладить и даже, может быть, стать неплохими друзьями с похожими увлечениями. Они оба любят лёд, для них он как для обычных людей земля. Они оба тренируются до изнеможения, остаются допоздна и всегда мчатся к самому лучшему результату. Тэхён даже уверен, что они бы поняли друг друга, как никто другой, и приняли, несмотря ни на что. — А где твои родители? — прошептал Тэхён тогда, прерывая неловкую и тяжёлую тишину, пока Джин с Чимином не могли что-то поделить у автомата со снэками. — Они не приедут за тобой? — фигурист искренне удивлялся тому факту, что его собственная мама несколько раз забежала в больницу и практически её перевернула, чтобы предоставить подросткам лучшего врача, а родители Чонгука будто и СМС написать не в силах были. — У меня их нет, — ровным тоном отвечал Чонгук. — А тётю отвлекать нельзя, она на смене. Тэхён сразу переменился во взгляде, начиная выглядеть обеспокоено. Он хотел было что-то сказать, извиниться, но не мог так быстро найти подходящих слов, да и с речью его резко опередили. — Меня практически Намджун вырастил, — горько усмехнулся Чонгук, внимательно вглядываясь в белоснежные бинты своей правой руки. Тишина, режущая слух, молчание, отдающееся эхом, и громкие голоса на заднем плане, расслышать которые практически невозможно из-за вакуума, где двое особенных сидят. Они оба его, не договариваясь, вокруг себя создали. Тэхён неприлично близко сидит к ковыряющему собственные ладони Чонгуку и смотрит с грустью и сожалением. Иногда нужно держать себя в руках, знать, что говорить, и следить. — Прости, я не знал, — хоть как-то сумел среагировать Тэхён. — Мне очень жаль, — сиплым голосом пробормотал практически в ухо, держась за общий подлокотник уже двумя руками, корпусом полностью повернувшись к Чонгуку. — Да не сказал бы, что это плохо, — Чонгук наконец поднял голову и взглянул на волнующегося Тэхёна. — Он классный дядька. Тогда, как Тэхёну показалось, между ними проскочила маленькая искра надежды, значащая многое. Поэтому после приёма он с неловкостью в прячущемся взгляде спросил Чонгука, не хочет ли тот, чтобы его подвезли. А в самой машине Тэхён усидеть не мог — настолько горел всем происходящим. Чонгук даже указал на его порозовевшие от непонятно чего щёки и сам улыбнулся фигуристу в ответ. Драки будто и не было, словно это красочно выдуманный рассказ глупого мальчика на льду. Ничего особенного. Тэхён на следующий день даже собрался с силами, чтобы поздороваться с Чонгуком, если они встретятся. Но, увидевшись в общей раздевалке, Чонгук просто прошёл мимо, даже не одарив коротким взглядом медленно теряющего улыбку Тэ. В тот день Тэхён проревел у Чимина на плече, а на следующий стойко продолжил пропускать через себя всё оскорбительное дерьмо. В каком-то смысле таковым и является фигурист. Фарфоровая кукла со сталью внутри. Все фигуристы когда-то прирастают ко льду, становятся им. Первый день Ким Тэхёна начался именно тогда. Факт номер три — Чон Чонгук подавляет свои чувства. Тэхён — один из лучших фигуристов своей возрастной категории. Они с Чимином практически на одном уровне, вот только Чимин больше нацеливается на Европу: Финляндия, Россия, Швеция, — а Тэхён на Штаты, в частности на Канаду. Как и Чонгук. Чон Чонгук самый младший в своей хоккейной команде, 19 с хвостиком, но очень способный и выносливый. Он всегда выдыхался самым последним и даже тогда продолжал тренироваться, не останавливаясь. Его упорству можно было позавидовать. Слово «второй» и в помине в его словарном запасе жизненного пути отсутствовало. «Первый, не ровня остальным, но прекрасный командный игрок» — Чон Чонгук, слегка неуклюжий в жизни и идеально точный в игре. На лёд он попал совершенно случайно. Существует термин «случайность вселенной», когда ты совершенно неожиданно натыкаешься на то, что становится смыслом всей твоей жизни. Чонгук сам придумал название. Он ещё ни с кем этим не делился, только с Бамом, который по вечерам, сидя вместе с хозяином на холодном бордюре во дворе, совал морду под чонгукову руку и требовал ласки. Иногда Чонгуку казалось, что Бам единственный, кто знает его настоящего. Потому что единственный слушает мысли, даже если и не понимает. Так и было. Моментами это обижало и делало неприятно в сердце, лишний раз напоминая о его одиночестве, но потом дарило грустную улыбку. Честно говоря, у Чонгука она была очень красивой. Сродни романтизированной печали в глубоких ночах и влюблённой тишине у берега холодного моря в пять утра. Наверное, ничего красивее в этой жизни и нет. И не существовало. Вот только Чонгук единственный, кто будет драться против этого мнения до самой своей смерти, пока тело не выдохнет в последний раз, пока сердце не издаст предсмертный стук. Потому что Чон Чонгук уверен — нет ничего прекраснее на этой земле, чем Ким Тэхён. Flight — Johannes Bornlöf Ким Тэхён, хрупкий мальчик, который сидел в приёмной у своей мамы на коленках и двумя ручками старательно обхватывал огромную прозрачную сумку с белыми, маленькими, как он сам, коньками. Чонгук до сих пор помнит, как тот своими огромными глазами разглядывал его, практически не моргая. Чонгук прятался у Намджуна за ногой и смотрел из-за неё на удивлённого мальчика со звёздными глазами. Они блестели так, что Чонгук бы точно заметил их издалека. Пухленькие губки были выпячены, а тёмные кудряшки, которые были очень непривычны для корейских детей, лезли в эти огромные глаза, но смотрелись так к месту. Чонгук очень обрадовался, когда заметил коньки. Он надеялся, что этот мальчик станет его другом и они вместе смогут играть в тот самый хоккей, о котором так красочно вещал Намджун-хён. — Хён, — тихо позвал маленький Чонгук, легонько дёргая мужчину за подол футболки. Намджун закончил разговор со своим коллегой и повернулся к ребёнку, опускаясь перед ним на колени с самой нежной в мире улыбкой. Он смотрел на Чонгука таким ласковым взглядом, чем и получил его стопроцентное доверие. — Я слушаю тебя, малыш. — А звёздный мальчик, — Чонгук опустил глаза. — Он тоже будет со мной играть? Сначала Намджун не понимает. Он смотрит с удивлением, непониманием и замешательством на своего маленького друга, разбираясь, о каком «звёздном мальчике» вообще говорит Чонгук. Несколько раз оборачиваясь, а затем возвращая свой взгляд на ребёнка, он в итоге осознаёт. Чонгук говорил о Тэхёне. — Ты о Тэхёне? Чонгук быстренько кивает. Значит, его зовут Тэхён. Даже имя какое-то… звёздное. Намджун аккуратно кладёт ладонь на плечо Чонгука и как-то грустно улыбается, чем заставляет младшего нахмуриться. Губы поджимаются, а усмешка вырывается сама. — Послушай, Чонгук, — подбирает слова правильно. — Тэхён не может играть в хоккей. — Он что, болеет? — вдруг пугается мальчик, делая выпад вперёд. Чонгук начинает нервно оглядываться, а Намджун мысленно бьёт себя по лбу за неправильную формулировку. Но всё равно улыбается, замечая переменчивость детских эмоций. — Нет, Чонгук. Он занимается другим спортом, понимаешь? — Но я видел у него коньки! — Да, — замешкался мужчина. — Просто на коньках играют не только в хоккей. Чонгук искренне не понимает. — А во что ещё? — Он танцует. Танцует на льду. В этот раз Чонгук замолкает. Он подносит ладонь к виску и трёт его, задумываясь и переваривая всё то, что ему сказали. Танцует на льду. Красивый мальчик делает что-то красивое. Чонгук, на самом деле, не удивлён. — Это же красиво? — уточняет мальчик. — Очень красиво, — шепчет Намджун, вспоминая одного самого прекрасного фигуриста, который правда делает это красиво. И Намджун оказывается прав. Это действительно красиво. Чонгук убеждается в этом и в первый, и в пятый, и в десятый, и в… Он уже сбился со счёта, если честно. Столько раз смотрел, наблюдал исподтишка, затаив дыхание. Чонгук уверен, что этот спорт не был бы таким прекрасным, если бы не Тэхён, сравнимый с сиянием льда, который он безжалостно острыми лезвиями коньков прорезал. Его волосы так и остались такими — небольшие тёмные кудри, которые никто не мог нормально уложить гелем. Поэтому Тэхён выступал без геля для волос на голове, со своей естественной причёской. Они не мешались, даже придавали ему некий шарм, пока опять не вмешался Чонгук: — Ты напоминаешь летающую швабру, когда делаешь эти свои штучки-летяги, — хохочет Чонгук, не унимаясь. — Это двойной аксель, неуч проклятый! — визжит Тэхён, сжимая кулачки и испепеляя хоккеиста взглядом. Конечно, Чонгук так не считает. Он себя за это ненавидит. И обязательно накажет, как только они разойдутся. Чонгук уверен, что Тэхён подобен космической звёздной пыли. Такой же ослепительный и чарующий. Смотреть можно всю жизнь и только наслаждаться каждой частичкой своего тела. То, с какой грацией Тэхён делает движения, как скользит по льду, полностью ему отдаваясь, и как выглядит, влюбляя. Его взгляд сосредоточенный, но глаза… Глаза те же, что и пятнадцать лет назад. Сияющие и по-особенному прекрасные. Такие большие, туда целая вселенная готова поместиться, а сам Чонгук будет на страже, лишь бы никто не смог заставить в этих глазах отразить боль или что хуже. Не изменились совсем. Чонгук по-прежнему в них влюблён. В Тэхёна в особенности. Он мечтает увидеть их вблизи. Чонгук мечтает увидеть вблизи Тэхёна. Но Чонгук просто не может пересилить себя. Не может заставить себя сказать, какой Тэхён красивый, какой притягательный у него и приятный тембр голоса и какое великолепное катание. Чонгук не может. Не может признать, что ему нравятся парни. Хотя, если честно, Чонгук об этом и не думал. Ему действительно нравятся парни? Он задал себе этот вопрос кучу раз. И каждый раз один и тот же ответ: — Не знаю, Бам. Мне просто нравится Тэхён, и всё. Чонгук поправляет капюшон, сидя на том же бордюре, когда ловит осуждающий взгляд вечно верного пса. Тяжело вздыхает, сдаваясь. — Ладно, не нравится. Я влюблён в него, — он поворачивается к собаке. — Доволен? Но Бам непреклонен. Он смотрит с тем же недоверием и толикой осуждения. — Люблю, — признает Чонгук, шепча прямо другу в морду. — Я его люблю. И это правда. Потому что Чонгук поднимает взгляд на ночное небо, что в россыпях звёзд, и молча кусает нижнюю губу, вспоминая. Он всегда считал звёзды чем-то самым прекрасным и таинственным. Они хранили в себе вселенскую красоту и очарование, перед которыми пали многие жертвы, не находя в себе силы совладать с прекрасным. Тэхён был звёздам самым верным синонимом. — Господи, ну не смотри ты на меня так, я же сознался, чё пристал, вредина?!

***

— Как же ты меня затрахал! Моя бы воля, я бы тебе вот этими коньками, — Чимин, держась за бортик, поднимает одну ногу, демонстрируя лезвие. — Хорошенько проехался по горлу. Позади слышится обессиленный вздох. — Бегу и ссу, — апатично выдаёт Чонгук, держа руки скрещёнными на груди, и всеми силами старается не смотреть на приближающегося Тэхёна. — Мы заниматься пытаемся, — вмешивается Тэхён, кладя Чимину руки на плечо, но смотря на Чонгука. Сегодня он какой-то тихий. Чонгук, приметив чужую близость, сразу фыркает и уводит взгляд. Настроение заметно для самого себя портится. Чонгук поэтому и не переносит засранца Чимина. Не потому, что Джин не затыкается о нём, рассказывая об ангельском светловолосом мальчике, наворачивающем круги на льду, а потому что он слишком близко к Тэхёну. Всегда. И Чонгук правда ревнует. Он признаёт. Ещё он знает, что Тэхёну нравятся исключительно парни, а Чимин не против с ними побаловаться. Чонгук часто шутит о его ориентации, а затем наказывает себя, наворачивая десятки кругов без остановки. И он не хочет, чтобы Тэхёна вообще кто-то трогал. Он будет следить за этим всегда. — Мне тоже нужно, если вы, педики, не заметили. — Рот свой нахуй завали. — Чонгук, мы пришли первые, — Тэхён как-то слишком спокоен и мимо ушей пропускает оскорбления. — И нам нужно тренировать программу. Чонгук упрямится, хотя сам не понимает, зачем. Будто в присутствии Тэхёна его мозг отключается. — А мне — попадания, и что? — У вас есть другой каток для этого. — Он занят. — Этот тоже, если ты, слепошара, не заметил, — язвит Чимин, не успокаиваясь. Чонгук очень сильно его бесил, но массирующий плечи Тэхён успокаивал более. И выводил на агрессию Чонгука. — Мне этот больше нравится, — не уступает Чонгук. Чимин склоняет голову в сторону. Щурит глаза, наблюдает внимательно, всматривается и застывает в одном положении, подобно ледяной статуе посреди снежной пурги. Нетронутый, стойкий, привыкший и знающий всё вокруг творящееся. Он достаточно насмотрелся дурацких нетфликсовских сериалов, сопливых дорам, начитался умных книжек и наслушался историй маминых подружек. Чимин знает как ведут себя влюблённые, что отчаянно пытаются это скрыть. Всё происходит за долю секунды. Одна маленькая секунда решает всё, и шершавые стороны перчаток Чимина начинают тереться друг о друга, а глаза сразу же расширяются от догадки, но остаются такой же лисьей формы. — Только ли он? — резко выдаёт фигурист, наблюдая за реакцией. И она есть. Чонгук сначала смотрит с непониманием. Он собирается наклонить голову в ту же сторону, что и Чимин, но осекается, осознавая. Хитрый давящий взгляд Пак Чимина прижимает к стене, смотря через твёрдую оболочку тела в душу. В эту помотанную и непонятно что из себя представляющую. Возникшая от частых вздохов влага оседает на лице и толстой ткани униформы Чонгука. В горле что-то застряло. В теле тоже. В голове неразбериха, в сердце страх. В душе — Ким Тэхён. Когда Чимин заранее знает о своём выигрыше — он смотрит высокомерно, с наглой улыбкой и вскинутой вверх головой. Сейчас Чимин смотрит на Чонгука именно так. Может быть, Чон Чонгук никогда и не проигрывает, но Пак Чимин всегда выигрывает. Он знает. И Чонгук знает, что он знает. И прекрасно знает, что его поймали с поличным. Переводя испуганный взгляд то на ухмыляющегося Чимина, то на ничего не понимающего Тэхёна, который прячется за спиной лучшего друга, Чонгук собирается с силами, сразу меняется в лице, возвращаясь в прежнюю апатию. Это он умеет лучшего всего — играть в безразличие. — Бля, делайте, что хотите, — неожиданно выдаёт Чонгук и, махнув рукой, также неожиданно уходит, поднимаясь по лестнице между сидений тяжёлыми шагами. Тэхён даже не успевает разобрать и понять, что только что произошло, пока Чимин не оживляет его, возвращаясь на лёд обратно. — Так просто..? — шепчет фигурист, смотря на спину уходящего Чонгука. — Нравишься ты ему, — только и говорит Чимин, не собираясь прятать чужой секрет. Тэхён на это не отвечает. И вряд ли ответит.

***

В самолёте душно. Окна открыть невозможно, горло неприятно саднит, кислород заканчивается, будто его изначально и было катастрофически мало. Тэхёну душно без Чимина. Тэхёну душно с Чонгуком. Он еле как вытаскивает самого себя из тревожного состояния, когда рядом сидящий Юнги — его тренер — в полудрёме пихает локтем, шипя успокоиться. Тэхён ойкает, но ничего не говорит. Для него, если честно, это не первые соревнования за границей. Он летал и в Штаты, и в Японию, и в Европу. Всё всегда было хорошо, даже, можно сказать, — прекрасно. Но в этот раз Тэхён летел «один — не один». Он сам так сказал, когда обнимался с Чимином на прощание в аэропорту и слушал от друга искренние пожелания удачи. Без Чимина Тэхён совсем один и пустой, но окружён ненужным вниманием позади сидящего Чонгука. Это не может вообще как-то радовать. Поэтому Тэхён и сидит весь на иголках, не способный успокоиться, и треплет себе нервы, вырывая клочки волос на кудрявой голове. Он даже несколько раз получал от Юнги по рукам за не пойми что с причёской. Запутанные волосы, торчащие во все возможные стороны, однозначно не вписывались в планы. — Петух, — фыркнул мимо проходящий Чонгук тихо, но так, чтобы вжавшийся со всей силы в кресло Тэхён услышал едкий комментарий. — Не обращай внимания, — просит Юнги. Тэхён не может. Тэхён не может не обращать внимания на Чонгука. У сборной Чонгука, как и у Тэхёна, были соревнования в Канаде. Так просто было велено судьбой, чтобы эти двое попали в один самолёт на один рейс. Мир по-другому устроен быть не может. Кто-то для кого-то. — Им обязательно лететь с нами? Тэхён ковыряет пальцы от нервов, крутит алюминиевые и серебряные кольца на них, кусает губы моментами, что-то себе лишнее надумывая. Поездка абсолютно не внушала никакого спокойствия, как это бывало раньше. Он обычно откидывался назад, прикрывал глаза и включал игру на пианино для расслабления, но сейчас это отличной идеей совсем не казалось. Тэхёна нервировало всё, вплоть до элементарных вздохов рядом устроившегося тренера, который, как назло, выглядел максимально умиротворённым, кутаясь в небольшой плед. Юнги вздыхает. — Я не виноват, что Канада так обожает лёд. — Я понимаю. — И я не могу выкинуть всех их с борта, — с некой досадой в голосе говорит Юнги, будто и не скрывает, что все двадцать два человека являются его прямыми раздражителями. — Ты вообще видел этих семидесятикилограммовых лосей? — возмущается мужчина. — Мы, по сравнению с ними, белки или что поменьше. Не зря их лосями и зовут. Тренер Мин, как всегда, прав. Хоть Тэхён высокий и широкоплечий, но среди хоккейной команды он смахивает на фарфоровую куколку из новенькой коробки, поставленную для красоты к громадным скульптурам из глины или чего мощнее. Что уж говорить о Юнги, который был ещё меньше, чем Тэхён. Однако он смотрелся как-то правильно рядом с влюбленным тренером Кимом. Светящиеся глаза громоздкого хоккеиста и бубнёж маленького фигуриста казались всем такими подходящими, будто природа их и не разъединяла. Тэхён был довольно миниатюрным. Высокий, но с аккуратными пропорциями тела, худощавыми ногами и иногда выпирающими рёбрами — как и положено фигуристу. Лёгкий лепесточек самого нежного цветка, сорванного в таинственном снежном лесу. Ему нужен особый уход, к нему нужен особый подход и отношение. Он — что-то особенное и трепетное в чужих руках, распускающееся самым прекрасным образом. Зимний цветочек, скользящий по холоду и морозу впритык и делающий их менее суровыми. Светлый лучик надежды в кромешной тьме. Все считали Тэхёна цветком. Душистым, прекрасным и нежным, что боялся и опасался каждого касания. И только Чонгук видел Тэхёна звёздочкой. — Хотя одного я бы с огромнейшим удовольствием выкинул за борт с пинком под зад, — недовольно бубнит Юнги, и Тэхён оборачивается вместе с ним, наблюдая за хохочущим Чонгуком, который бесился с сокомандниками. — Мелкий тасманский дьявол. Юнги хочет ещё что-то добавить, когда Тэхён не может оторвать от ненавистного хоккеиста взгляда, но их сразу отвлекает грубый голос: — Чонгук, — зовёт строго Намджун, напрягая желваки, чем сдерживает злость. — Угомонись. И этого холодного «угомонись» достаточно, чтобы Чонгук сразу прекратил хулиганство и с недовольным лицом уселся на своё место. Он кидает изменившийся моментально взгляд, где читается обида, на Тэхёна, и фигурист поворачивается обратно, чего-то испугавшись. Резкие моменты всегда особенно напряженные и неприятные, вызывающие тревожность и сильную нервозность, но Тэхён это успешно проглатывает, сам в то не веря до конца. — Вы, кажется, очень сильно нравитесь тренеру Киму, — переводит Тэхён тему, косясь на Юнги. — Замолчи, — кончики ушей засмущавшегося Юнги краснеют постепенно, а нос начинает непроизвольно дёргаться, стараясь с потрохами себя не выдавать. Тэхён хитро улыбается, не комментирует и успокаивается постепенно. Всё потому, что успокоился сзади сидящий Чонгук. Факт номер четыре — состояние Тэхёна зачастую зависит от чонгукова. Факт номер пять — они об этом даже и не подозревают.

***

— Тэхён-а! Запутанные наушники сами вываливаются из ушей, обрывают тихую музыку в зале ожидания в аэропорту, где собрались все приезжие на соревнования. Тэхён слышит знакомый вскрик со стороны и отлипает от телефона, успевая отправить Чимину сообщение об успешном приземлении. Этот голос, наверное, он не спутает ни с чем. Фигурист поворачивается в разные стороны, ищет свою маленькую причину, бегая глазами по всем подряд, и видит яркое пятнышко в своей жизни. Такое светлое, среди толпы ясно выделяющееся. Улыбка сама по себе начинает расцветать на лице, и Тэхён двигается вперёд, сквозь громкую и тесную толпу, вылезая на свободу. — Нини! — чемодан летит в сторону, а его хозяин срывается на бег, оставляя где-то в углу. Никого судьба предмета сейчас особо не тревожит. Это не последняя мысль. Её даже нет, как таковой. — Тэхён-и! — хихикает девушка, когда Тэхён ловит её, прижимает к себе крепко-крепко после долгой разлуки и крутит в объятиях. — Я так скучала! — Нин целует друга в лоб и обнимает в ответ, громко смеясь, пока ножки в белых кроссовках свободно болтаются над скользким полом. Они не стесняются. Им нечего скрывать и уж тем более прятать. Это маленькие светлые чувства между светлыми лепестками, столь важные и трепетные. То, что прятать и ограждать запрещено. Внутри всегда становится тепло после прилива этих самых эмоций, а объяснения им не существует. Дружба всегда ощущается как-то по-другому. По-особенному. Всегда есть люди, это осознающие. И есть Чонгук. Ревнующий и злой. — Как думаешь, он её трахает или она его? — хохочет Сонхва рядом, косясь на шумную парочку из иного мирка. Чонгуку это определённо не нравится. Особенно ему не нравится распускающий язык Сонхва. Губы непроизвольно сходятся в одну тонкую нить, взгляд из апатичного превращается в некий озлобленный, и только тогда дыхание начинает сбиваться от наплыва перемешавшихся между собой непонятных эмоций. — Захлопнись. Голос Чонгука грубее, чем обычно, довольно неприятный и режущий всю тёплую обстановку. Если голоса можно было бы читать меж строк, в чонгуковом обязательно было бы чётко расписано: «я злее самой разъярённой собаки с соседского двора». Сонхва замолкает. Но Чонгука это никак не колышет уже. Ему больше интересен этот назойливый фигурист, который под ручку идёт с рыжеволосой девушкой и что-то оживлённо с ней обсуждает. Он поэтому надменно фыркает, стоит Тэхёну и Нин пройти мимо, разговаривая о разном, непонятном. Собравшиеся молодые спортсмены заняты своим, переговариваются между собой, кто-то — только знакомясь, а кто-то — вспоминая старое. Назойливые звуки, смех, шёпот, хихиканье, громкие голоса, скольжение подошвы, перемешанная музыка — в аэропорту громче, чем обычно, но это не мешает Ким Тэхёну отчётливо слышать угнетающие мысли Чон Чонгука прямо за собственной спиной. — Чем недоволен на этот раз? Тэхён оборачивается только после произнесённых слов и копирует надменный взгляд, мысленно уничтожающего его хоккеиста. Ситуация непонятна и запутана для Нин, но ярким светом ослепляет Чонгука с Тэхёном. Их глаза опять встречаются там, где никогда не должны — друг на друге. Часы пробивают ровно двенадцать дня.

***

— Vaffanculo! — крик Тэхёна на чистом итальянском закладывает уши приземлившимся пассажирам сильнее, чем давление в самолёте, а Нин, скорее всего, молится, когда держит взбешённого друга. Иным способом её то ли испуганный, то ли усталый шепот себе под нос объяснить затруднительно. — Я нихуя не понимаю! — Чонгуков голос не остаётся в долгу, Чон кричит в ответ, наклоняясь к Тэхёну и хватаясь за собственную голову с обезумевшим взглядом. Выдержать накопившиеся за весь полёт эмоции из-за наглого фигуриста равно изучению целого океана — невообразимо. — Fanculo, e poi t'inculo! — не прекращает Тэхён, скача от злости на месте вместе с бедной Нин, которая не отпускает его. Чонгук же сходит с ума вместе с Тэхёном, пока люди вокруг на них таращатся. — Говори по-корейски, блять! — бесится Чонгук, быстро качая головой из стороны в сторону и еле держа свои нервные клетки хоть в каком-то порядке. Наверное, визги и крики никогда бы и не закончились, зная этих двоих, Нин бы отбросило на крыло самолёта, у стоящих вокруг спортсменов лопнули бы сухожилия, и аэропорт взорвался бы к чертям от перенапряжения двух бомб, если бы усталый Намджун и готовый убивать Юнги не подоспели вовремя, разнимая хоккеиста и фигуриста. Легендарный дуэт, не правда ли? Намджун будет всю поездку до отеля отчитывать Чонгука, которого запихнул к себе в такси насильно, будет читать нравоучения и в сто шестьдесят четвёртый раз говорить, что соревнования — место не для споров. Чонгук считал. А, может, даже уже и сбился со счёту, чёрт его знает. Он всю дорогу будет напряжённо смотреть в окно, отвернувшись от тренера, а под конец и вовсе заткнёт уши наушниками, включая излюбленный фонк на всю громкость. Злость, отчаяние и непринятие — набор омерзительнейших эмоций, пожирающих заживо и без сожаления. Часы пробьют два часа дня. Юнги ничего не скажет Тэхёну, он сделает хуже — будет смотреть с осуждением и молчать всю поездку, специально нагнетая. Тэхён прекрасно знает о своей вине, но он лучше задушит себя собственными руками, чем её полностью признает. В машине на его лице будет отражаться вся безнадёжность из-за происходящего, в отеле — еле держаться безразличие. Перед сном Юнги зайдёт и предупредит об утренней тренировке, а Чонгук пройдёт мимо, когда Тэхён будет выходить за льдом. Будто ничего и не было. Когда Нин напишет перед сном, отправит несколько смешных видео, в соседнем номере Чонгук будет пытаться успокоить себя под струями горячего душа. На самом деле у всех вокруг возникал вопрос о причине начала этой неприязни друг к другу, но никто и не осмеливался озвучить его в слух. Везде есть табу. — Почему ты так его не любишь? — единственный Намджун однажды интересуется. — Тэхён славный парень. Я не понимаю, как его можно не любить? — вопрос риторический, хотя если бы он таковым не был, Чонгук всё равно не ответит, даже через силу. — Я не могу любить парней. Голос Чонгука ниже, чем обычно, с хрипотцой, а взгляд в зеркале кажется настолько устрашающим, что внутри всё сжимается от тревоги. Но злость сильнее. Она всегда сильней, чем любая другая эмоция. Ей только нужно уметь правильно управлять. Чонгук и учиться этому не начинал. — Я не могу любить грёбаного парня! Это противоестественно! Оглушающий крик раздаётся по всей ванной комнате, и об раковину ударяется кулак, оставляя небольшие трещинки яростных воспоминаний, а на руках мелкие кровоточащие следы. Капли с мокрых волос капают вниз, смешиваясь на белой керамике с пятнами стекающей вниз крови. С прилипшими ко лбу прядями Чонгук выглядит ещё устрашающе, уничтожая самого себя через отражение. Но дрожащие от внутренней боли глаза выдают с потрохами, не щадя. — Я не могу любить Ким Тэхёна. Cornfield Chase — Hans Zimmer На тренировке не происходит ровным счётом ничего. Тэхён и Чонгук не пересекаются совсем, отрабатывая всё на разных площадках. Фигурист идеально исполняет программу, особенно сильно проникаясь музыкой после вчерашних ночных слёз, а хоккеист с лёгкостью обыгрывает сокомандников, не контролируя разрывающую грудную клетку злость. Каждый из них — отражение каких-либо эмоций, которые в конечном итоге способны создать идеальный баланс. В этот раз оба направляют их в правильное русло, но грань так тонка и еле видима. — Сегодня намного лучше, чем два дня назад. Канадский воздух положительно на тебя влияет, — отмечает Юнги. — Вижу, дух хоккеиста в тебе окончательно проснулся, — одобрительно кивает Намджун. — Не переусердствуй, Чон. Тэхён кивает, Чонгук бормочет тихое «ага», и оба они стоят по разные стороны, в разных местах, в разных секторах, в одно время. И всё равно ощущают что-то общее, что-то ломающее и необъяснимое. Тэхён изящно скользит к середине площадки и прикладывает руку к груди, смотря опечаленным взглядом куда-то вдаль, на трибуны, а Чонгук сидит на льду, держась крепко за спадающий шлем и разглядывает что-то необъяснимое наверху, постепенно успокаиваясь. Они не видят друг друга. Но они чувствуют. До самых кончиков пальцев и обратно. Они заплутали в муторно-ледяной среде. Для друг друга они были ближе, чем могли представить: на льду, при морозной погоде, одиноким дыханием во время снегопада, в душе и сердце, где место лишь только для них. Никто другой не подходит. Чон Чонгук — часть Ким Тэхёна, Ким Тэхён — самая подходящая его половинка. Соревнования дышали прямо в замерший затылок. Тэхён никогда так сильно не нервничал из-за такого, но на кону стоял контракт в Канаде, а к этому он шёл всю свою сознательную жизнь. Лёд пустовал всего несколько часов и это только из-за трёхчасового сна и небольших редких перекусов. Тэхён забывал есть и спать, продолжая катать и катать программу, доводя до идеализма. — Идеализм — самая наиглупейшая выдумка человека, — говорил Юнги, сидя рядом с запыхавшимся Тэхёном и держа термос с кофе в тёплых руках. — Это придумали те, кто боится боли. Тэхён смотрит с непониманием, устало, но прищурено и с ожиданием услышать продолжение. Юнги усмехается. — Медленный способ самоубийства. Вскрывать руки и подвешивать себя довольно болезненно. А так ты умираешь, красиво увядая на глазах. Тренер Мин встаёт, предупреждающе осматривает полуживого фигуриста и жмёт губы от боли в душе. Он определённо не хочет, чтобы идеально всё исполняющий Тэхён так себя уничтожал. — Вот только когда человек себя этим стирает с лица Земли, со стороны не кажется красивым ни на секунду. Подумай над этим. Тэхён отмахивается от тренера сразу и поспешно возвращается на лёд, восстанавливая дыхание. Но в одном Юнги прав точно. Тэхён медленно себя убивает. Программа отработана уже в девятый раз, дыхание сбито, конечности ватные, а тело дрожит из-за помутнения разума. Тэхён не хочет этого чувствовать. Он насильно отторгает всё кипящее внутри и еле доползает на коньках до бортика, собираясь заново включить музыку. В глазах темнеет, сердце стучит бешено и организм кричит о предобморочном состоянии ослабевшего тела, которое цепляется за любую возможность. Тэхён себе запрещает ощущать слабость. Ему не положено. — Хочешь поныть мамочке в юбку? Можешь взять свои босоножки и валить со льда. На большее это и не годится. Впрочем, как и ты. Иди, ной. Голос бывшего тренера звоном бьёт в уши, а перед глазами возникает картина от лица семилетнего Тэхёна. — Не буду, — фигурист подтирает нос, всхлипывая. В глазах хоть и отражается слабость и потеря сил, но он невозмутимый, напористый и кричащий о победе. — Больно прыгать? Запомни, больно бывает только дома. Надевая коньки, ты сливаешься со льдом. Знаешь, что это значит? Маленький Тэхён отрицательно качает головой, сглатывая насильно горькие слёзы. — Что ты и есть лёд. Мысли бешено атакуют голову, внедряя всё возможное, но Тэхён жмурится, подавляет и вновь выходит на лёд с уже апатичным выражением лица. Словно лёд. Тэхён и есть лёд. Музыка начинает играть снова. Худые руки грациозно раскрываются подобно крыльям белого лебедя.

***

Тэхён честно не знал, что он делал на обеде. Юнги насильно заставил его пойти поесть, пригрозив, что не допустит к завтрашним соревнованиям, заперев в подвале отеля. Конечно, тренер Мин этого бы не сделал, но его тон был настолько устрашающий, что Тэхён спустился в ресторан отеля, как шёлковый, без единого возражения. Он боялся лишний раз пить и глотать слюну — каждый грамм был на счету. Вот как всё закончится, Тэхён сам себе обещает, что наестся в местном Макдональдсе до отвала и затем забежит в Старбакс. А сейчас ему приходится довольствоваться свежим салатом без соли и водой. Тэхён вилкой медленно перекатывает овощи в тарелке, распределяет их и думает лишь о том, как бы воткнуть эту несчастную вилку в рядом сидящих и орущих во всё горло о своей вчерашней победе хоккеистов. Вчера был финальный матч, к которому так усердно всё это время Намджун готовил свою команду. И они в действительности одержали победу, после от счастья накидываясь друг на друга. Тэхён видел игру, он следил за ней, волнуясь, за чем его и застал неожиданно вошедший Юнги. — Они не проиграют, — уверенно говорил тренер Мин. — Чонгук, — специально выделяет слово, наблюдая за реакцией Тэхёна. — Им не позволит. Фигурист смущается, словно его застали за чем-то постыдным, и сразу отворачивается, перед этим спрятав на ноутбуке вкладку с матчем другой. Звук продолжал играть. Юнги обречённо вздохнул. — А вы так для тренера Кима принарядились? — не остаётся в долгу Тэхён, успев оценить прикид тренера. Юнги усмехается, закатывая глаза. — Паршивец, — толкает язык за щёки, наблюдая за наглым, но довольным лицом ученика. — Не пойдёшь на вечеринку в честь победы? Тебе не помешало бы развеяться. Тэхён сразу же мрачнеет. Он поджимает искусанные от нервов губы и опускает глаза, боясь раскрыться взглядом. Из-за него он всегда словно голый лежит перед всем миром. — Мне там делать нечего, — коротко и чётко. Как его всегда учили. — Как знаешь, — не церемонится Юнги. Он уже хотел было закрыть дверь номера, но резко остановился, бросив последний взгляд на парня. И Тэхёну на секунду показалось, что там была какая-то надежда. — Он был бы рад тебя видеть. Тэхён вновь не отвечает, показывая всю свою печаль особенно красиво при лунном свете, а дверь за Юнги сразу закрывается, будто он и не ждал и так понятного всем ответа. Так было бы правильно. У Тэхёна у самого через день решается судьба, ему точно сейчас не до вечеринок. Ему точно не до Чон Чонгука. Он так себя успокаивает. Но улыбается искреннее всех в мире, сам того не замечая, когда видит на совместных недавних фото на аккаунте хоккейной команды эту счастливую кроличью улыбку, ради которой стоит жить. Тэхён не ненавидит Чон Чонгука. Он ненавидит лишь себя. — Катаешь завтра? Хриплый голос отрывает Тэхёна от раздумий, и он, прекращая мучать салат вилкой, поднимает удивлённый взгляд на подсевшего. Но удивлением на лице из-за бледной кожи и мешков под глазами и не пахнет. Вместо неё отражаются только усталость и апатия ко всему живому. — Чон, отвянь, — слабо произносит Тэхён, закатывая глаза. — Бля, ты давно в зеркало смотрелся? — Чонгук вскидывает бровь и наклоняется к Тэхёну, от чего тот вздрагивает от неожиданности. — Бледный, как смерть. — Тебя это так волнует? — Вообще плевать, — врёт. И ложь настолько идеально очевидна, что Чонгук выдаёт её сразу, не успев обработать сказанные Тэхёном слова. Но в силу своего переутомления Тэхён даже и не замечает. — Ну так вали тогда, придурок, — шипит фигурист, медленно сходя с ума. Он настолько зол, что в нём скопились все убивающие причины, вызывающие все негативные эмоции одновременно. Сильно влиял и голод, который Тэхён не мог утолить нормально с самого приезда в Канаду. — Иди, ори и танцуй дальше, не еби мозги. Чонгук осекается, но виду не подаёт. Он поэтому и усмехается, чтобы Тэхён себе ничего не надумал. А Тэхёну так всё равно, ему просто хочется исчезнуть прямо сейчас, перестать что-либо чувствовать и раствориться в кристально-чистом канадском воздухе. Чтобы все о нём сейчас забыли. — Окей, — хмыкает Чонгук, поднимаясь с места. Но взгляд Тэхёна за ним вместе не поднимается. — Удачно облажаться на завтрашних соревнованиях, фрик. Звук падающей вилки доносится до Чонгука сразу, но он игнорирует, возвращаясь к своему шумящему столу. Тэхён еле сдерживает огромный поток резко нахлынувших слёз и дрожит всем телом. Наглядный пример того, как выгорание способно одной только фразой превратить злость в тяжелейшую печаль. Но скажи это кто-то другой, Тэхён бы послал. Это сказал Чонгук. Тот самый бесячий Чонгук, из-за которого Тэхён пролил больше всего слёз, не контролируя всю боль. С красными глазами Тэхён провожает Чонгука, чья грудная клетка готова разорваться от ненависти к самому себе. Они боятся друг друга понять.

***

— Ещё раз, — цедит мужчина в красном костюме, душа которого кажется отталкивающей и нагнетающей. Его узкие глаза прищуриваются от возмущения, и маленький мальчик под давлением заставляет себя самого подняться на ноги. — Не могу больше, — с болью в горле хрипит Тэхён, придерживая красной от холода ладонью ушибленное во время падения плечо. — Танцуй. Тэхён чувствует, насколько лезвия на коньках тупые, и катать в них невозможно, особенно программу. Тэхёну всего от силы двенадцать, и он продолжает стоять прямо, не пропуская через себя унижения. Для вида. — Мне нужно поменять коньки, — маленький фигурист делает шаг на льду очень аккуратно, боясь поскользнуться, и шепчет тихо, пока глаза стараются всеми силами не наполниться горючими слезами. Ответа какое-то время не следует. На площадке никого — только тренер, Тэхён и непреодолимый страх неизбежного. Тэхён думает откатить назад, чтобы сойти со льда и поменять коньки, но грозный взгляд пробуждает мурашки, а голос заставляет всхлипнуть от обречённости: — Танцуй. Короткое «танцуй» равно сломанной жизни, изрезанным рукам, обжигающим слезам и пошатанной психике. Тэхён избегает это слово. Ему хочется избегать и лёд. Но от самого себя не убежишь. И Тэхён танцует. Сквозь боль в теле, сквозь сломанные эмоции и бешеный стук сердца. Сквозь контролирующий его всю жизнь страх и кровь из носа. Алые капли так и остались в тот вечер на льду. Никто их не убрал.

***

На соревнованиях Тэхёну никогда не было страшно. Он всегда выходил на лёд с расправленными плечами и гордо вскинутой головой, словно это его последняя в жизни секунда славы. Тэхёна любили и обожали. Им гордились. Ни один человек не сомневался в Тэхёне. Как можно сомневаться в Ким Тэхёне — всемирном любимчике и лучшем корейском фигуристе за последние два года? Страх разочарований преследовал с самых низов и добирался до каждого уголка бешено стучащего сердца. На соревнованиях Тэхёну никогда не было страшно. Сейчас он впивается ногтями в ладони до крови. Юнги тоже был сам не свой, но лишь по той причине, что Тэхён выглядел как-то… по-другому. В нём не было бывалого хладнокровия и рвения побеждать, куда-то исчезли уверенность и власть над льдом. Появился страх и ненависть, от которых тело колотило с самой ночи. Юнги успокаивал, говорил, что им не нужна победа, главное — впечатлить канадских спонсоров, чтобы те предложили контракт, а у Тэхёна есть все шансы на это. Нин всё время молчала, но крепко держала за руку друга, не отпуская до последнего. Порой это успокаивало и вверяло какую-то, но надежду. Всё ухудшилось, когда Тэхён увидел пришедших поддержать хоккеистов. Тренер Ким сразу подошёл к Юнги и вовлёк его в разговор, перед этим подбодрив Тэхёна, а сами игроки команды мило ворковали с фигуристами, всеми силами их поддерживая. Были все, кроме него. И тогда Тэхёна затрясло. Фигурист смотрел в одну точку несколько секунд, смотрел на лёд и старался себя этим успокоить, но сердце сходило с ума, а душа оставляла глубокие и заметные шрамы на истерзанном теле. Ни черта не выходило. Каждое мгновение было сравнимо с адом, где моменты пролетали мимо, а звуки вокруг казались непонятным эхом выдуманных существ ледяной пещеры. «— Удачки, ледяной принц». «— Иди, выступай. Позориться ты имеешь право только передо мной». «— Ты заебашил меня моей же клюшкой, но не заебашишь слепых судей-маразматиков?» «— Давай, не помри там». «— Эти пенсионеры тащатся по смазливым миниатюрным мальчикам. Все баллы у тебя в кармане, ледяной принц». Тэхён клянётся, сейчас он готов продать душу, лишь бы вновь услышать что-то такое от засранца Чона. Он уверен, этот глупый набор слов успокоил бы его сразу, вызвав искреннюю улыбку. Победа точно была бы у него в кармане. Каждое слово имеет смысл. Слова строят судьбы. А они оба свои разрушили. «— Удачно облажаться…» Фраза крутится в голове с самого начала, не прекращая. Сидит там, приелась и давит на психику, заставляя выпускать всё больше и больше слёз отчаяния. Они друг другу перед соревнованиями никогда ничего ужасного не желали, только наоборот. Чонгук пересёк черту, об этом прекрасно зная. И Тэхёна это окончательно доломало. — Я не могу, — Тэхён резко оборачивается, возвращается в сознание, вылетая из выдуманного мира кошмаров, и смотрит на шокированную Нин с дрожащими красными глазами. Она потирает его сухую ладонь, которая обычно была нежнее цветочного лепестка. Запах страха, ощущение неизбежного, исчезнувшее дыхание, потеря контроля над льдом. Над собой. Ким Тэхён. — Чего? — Я не могу выйти на лёд, — зубы стучат непонятно от чего, а голос дрожит сильнее, чем люди на площадке от холода. Каждая частичка тела отрывается медленно сама и развевается на морозном дуновении ветра, превращаясь в лёд. — Я не могу, Нин, — Тэхён не плачет только потому, что не умеет делать это перед кем-то. Глаза слезятся непроизвольно, но слёзы так и не стекают по бледным от ужаса щекам. — Не могу, не могу, не могу. Чужие ладони в руках девушки дрожат и сжимают их крепче, и Нин поддаётся, подходя ближе, словно закрывая собой. «Защищая». — Тише, тише, тише, сладкий, — она осторожно поглаживает тыльной стороной ладони щеку фигуриста и прижимается своим лбом к его. — Не обращай на них внимания. Слушай только мой голос. — Не могу, — скрежет зубов и паническое дыхание. Смертельный страх и убийственное состояние. Ненависть, обида, истерия, непринятие. Чон Чонгук. — Не могу… Без него так и остаётся неозвученным. Сердце говорить не умеет.

***

Трещины на маленьком зеркале и Чонгук, разбросанный между ними. Там он оставил часть не только плоти, но и прогнившей души. Что есть гниль? Омерзительная субстанция, отталкивающая одним своим видом. В ней есть всё, всё между собой перемешанное, что раньше было чем-то обычным или даже очень хорошим. Не уследили, недодали внимания, не уделили должной любви, поэтому она принялась уничтожаться внутренне, возненавидев мир за такое обращение. Каким бы ты прекрасным ни был, но если ты одинок, ты обречён страдать изнутри. Одиночество и сравнимо с гнилью. Тухлые эмоции, еле живое состояние и что-то обязательно серое. Ещё оно пахнет. Пахнет мерзко. Одиночество пахнет мерзко лишь метафорически, однако намного сильнее. Люди это чувствуют подсознательно, сами того не понимая, поэтому и избегают такой тип людей. Если свежеиспечённый хлеб с самым приятным ароматом оставить в закрытой тёмной коробочке на несколько дней, то он сгниёт, заплесневеет. Чонгук сидит в этой коробке уже несколько лет. Сидя в номере в отеле, когда все находятся на соревнованиях, Чонгук сжимает белоснежную подушку и нервно смотрит телевизор, так и не притронувшись к еде. Не до неё. Психическое состояние на пределе, чувствуется медленно приближающийся нервный срыв, но Чонгук умело его сдерживает, выглядя со стороны совершенно непоколебимо. По телевизору транслируют Гран-при, и это то, что так отчаянно вытягивало из хоккеиста хоть какие-то эмоции. С виду они негативные, только вот внутри самые трепетные и тёплые, дарующие надежду. Чонгук не посмел появиться у Тэхёна на глазах. То ли испугался, то ли решил всё не портить — неясно. Ясно лишь, что думал только о нём, о своём снежном мальчике, которого так хотелось защитить от всех раздражителей за пределами, принимать все удары на себя и, медленно поглаживая ледяную щёку грациозного фигуриста, шептать успокаивающие речи о любви и гармонии. Его кудряшки так и не изменились, Чонгук восхищается ими до сих пор. Глаза стали ярче и выразительнее, появилось больше места для маленькой внутренней галактики. Губы же были немного покусаны, но особенно притягательны, отдавая отблеском тинта со вкусом старой кока-колы. Чонгук мечтал их попробовать. Осторожно и нежно, боясь навредить изящной кукле из хрусталя, для которого каждое движение могло стать последним. Но Тэхёна никогда не ранили касания — всегда ранили слова. Когда Чонгук видит его через экран, тихого и бледного, он взвывает внутри от собственной несправедливости. Это один из немногих моментов, когда Чонгуку нужно быть с ним рядом, как бы сильно они друг друга ни ненавидели. Хватает пары кадров, чтобы понять, что что-то не так. Тэхён другой. — Пожалуйста, — шепчет Чонгук, когда фигурист в непривычном для себя стиле выходит на лёд. — Будь сильным. Его объявляют. Ким Тэхён. Южная Корея. Тема: Любовь. Decalcomania — Jungkook Чонгук застывает в неудобном положении, о котором он сейчас не думает. Ему казалось, что темой Тэхёна в этот раз было что-то другое. Точно не любовь, не может быть. Тэхён никогда эту тему не брал. Но сердце разбивается вдребезги, когда Чонгук слышит музыку. Он знает, что Тэхён сам выбирал её. Становится очень больно. Неотразимый даже через экран — он нереален, Чонгук не верит. Он придуманный, созданный самым богатым и нетипичным воображением гения-ценителя, знающего толк в искусстве. Тэхёна нельзя описать иначе: он живое воплощение души Вазари, дивный и неповторимый. Печальная статуя из ангельских слёз. Тэхёну не место на земле, тут его ранят. А цветочек, подобный ему, должен быть сохранён во благо спасения человечества. Тэхёном Бог извинился за всё самое катастрофическое. Тэхён — плод несуществующих идеалов. Но сейчас он начинает свою произвольную программу со слезами на глазах. Маленькие алмазы, что дороже настоящих в сотни, тысячи, миллиарды раз — им нет цены. Проезжается по искрящемуся льду — словно создан только для него одного. Подчинение снаружи льда, разжигание внутри пламени: чувство особой потерянности и непонимания всей грязи мира. На льду мир другой, не тот, который все привыкли видеть. Он особенный и тихий, свой, спокойный, где нет места для катастрофы. Холодное дуновение лёгкого ветерка пробегается по медовой коже и дарит немного жизни. Тэхёну её точно не хватает. Нужно совсем чуть-чуть для идеального баланса. Он прыгает с головой в музыку. Напоминая о боли, о сломанном сердце и убийственной фразе, что стала той самой «упавшей ложкой», Тэхён сдерживает слёзы и танцует. Танцует так, будто острые копья вонзены в его пострадавшее до тело, и он, стараясь обойти боль, не показать её, очаровывает людей. Задерживая дыхание, Тэхён в ритм песне совершает первый прыжок-комбинацию, приземляясь не на лёд, а сразу в восхищённые крики толпы. Чонгук смотрит с замиранием сердца. Его сердце вдалеке кричит громче, чем народ вблизи. Тэхён это отчётливо слышит. — Он ревёт, что ли..? — Сокджин подходит к тренеру Мину, не веря своим глазам. — Плачет, — поправляет Намджун, медленно массируя плечи напряжённого Юнги. — Профессионал. Но Юнги, кусая локти, вырывая волосы и трясясь всем телом, читает Ким Тэхёна на языке тела. — Полностью чувствует программу. — Любовь, — шепчет Юнги. — Он чувствует любовь. Дожидавшись припева, неожиданно для всех Тэхён делает три четверных прыжка двух разных типов и приземляется обратно на одну ногу, грациозно скользя вперёд. Чонгук вздрагивает от бурных эмоций и хватается за подушку крепче. Гордость так и бьёт в грудь, громко напоминая о своем существовании. Чонгук много раз видел выступления Тэхёна, его молчаливые тренировки, но он впервые видел его эмоции. Его изящное тело, отражающее всю суть души, аккуратные изгибы и движения, кричащие о внутреннем поражении и внешней победе. Его сердце, душа и тело, не являющиеся частью Тэхёна. С какой лёгкостью он скользил по льду, с такой же лёгкостью и выполнил четверной сальхов, не дрогнув мускулом на лице, пока все вокруг взревели от гордости. Молчал только Чонгук. И Тэхён это тоже слышал. Тело слушается непроизвольно — им управляет музыка. Такая грустная, спокойная. Даже на фоне чужих криков и возни слышится только она, этот чарующий голос, напоминающий об ужасном. Что творится внутри Ким Тэхёна? Чёрт его знает. Настолько он автоматическая и выдрессированная кукла, что люди не сомневаются в его идеальности и непоколебимости. По телевизору Чонгук видит, как фигурист полностью доверяет себя льду и, не оборачиваясь назад, делает тройной риттбергер, чётко следуя поставленной программе. Тройной флип, тройной аксель — комбинация тройного акселя, одинарного риттбергера и тройного сальхова — что-то не так. Чонгук задумывается о начале всего. Он приближается к телевизору ближе, глаза из-за такого обильно слезятся — плевать. Что-то не так. Зрачки Чонгука бегают из стороны в сторону, пропуская мимо ушей слова комментаторов. Он следит за каждым движением Тэхёна — он смотрит на его лицо. Почему никто не видит? Почему никто не замечает? Все восхищаются лишь телом, идеально выполненной программой и внешним видом грациозного Тэхёна, выполняющего уже с трудом комбинацию тройного лутца и тройного тулупа. Сердца обоих — и хоккеиста, и фигуриста — мечутся, разрывают грудную клетку безжалостно, друг друга чувствуя. Люди всё ещё продолжают кричать, судьи — довольно улыбаться, комментаторы, как то ни странно, комментировать. Человек сходит с ума по оболочке, запрещая себе видеть изнанку. Треща по швам, Тэхён переходит к дорожке шагов, и по щекам его текут «дорожки» слёз. «— Так проникся! Так катает! Так идеален!», — кричат с трибун. «— Удачно облажаться», — вопит ледяное сердце. Программа рассчитана до секунды, составлено всё рационально, но почему-то Тэхён не переходит к финалу, он продолжает танцевать. Так кажется народу, это и является причиной их возгласов, а на деле Тэхёна трясёт, и в голове на повторе играет одна единственная фраза: «Удачно облажаться». Говорят, лучшая месть — огромный успех. Тогда почему, стоя на высоте, Ким Тэхён мечтает разбиться? Дело не в глупой фразе, нет. Тэхён такое слышал постоянно и всегда. Дело в Чонгуке и глазах, с которыми он это говорил. Они оба надели на шеи друг друга петли и никак не хотели отпускать. Смерть от рук любимого — что трагичнее бывает? Молчащая о правде душа. Кульминационный момент, завершающий всё, наступает, и Тэхён давно знает его исход. Зал затих, Чонгук по ту сторону затаил дыхание, а маленький фигурист отдался судьбе. Выполнение финального четверного флипа. Идеальность губит людей, их идеализирование стирает истинную личность. Душа так и молчит с воплями сказать всю правду. Настоящей правдой является тронувшая душу программа. Это не просто номер фигурного катания — это целая жизнь маленького фигуриста, которой он пытается до некоторых докричаться. Слёзы леденеют, душа застывает, сердце останавливается. Ким Тэхён падает.

***

— Тэхён! — шипит Намджун от досады, когда прямо перед его глазами маленький снежный принц осекается и с огромной болью падает на лёд. Только пока неизвестно, какого рода эта боль — внешняя, заставляющая кричать, или внутренняя, не знающая пощады? Хуже лишь то, что Тэхён не поднимается. Он продолжает лежать на спине и не двигаться, широко открывая рот, чтобы сделать «вдох». Не получается. Конечности застыли, боль дошла до точки кипения, а Ким Тэхён — самая прекрасная жертва безжалостной судьбы. — Почему он не встаёт? Что происходит? — доносится ото всех. Тэхён их не слышит. Он слышит лишь свою внутреннюю истерику и приглушающую ненависть, что отрывает от плоти каждую часть с особым нездоровым удовольствием. Слёзы — лучшее исцеление. А Тэхён плакать не умеет. Чонгук врывается в больницу с бешеной скоростью, чуть не сбивая проходящих мимо людей. Он извиняется несколько тысяч раз, осматривается с потерянным взглядом и мечется вокруг, не находя себе места. Это, кстати, настоящий Чон Чонгук. Чувствительный, вечно за всех и всё переживающий. Жизнь — именно та вещь, которую обмануть — сродни недосягаемому. Можно играть любую придуманную в голове роль, хорошо отрепетированную, но рано или поздно воссоздастся момент, когда настоящую сущность невозможно будет сдержать внутри. Чонгук так осёкся. Но ошибка ли это? — Ким Тэхён, — Чонгук на одном вздохе выплёвывает имя, пытаясь отдышаться у стойки регистрации. Сердце колотится словно бешеное. Девушка сохраняет профессионализм и спокойно кивает, что-то печатая на компьютере. — Извините, — произносит на английском, и Чонгук щурится. — К Мистеру Киму сейчас нельзя. Чонгук пытается разобрать сказанные слова, переваривает новые и вспоминает. — У него… — нервно дёргает руками, заикаясь. — У него там операция, или что с ним там? Девушка понимает ломанный английский хоккеиста и улыбается с сожалением. — Операции не было и не будет. Тренер просил его не беспокоить. Только близким, — медсестра специально подобрала не особо сложные слова, чтобы Чонгук не свихнулся прямо тут ещё и от путаницы. — Что..? — хоккеист обречённо смотрит на девушку, пытаясь как-то найти в ней спасение или хотя бы ответ. — Я близкий, — запинается. — Кем вы приходитесь..? — Парень, — не даёт закончить Чонгук, сжимая от нервов кулаки и губы в придачу. — Я его парень, — врёт чистейшей ложью. — Извините, но я не могу вас пропустить. — Пожалуйста. Пожалуйста, я очень вас прошу, — у Чонгука тысяча мыслей, ноющая душа и еле сдерживаемые слёзы, но он ничего из этого не может сказать. Ни черта. — Я так его люблю, пожалуйста, я хочу увидеть его. Наверное, это единственное, что Чонгук сказал без запинки, даже на своём ужасном английском. Всемирный язык — это язык сердца. И сейчас оно говорило за него. Девушка грустно улыбается, сдаваясь. — Третий этаж, двести тринадцатая палата. Чонгук словно просыпается, подскакивая. Он отлетает от стойки с лучезарной и вселяющей надежду улыбкой. — Спасибо! — кричит он возбуждённо, скача спиной вперёд, срываясь на бег. — Спасибо вам! Одобрительного кивка от медсестры Чонгук не дожидается. Он с горящими глазами, поправляя капюшон толстовки, летит к лестнице на третий этаж и скользит обувью по блестящему полу. Видя, как ослабевшее тело поднимают со льда, Чонгук колотится сам, не до конца понимая происходящего. Лица Тэхёна не видно, как бы отчаянно Чонгук ни старался сквозь экран его разглядеть, комментаторы несут несуразный бред, следом показывают напуганные лица болельщиков, их потухший в глазах энтузиазм. Всеми любимый корейский фигурист потерпел «первое» за всю карьеру поражение. Но Тэхён клянётся — он принял исход игры, стоило ступить на лёд. Прямой эфир оборвали, переключаясь на рекламу, и Чонгук, не медля, схватил телефон, чтобы узнать в точности всё о произошедшем. Он не понимает, почему дрожит, почему продолжает волноваться за мальчика, который всем сердцем всегда бесил и вызвал только ненависть. Чонгук себя понять не может. И никогда, наверное, не поймёт. Все участники хоккейной команды дружно игнорируют его сообщения, Намджун не берёт трубку — Чонгук на грани. Он громко ругается и кидает телефон на кровать, зарывшись в тёмные волосы по самые корни. Сжимает, дёргает, тянет. По правде говоря, Чонгук действительно ненавидит себя. За слова, за действия, за отношение. Он не хочет давать какие-то объяснения своим действиям сейчас, ему только интересно происходящее в голове Ким Тэхёна. Какие хаос и беспомощность там царят. Тэхён априори мальчик тревожный, и Чонгук это знает как никто другой, но продолжает вести себя по-свински рядом с маленьким снежным принцем, чьё сердце способно растопить любой лёд. Даже если Тэхён кажется высокомерным и холодным — он играет. Играет ту же роль, что и Чонгук. Они оба — два худших актёра самого паршивого театра Сеула, о котором никто не знает, а при виде плюют на порог, не стесняясь. Чонгук скорее ненавидит себя за то, что не может сказать правду о симпатии к своему полу, а Тэхён — главный катализатор. Однако сейчас, когда происходящее заходит за все границы, и маленький фигурист ломается пополам — Чонгук перемещает все свои комплексы и страхи в чёрную дыру, кидает их туда с разбегу. Не боится за себя. Боится за своего ледяного принца. Чонгук не медлит. Чонгуку страшно. Не за себя — за Тэхёна. На экране мобильника высвечивается надпись «машина приедет в течение минуты». Чонгук облегчённо не выдыхает. Это любовь — Skryptonite — Привет. Олдос Хаксли как-то сказал: «Не желающие зла точно так же причиняют боль, как и желающие», — и оказался абсолютно прав. Чонгук никогда в жизни искренне не хотел наносить вред Тэхёну, но делал в триста тринадцать раз больнее. Они считали. Извиниться мало, это даже не доля капли в мрачном океане, — это ничто. Пустышка. Видно, что парень, до этого глубоко дышавший, столбенеет и продолжает смотреть в огромное окно наверняка пустым взглядом. Пульс учащается у обоих, дыхание перекрывает, и в больнице, как назло, всё затихает. Там только птицы за окном о чём-то между собой перешёптываются, боясь перекричать потерянные в небытие сердца. Чонгук делает шаг. Второй, третий, четвёртый… тринадцатый. Он стоит на холодной плитке, в холодной палате с холодным мальчиком. Тот так и не двигается, лёжа боком на кровати, но глаза далеко не пустые, нет. Шокированные, удивлённые, может, где-то злые и с отвращением — чёрт его знает. Чонгук любит их любыми. — Можно? — кивает на стул рядом, где кто-то определённо недавно сидел. Тэхён не отвечает. Только немного привстаёт, стараясь никак не задеть ушиб, и смотрит с недоверием, некой осторожностью и омерзением. Прежде, чем сесть, Чонгук кладёт маленький бумажный пакетик на стол рядом с окном и улыбается очень неловко, поджимая губы. — Ты говорил, они тебе нравятся, — Тэхён не отвечает, а Чонгук, в кои-то веки, садится на мягкий стул, пододвигаясь. Недоверие часто идёт в ногу с безразличием, только пути у них разные. Тэхён умудрился пробежаться сразу по двум. — До сих пор отдаёшь предпочтение тишине? — Ты её нарушаешь. Голос Тэхёна хриплый, словно он только и делал, что плакал навзрыд, уткнувшись в подушку. Оно и видно — глаза красные. Кровь на льду. Чонгук понимающе кивает, но ближе не пододвигается. Хотя хотелось. Он с опущенной головой трёт пальцы друг о друга и усердно перебирает в голове подходящие слова, чтобы не ранить сильнее. Сейчас Тэхён уязвимее маленького мальчика, которого несправедливо наказывают. И у обоих в голове один вопрос: зачем пришёл? Но ответы разные. Совсем. «— Сделать больнее». «— Излечить». Действительно, а зачем Чон Чонгук, мальчик, вечно изводящий ранимого фигуриста, здесь? В чём причина? Каков порядок мыслей? Что им движет? Ответ всегда один и тот же. Чувства. Чувства — обычное слово. Два слога, пять согласных, миллиард ошибок. Чон Чонгук совершил наихудшую — миллиард первую. Люди не руководствуются зовом мозга, когда они под влиянием чувств. Ими всегда и везде движет сердце — направляет, помогает, убивает. Это самая непредсказуемая вещь во вселенной и исхода лишь только два. По иронии этой глупой судьбы Чонгук и Тэхён на перепутье, на самой границе, на кончике. Поэтому сейчас Чонгук и сидит перед Тэхёном совсем раздавленный, но искренне напуганный. Потому что влюблённый. Сколько бы ни прошло времени, сколько бы связей ни было — сердце Чонгука всегда искало утешение только в одном Тэхёне. Хватало мысли о нём. Но сейчас Чонгук нуждается в большем. В Тэхёне. В человеке, которого он не заслуживает, даже если спасёт Галактику, пожертвовав собой. — Я испугался, — говорит честно хоккеист, собравшись. Но убитого взгляда не поднимает, боясь столкнуться с разочарованным. — За тебя, Тэхён. Я правда безумно испугался. Когда ты вышел на лёд, я увидел твои глаза. Прозвучит тупо, но я услышал тебя, хотя ты был в километрах от меня, совсем далеко. Если честно, то я слышу тебя, даже когда ты молчишь, — усмехается, правда, горько. Это ранит. Обоих. — Я не знаю, что случилось, но ты будто плакал всем своим телом. Что-то рассказывал, о чём-то кричал. И я искренне не мог понять, почему люди того не видели, Тэхён? Почему это видел только я? — замолкает. Поднимает голову. Видит дрожащие зрачки напротив. И плачет сам, пытаясь это спрятать. — А потом я понял. Я столько раз причинял тебе боль, что теперь могу видеть только её. Тэхён не говорит ничего. Он продолжает лежать и молчать, а на деле ему хочется встать и в сумасшедшей истерике начать лупить Чонгука по груди, крича о всей своей боли, о ненависти, отвращении и любви. О ненормальной, нездоровой любви, которой они сами к друг другу себя привязали, не боясь последствий. Наверное, это единственное, чего они не боялись. — Я просто сдался. Сдался своему сердцу, Тэхён, — Чонгук смелеет и тянется своей рукой к нежной Тэхёновой, взглядом прося разрешения. Тэхён не разрешает, но и не запрещает. Поэтому большая холодная рука берёт в свою дрожащую и тёплую, сжимая крепко. Снова страх. Страх отпустить и совершить очередную ошибку. — Я не хотел этого принимать и только из-за своего эгоизма делал тебе больно каждый блядский раз. Пока ты, маленький ледяной принц, нуждался в тепле и защите, я продолжал разрушать самое прекрасное творение Вселенной. Ты не простишь меня, я знаю. Потому что ты же давно простил, Тэхён. Но есть кое-что хуже, — Чонгук прикусывает и так уже покусанные губы. — Разочарование. Нет ничего ужаснее. Честно? Я бы выбрал твою ненависть ко мне, Тэхён, чем твоё разочарование. Это не убивает меня. Мёртвые не чувствуют ничего. А я чувствую. В палате тихо, в душе сумбурно, в сердце одни вопли. Тэхён готов бросить свою гордость, забыть о каждой ошибке, зашить каждую рану, заклеить все шрамы, а Чонгук — целовать их до потери пульса. Он обещает: пульс будет вечен. Рядом с Тэхёном вечно всё. Тёплая рука медового оттенка расслаблена в чужой бледной. Хочется сжать. Единственное, за что есть желание зацепиться мёртвой хваткой. Иногда Тэхёну казалось, что объятия Чонгука смогут спасти от всего в мире. На свете. Во вселенной. А ещё Тэхён знает — они его убьют. — Чонгук, — шепчет Тэхён. Он не плачет. Глаза сухие, пока Чонгуковы наполнены слезами. Самыми горькими, фигурист уверен. Чонгук не ожидает услышать слова о великой и вечной любви, не ожидает услышать что-то тёплое и нежное. Но одно «Чонгук» от Тэхёна, и он готов положить весь мир к худощавым ногам маленького ледяного принца. Чонгук просто хочет услышать одно — всё будет хорошо. И Чонгук прекрасно знает, что он этого не заслуживает. Тэхён аккуратно достаёт свою ладонь из чужой и кладёт на сердце. Защищает. Боится. Боится, что Чонгук может услышать болезненный вопль его разбитого сердца. Тэхён выдыхает и, смотря безжизненными глазами в дрожащие зрачки Чонгука, хрипло и болезненно шепчет: — Уходи.