декалькомания

«Пожалуйста, не делай мне больно», — что на самом деле означало: «Ты можешь причинить мне любую боль, какую захочешь». Андрэ Асиман. Назови меня своим именем.

      Действия людей, переполненные негативом, скрывают череду травм внутри, где царствует одна неразбериха. Сколько раз за день обычный человек задаёт себе вполне простой вопрос — «кто я»? Никто. Ответ всегда «никто». Кто я среди друзей? Никто. Кто я на собственной должности? Никто. Кто я в этом мире? «Никто». Большинство составляющего людскую душу идёт из детства. Обиды на мелочи, сугубое мнение, нетипичное поведение. Абсолютно всё что угодно. И это «всё что угодно» всегда проявляется по-разному. Ситуаций множество, память на мелочи никакая, а жизнь иногда слишком широкая. Плохо ли это? С какой стороны взглянуть. Каждый всё равно будет считать своё слово самым верным и точным, и это же их и погубит самой страшной смертью. Но есть одна маленькая вещь, которая в течение времени достигла огромнейшего влияния, хоть осталась совсем-совсем маленькой. Любовь — вещь ранящая и лечащая. Неизвестно и никогда не будет, что она делает сильнее. И всё равно все любят любовь до дрожащих конечностей. Этому хоккеисту всего четырнадцать лет. Странно, но многие уверяют — это возраст самой искренней любви в жизни любого. Если же склизко-приятное чувство умудрилось незаметно перед вами пробежать, то вы слепы. С возрастом осознание придёт само. Может быть, когда вы будете разговаривать с кем-то близким или читать что-то глубокое. Может, когда перед вами пронесётся машина, и вся жизнь мимолётно проскочит перед глазами, а, может, когда вы будете заправлять утром кровать. Любовь знает своё время. Не зря связь между ними особенная, тоньше любой нити, но крепче любой стали. Кто-то понимает любовь слишком рано, кто-то поздно, а кто-то — Чон Чонгук. Всё тот же четырнадцатилетний мальчик, несущийся по коридору со шлемом на голове и в чуть великоватой ему форме. Чонгук всегда был хилым и худеньким, в чём его многие упрекали. До поры до времени. Щёки горят от волнения и возбуждения, поэтому Чонгук залетает в общую раздевалку хоккеистов слишком резко, пугая людей вокруг. — Господи, пацан, — фыркает один из старших, отскакивая, пока маленький неловкий хоккеист пробирается через лавки, перешагивает разбросанные вещи и старается никого не задеть. — Простите, — бормочет себе под нос, снимая давящий шлем. — Простите, пожалуйста. В четырнадцать с лишним глаза Чонгука были живыми. Такие большие на фоне худого лица, по-детски наивные и пугливые. Зрачки всегда дрожали, особенно сильно от возбуждения или волнения. Сейчас в маленьком Чонгуке было всё: от и до. Никто и не знает, что пошло не так. Букет алых маков. Холодных и красивых, светящихся издали, требующих внимания. Они столь одиноки в углу шумной спортивной раздевалки, а на них очарованно смотрит только маленький мальчик с дрожащими от восхищения тёмными зрачками. Чонгук ожидает лучшего. Чонгук ещё не знает о сломанных судьбах. Тихими шагами, очарованными глазами, взбудораженным телом — Чонгук подходит к оставленному утром букету. Он не пышный, очень скромный и маленький, но честным трудом заработанный. После каждой тренировки, целую неделю, Чонгук помогал господину Ли в магазине, таская всё, что можно, натирая полы до блеска и раскладывая один и тот же товар по несколько раз. Идеализм — самая наиглупейшая выдумка человека. Чонгук несётся за ним сквозь осколки разбитого стекла боли. Осторожно касаясь нежного букета, маленький хоккеист достает его из вазы и прижимает к груди. Защищает. Как и будущего владельца. Глаза горят всё также ярко. Вечного огня не существует. — Готовишься к свиданию, мелкий? — доносится сзади, и Чонгук с ослепляющей улыбкой оборачивается на старших игроков, которым всегда подражал, которых ставил в пример и которыми гордился. Чон Чонгук — мальчик со светлой душой и живым взглядом. Чон Чонгук. Парень с безумием в сердце и обессиленными глазами. Время и любовь в ладах только тогда, когда она взаимна. И красива. Сейчас жизнь решает поиграть, ей скучно, а судьба как раз так удобно под руку подвернулась. Чонгук с неловкой улыбкой на смущённом лице кивает и обращает на себя внимание всех находящихся в раздевалке хоккеистов. Он мечтает быть на них похожим — сильным, выносливым и идеальным. Чонгук не умеет проигрывать и всегда идёт к своей цели, во что бы то ни стало. Даже с цветами — согласитесь, для парня, который один из самых авторитетных личностей в команде, весьма странно натирать грязный пол сухой желтой тряпкой, лишь бы получить заветные деньги на заветные цветы для заветного человека. Никто и в помине не догадывался о послетренировочной деятельности хоккеиста, а Чонгук каждую секунду своего нахождения в магазине молился, чтобы никто из его знакомых не зашёл. Он подвержен осуждению и критике, он воспитан в суровой среде при суровом обществе, и он совсем себя боится. Кто он, что он, где он. Чонгук себя не понимает и за это ненавидит. Чонгук, на самом-то деле, не идеален. Он замечает маленькие детали жизни и даёт им странные названия, храня в сердце каждую. Они атмосферные и тёплые, по-особенному важные, будто Чонгук видит мир, по которому ходит, через совсем другие глаза. Но мир видят не глаза, мир видит душа. Феномен Притворной уверенности — так Чонгук назвал линию всей своей боли, которой он подчёркивает строчки недавно начавшейся жизни. Во втором классе он понял, что если не будешь выделяться, то ты не нужен никому. Не из тех людей, кто любит выделяться? Заставь себя. Заставляй каждый грёбаный день, и уже подсознательно ты будешь вести себя как чёртов клоун разрушенного до руин цирка, где допустимо лишь одно слово — печаль. Чонгук приклеил маску иной личности на время, а сейчас её даже с кожей сорвать невозможно. Она впиталась до глубин, не щадя невинного ребёнка. Феномен притворной уверенности — в самом деле, Чонгук себя ненавидит. Он не чувствует гордости за авторитет в команде, ему мерзко от самого себя, стоит открыть рот. Каждая мысль сжирает заживо, а тело просто ослабевшая оболочка, давно разбитого человека. Чонгук не такой, правда, он совсем не такой. Он спокойный и чуткий, он очень добрый и заботливый, он ненавидит грубость, и его тошнит от собственных же шуток. Чонгуку не нравится всё время собираться с парнями, он предпочитает сидеть на улице в одиночестве и предполагать, какие легенды о звёздах раньше слагал народ. О чём они думали? Как гадали? Что искали? Сейчас Чонгук ищет себя. Казалось бы, в течение всей жизни ищешь способ что-то узнать, а оно всегда оказывается перед самым носом. Люди слепы. Вероятность их озарения — нулевая. Нельзя вернуть зрение тому, кто родился незрячим изначально. — Да, — на лице расцветает детская, искренне добрая улыбка, и сердце не прекращает дрожать от наплыва ярких эмоций. — Мне нужно идти, он меня ждёт! Иногда кажется, что мир поступил чертовски несправедливо, обделив тех, кто этого заслуживает, даром предвидения. Мир — самая мерзкая, жестокая штука. У вас когда-то было ощущение отсутствия дыхания, хотя вы дышали? Мои соболезнования — это мир. Балаган в раздевалке стихает и многие хоккеисты, услышав мальчика, кидают друг другу странного рода взгляды. Гису, парень, изначально Чонгуку улыбавшийся, эту самую улыбку опускает, нахмурив брови. Когда все стали между собой перешёптываться, разговоры окончательно стихли. Слухи дошли до самого конца раздевалки. Внутри Чонгука что-то кольнуло. Он не был глупым ребёнком, он всегда понимал людей, читал их и схватывал на лету. И даже сейчас шестое чувство вопит, бросая яркий красный цвет в глаза — беги. From the Inside — Piano Project. — Он? — переспрашивает Гису с неким давлением в голосе. — Он че, педик? — выкрикивает один из парней, но Гису бросает на него озлобленный взгляд, означающий заткнуться. Глянул на одного — замолкли все. А старший хоккеист вернулся к испуганному Чонгуку, чьи оленьи глаза не понимали происходящего, поэтому и бегали из стороны в сторону, пока руки крепко прижимали к сердцу цветы. — Мелкий, ты оговорился? Чонгук не понимает. Где он должен был оговориться? Почему их что-то смутило в его словах? И, являясь честным ребёнком, как учила тётя, Чонгук отрицательно мотает головой. — Это цветы для Тэхёна, — грудь разрывает невыносимая тревога, от которой Чонгук отчаянно бежит. Но бежит он от неверного. — Хочу признаться ему и… Слова резко обрываются, и речь срывается на короткий визг, когда Чонгука припечатывают к железным кабинкам. Маки всё-таки упали. — Цветочки? Собрал ему цветочки, да? — Хён, — голос ломается, глаза сильнее пугаются. — Хён, ты чего? Отпусти, хён, — Чонгук цепляется за мощную руку Гису своими двумя, но его одергивают сразу и за волосы, утягивая вниз. — Хён, мне больно! — ребёнок из последних сил хлопает двумя руками по всему, куда попадает, ведь движения напрочь ограничены. Их перекрыли, как и кислород. — Охереть, покажи этому мелкому педику, Гису! Перед Чонгуком раздаётся мерзкий хохот сразу нескольких, но он не видит и не слышит. В ушах трещит от резкого удара головой об железную дверцу шкафчика. Обида внутри сильнее внешней боли. В голове звенит от удара, глаза прикрываются сами, а юношеское тело совсем ослабло, что неудивительно, смотря на худощавого Чонгука. Злость. Двоякая эмоция, не правда ли? Что оно есть и как проявляется. В людях злость живёт по-разному. Это как жить в разрушенном холодном доме на окраине заброшенного города. Человек не сможет, он постоянно будет искать возможность вырваться из любой щели, лишь бы выйти из давящего места. А есть солнечная квартирка, практически в центре и без лишнего шума. Всё чисто, везде уют и тепло. В таком месте человек спокоен и умиротворен. Так и со злостью. Всё зависит от оболочки. Но любой дом можно изменить до неузнаваемости. Вот только тут главнейшую роль способна сыграть даже малейшая деталька. Злости в Чонгуке не было, она кипела в парнях, что беспощадно его избивали, заставляя задыхаться в собственных немых криках. Его и так слабое тело теряло последние силы. На душе было паршиво. Удар в живот ногой — болезненный вздох без крика. Отдёргивание за волосы и очередная встреча лица со шкафчиком — глотание горючих слёз. Надменный смех и чужое удовольствие — рождение злости. Удивительно. Жизнь так любит резкие повороты в бездну. Как быстро те, кто тебе мил, оказываются той самой страшной тенью, от которой убегал годами. И будешь убегать. — Ты пошутил? — шипит Гису, оттягивая Чонгука за волосы от шкафчика. — Хён… Удар. Прямо носом об тяжелую поверхность. Но Чонгук этой боли не чувствует, ведь её полностью перекрывает душевная. Так быстро образовалась. И вновь — удивительно. — Я спрашиваю, — Гису не прекращает шипеть сквозь зубы, но в этот раз он приближается к разбитому лицу Чонгука и продолжает яростно дышать. — Ты пошутил? Если да, то хуёвая шутка, грязный ты ублюдок, — волосы мальчишки сильнее сжимаются в кулаке, а у этого мальчишки и сил нет, чтобы вскрикнуть или издать жалобный стон. — Хён, прошу… Речь вновь обрывается звонким и более сильным ударом об шкафчик. В глазах успевает блеснуть лишь увядающая цветочная душа маков на лавке. — Твой фигурист ещё перепрыгает столько членов, не беспокойся. Без внимания он не останется. Такова натура педиков. Скажи, ты педик?! Чонгук больше не произносит жалостливое: «Хён». Он вообще больше ничего не произносит. Смирение хуже бездействия. При бездействии ты ещё не склонил позорно голову. Его продолжают бить, продолжают издеваться, непонятно зачем. Ребёнка, которому недавно исполнилось четырнадцать, таскают за волосы амбалы по пропитанной самыми мерзкими запахами раздевалке. И самый мерзкий из них — Чонгуков. Потому что смердит его душа. Сам Чонгук начинает чувствовать запах не сразу, осознавая. От него несло всегда — от его мерзкой души. Он не может любить. Не должен. Каждая гематома теперь уже шрам навсегда, постепенно невидимый. То, что находится под кожей там уже навсегда, под слоем омерзительного явления и мерзкой оболочки, что пропитана грязной кровью. Чонгуку от себя блевать хочется. Хочется склониться над унитазом и вывернуть себя наизнанку, чтобы достать изнутри эту мелкую вещь, которая так мешает жить. Эту любовь. Чонгук неправильный, Чонгук должен себя исправить, обязан вытащить всё омерзительное, любой ценой. Даже ценой чужих чувств. — Гису, прекрати, — окликает его один из сокомандников. — Помрёт ведь пацан. Он и так на соплях держится. — Таким, как он, только помирать и надо. Массово. Чонгук мысленно соглашается с голосом из толпы. Сил кивнуть нет, тело будто жить совсем не хочет, сердце больше всех. Чонгуку кажется, оно замерло. Так было бы лучше для всех. Порой ненависть лучше, чем безразличие. Сейчас Чонгуку так не кажется. Он, четырнадцатилетний мальчик, искренне не понимает откуда берётся ненависть. Где-то есть её истоки, откуда-то она появляется. Наверняка это место чёрствое и гнилое, там мало кислорода, и кажется, люди лишаются души, как только ступают на эту землю. — Оставь его. — Мелкий педик. Татуировки бьют и на сердце. У Чонгука оно полностью забито. Хоккеист швыряет подростка на пол, намеренно пнув в живот, от чего тот болезненно откашлялся и сразу уронил голову на пол от бессилия. Сил нет ни в теле, ни в душе. Чонгук мечтает быть мёртвым. Мёртвые не чувствуют. Особенно душевной, пожирающей боли. Чонгук неправильный. Отвратительный, ужасный, мерзкий и гадкий. Столько негативных синонимов и все о нём и только о нём. Не о Тэхёне. Тэхён прекрасный. Тэхён невероятный, искренний, тёплый, завораживающий, чудесный… внеземной. Правильный. Его образ рождается перед глазами, а сердце греет и пытается как-то починить. Чонгук незаметно улыбается. Слабо, грустно, но улыбается. Каждая его улыбка посвящена Тэхёну. Такому волшебному и невинному. Чонгук больше всего на свете не хочет, чтобы всё это как-то коснулось его драгоценного мальчика. Сам он выдержит. Ради Тэхёна Чонгук выдержит всё. А вот Тэхён слишком ранимый. Слишком идеальный, чтобы его всё это как-то трогало. Чонгук не допустит. Чонгук защитит. — Гису, — на тяжёлый хрип ребёнка оборачиваются все, смотря на него сидящего и разбитого каждой частичкой будто не своего тела. — Пожалуйста, только не трогайте его. Гису пожимает плечами, Чонгук смотрит жалостливо. В убитом взгляде читается капля надежды, умоляющая о последнем, самом маленьком. — Да нам побоку на твоего нафуфыренного, его и так тренер ебёт по полной. Хоккеисты взрываются от поистине идиотского каламбура и начинают похлопывать друг друга по плечу, один за другим выходя из раздевалки. Чонгук даже не улыбается. Чонгук даже уже не хочет умереть. Он просто хочет исчезнуть. Встать на ноги получается только через некоторое время. Некогда белый пол давно уже не отдаёт этим нежным цветом. Он смешался с грязью. Непонятно только: имеется в виду кровь или сам Чонгук? Ноги еле держат. Слабые, убитые, неспособные к существованию. Идеальное описание разбитого человека, который, сдерживая всё внутри, поднимает эти чёртовы маки. Злость постепенно начинает загораться и пылает, пылает, пылает… Потушить её невозможно, пока сам Чонгук не сожжёт себе руки дотла. У злости нет причины, пока в тебе она есть. Хоккеист сплёвывает густую кровь прямо на пол и проходит мимо зеркала, даже не взглянув. Омерзительно. Another Love — Tom Odell Тэхён. Тэхён, Тэхён, Тэхён, Тэхён. Самый прекрасный мальчик, самый яркий и тёплый. Ледяные принцы бывают тёплыми? Тэхён единственный такой, неповторимый. Чонгук мечтает его рассматривать, мечтает касаться, целовать, наблюдать за его изящным катанием, за его творением прекрасного, за каждой его эмоцией, за ним целиком. Это Тэхён — самый прекрасный мальчик, которому суждено разбиться. Он стоит на морозе, греет ручки, обдаёт их горячим дыханием и час ждёт Чонгука. Чонгук обещал Тэхёну кое-что важное, и Тэхён подождёт столько, сколько потребуется. Он ведь доверяет Чонгуку, Чонгук хороший. Самый лучший, добрый, заботливый. Тэхён Чонгуку верит. Его глаза сияют на холоде, снежинки медленно опускаются на длинные мокрые ресницы, но Тэхёну всё равно, он преданно стоит у огромного фонаря при свете просыпающейся луны, потому что обещал. Волнение переполняет юношеское тело полностью. И это приятное волнение, однако в груди всё равно что-то склизкое не даёт покоя. Тэхён скидывает это на предстоящую встречу, ведь есть к чему готовиться. Сейчас четырнадцатое февраля, ему четырнадцать лет и он ждёт свою первую любовь под фонарным столбом: место, которое принадлежало им двоим, да и только. В руках что-то спрятано, и Тэхён отчаянно это хранит, боясь испортить прямо перед встречей. Невинный и возбуждённый взгляд скачет по местности спортивного центра в поисках того самого. Минутами ранее он написал маме, что доберётся на автобусе сам, что всё будет хорошо, ему просто очень-очень нужно увидеть друга. Друга. Друга, который тяжело ступает по снегу, с хрустом под ногами приближаясь к улыбающемуся Тэхёну, чья счастливая улыбка постепенно стала потухать. — Чонгук? Становилось холодно. Ветер посвистывал, мелкие снежинки крутились вокруг яркого света фонарного столба, под которым продолжал стоять испуганный Тэхён. Эмоции имеют самую огромную власть над миром и человеком, потому что только они способны на столь быстрые и кардинальные изменения по одной лишь маленькой причине. Беспокойство внутри груди Тэхёна, которое ранее было совсем незаметным и незначительным, возросло до небес, окружая мальчика. Чонгук молчал. Держал в руках эти проклятые убитые маки, стоял напротив Тэхёна с пустым взглядом и молчал. — Чонгук? — Тэхён сделал шаг вперёд, совсем ничего не понимая. — Чонгук, кто тебя так? Фигурист дёрнулся и протянул руку, пытаясь коснуться побитого Чонгука со всей нежностью и лаской, но его отодвинули сразу же, отталкивая. — Не смей прикасаться ко мне, — ядовито плюётся Чонгук. — Не хочу заразиться от тебя. «— Не хочу заразить тебя сам». Тэхён шокированно, практически со слезами смотрит на Чонгука, чей злой взгляд опущен на эти самые безнадёжные маки. — Чонгук, — не прекращает произносить имени Тэхён, надеясь услышать ответ. Он хочет помочь, он очень хочет помочь, узнать, разобраться, спасти. — Что ты такое говоришь? Чонгук какое-то время молчит. Машины рядом проезжают тихо, людей практически нет. Никто не хочет мешать этим двоим, будто мир создан только для них одних. Маленький шар, где только Чонгук и Тэхён смотрят друг на друга, пытаются коснуться, докричаться и услышать заветное. Но этот мир, кажется, та самая антиутопия, где любить — запрещено. В руках Чонгук сжимает развалившиеся маки и не стирает стекающую из носа кровь. Тэхён дрожит. Чонгук себя за это ненавидит. — К-красивые маки, Чонгуки, — до ушей долетает всхлип самого ранимого человека на свете, которого только и нужно, что оберегать от всего самого ужасного. От себя. Чонгук переводит взгляд со своих ботинок на маки и, не задумываясь, бросает их к ногам дёрнувшегося Тэхёна. — Чонгук? Голос убитый, будто душат, глаза мокрые, словно топят, душа искалечена — убивают. — Подавись. Глаза Тэхёна становятся стеклянными в ту же секунду, а по розовой из-за минусовой температуры щеке стекает слеза. Он сдаётся. Ресницы теперь мокрые не только от снега. Говорить больно. Это невозможно. Чонгук молчит, разглядывает человека, которого ломает сейчас сам. Он душит внутри себя все возможные эмоции с неистовой силой и, держась до последнего, делает последний шаг вперёд, разрушая всё окончательно. Собственное плечо нарочно сталкивается с чужим дрожащим, и Чонгуку будто на всё плевать. Враньё. Чонгуку никогда не было плевать. Он сейчас в полнейшей тишине дойдёт до дома, до своей спальни, где разрушит всё к чертям собачьим от ненависти к самому себе. Ему казалось, сделай он сам Тэхёну больно, никто посторонний не посмеет добавить. Чонгуку хочется не разбивать, ему хочется создавать; Чонгуку хочется не бить, а целовать; Чонгуку хочется любить, но приходится ненавидеть. Из рук сломленного мальчика выпадает маленькая открытка в виде сердечка, которую он топчет со слезами и в истерике. Ледяной принц сорвался, разорвал свою экипировку. Тэхён обожал маки, а сейчас их терпеть не может. Потоптанную бумажку оставляют под смешавшимся светом фонаря и луны, в котором кроются горечь, боль и разочарование. Снежинки падают медленно, постепенно миниатюрное сердце засыпая, чтобы больше никто и никогда не увидел аккуратно выведенное: «Ты больше, чем любовь».

***

      У Юнги всегда тёплые руки, мешковатая одежда и несколько мятных леденцов, которые он периодически достаёт из кармана куртки и жует во время стресса. Он тренер не так давно, худенький и низкий ростом с сильно выпирающими ключицами. Юнги всегда использует исключительно проводные наушники, оправдывая это некой особенной атмосферой и иным настроем. Как-то и Тэхёна пытался заставить, но тот всё ни в какую — упёртый баран с беспроводными во время тренировок. Юнги смотрит на время в телефоне и после мобильник с подключёнными наушниками пихает в задний карман узких джинс. В мыслях фигурист следует нотам, которые узнаёт в играющей музыке. Лицо же его расслабленное, без единой эмоции. Спокойное как всегда. Однако бровь дёргается сразу, как только Юнги видит знакомый силуэт на жёстких сидениях в зале ожидания. Расслабленное и отданное сну тело очень даже уютно устроилось на больничных скамьях, после которых боль сразу даст о себе знать. Умиротворённое сопение, подрагивающие веки и дёргание кончиком носа — Юнги шире улыбается. — Чонгук, — не церемонясь, зовёт Юнги спящего парня. — Чонгук! У Чонгука всегда и везде был свой отдельный мир, подстраивающийся под обстоятельства. Наверное, это плохо. Вечные скитания по фантазиям, падение в самого себя — не лучшее решение при давке, но каждый реагирует на стрессовые ситуации по-разному. Чонгуку всё равно. Его не волнует решение проблем, он лучше в них утопит себя без какого-либо угрызения совести. Именно поэтому он и подскочил в больнице, а не у себя в доме в тёплой постели, непонимающе вокруг оглядываясь. — Тренер Мин? — Что ты тут делаешь? Язык всё никак не поворачивается сказать правду. Губы поджимаются, и взгляд расслабляется. На бледном лице вытанцовывается отчаяние, на груди — обида. Чонгук как пятилетний ребёнок, которого поймали с поличным. И он это признаёт. — Сижу. Юнги вздыхает. — Сидишь? А я тебя секундами ранее спящим нашёл, — мужчина зарывается в гладкие волосы длинными мозолистыми пальцами, не отрывая пристального, но спокойного взгляда от смутившегося Чонгука. Сам Чонгук не отвечает. Мнёт пальцы от нервов и накатившего чувства стыда. Он до последнего пытался не выдать свою усталость и сонливость, но заспанные глаза дали о себе знать, заслезившись. Бледные ладони начинают медленно тереть опухшие от недосыпа веки, и Юнги на это только лишь пожимает костлявыми плечами. Он садится рядом, отодвигая в сторону вещи, где Чонгук спал, и смотрит на потрёпанного хоккеиста с тем самым сожалением в глазах, которое все желают увидеть меньше всего в жизни. Чонгук в самом деле выглядел потрёпанным и выжатым. Кожа, казалось, была раздражена и вдобавок сухая, поэтому хоккеисты постоянно её потирали из-за начавшегося зуда. Голова гудела, волосы выстроились в не пойми что, а глаза до сих пор слезились и жгли, не давая нормально взглянуть на мир. Хотя Чонгуку этого особо и не хотелось — не было смысла. Звук оживающей постепенно больницы вгонял в тревогу и дарил мысль о скорейшем побеге оттуда под первые лучи поднимающегося солнца. Время было 6:50. Солнце только просыпалось. За огромными окнами давящего белого помещения небо начинало перемешивать тёплые краски с холодным голубым, таким нежным. Появлялись первые огласки жизни на улице, и, казалось, сделай ты там вдох — он отразится на воздухе. Морозное утро всегда было чем-то бодрящим, когда ты только после сна, в душе убитый, а внешне потрёпанный, идёшь в одной толстовке по пока ещё пустым улицам. Юнги удивило только одно — почему Чонгука работники не выгнали. — Спрошу ещё раз: что ты тут делаешь? Чонгук вздыхает. Он треплет тёмные волосы, надеясь хоть как-то их в порядок привести, и переводит озадаченный взгляд на Юнги. Но это было однозначно фальшиво и наигранно. — Иногда я задумываюсь: почему люди задают вопросы, на которые уже давно знают ответ? — Полагаю, они хотят услышать чёткое подтверждение своих догадок. Усмешка обоих разбавляет обстановку. Чонгук уже не казался тем самым придурковатым хоккеистом без чувств, каким он являлся для каждого. Сейчас он был настоящим и самым искренним — разбитым подростком с чутким сердцем и борющимся за жизнь взглядом. Удивительно, насколько всего один день может поменять человека колоссально. Но Чонгук не менялся — он открылся. У слов острые наконечники с двух сторон — ранят обоих. — Вы знаете, что я тут из-за него. Есть смысл скрывать? Юнги опускает голову и сводит ноги вместе. Его низкие конверсы с оголёнными щиколотками стоят рядом с огромными чонгуковскими ботинками, из-за чего и кажется, что они вылезли из разных времён года. Намджун бы стал ругаться, бубня себе недовольства под нос, а потом поднял Юнги и сам переодел в тёплые ботинки, аккуратно зашнуровывая каждый. Одна только мысль о неловком тренере Киме согревала Юнги полностью до тех самых замерзших щиколоток. Вдобавок штаны были подвёрнуты, а это свело бы Намджуна с ума. Юнги знал, что его любили. И он знал, что любил и Чонгук. Чонгук был копией Намджуна, но помладше. Юнги замечал это в маленьких и незначительных деталях: как он закрывал от нервов уши, как смотрел, как рвался к невозможному и как любил. Да, проявление любви у обоих различалось, но на то всегда были свои причины. Намджун был сильнее эмоционально и рядом с ним всегда была поддержка, а Чонгук… Чонгук был раненым ребенком, которого доломали и которому не подали руку помощи. Но любили они оба искренне, навсегда и по-настоящему. Ещё одна маленькая, однако самая важная черта, которую запомнил Юнги, это то, что Намджун и Чонгук были однолюбами. Юнги не помнит, чтобы Намджун так оберегал кого-то за последние семь лет так точно, а Чонгук не смотрел ни на кого с таким трепетом, как он смотрел на Тэхёна. У Чонгука эта черта оказалась сильнее — он любил лишь одного практически пятнадцать лет. И это разбивало. — Знаешь, — помрачнел Юнги, как только решил задеть этот аспект в разговоре. — Когда его везли сюда, то он кричал, что на лёд больше не выйдет. Сердце пробивает последний удар, лёгкие делают последний вдох, а душа в последний раз так сильно ранится. Чонгук смотрит со страхом. С бьющейся в груди ненормальной тревогой и осознанием происходящего. — Как это..? — зрачки дрожат, но Юнги в них не смотрит, боясь увидеть. — Это же его жизнь, ну, лёд, — поясняет с дрожью в голосе Чонгук. — Он там жил, существовал. Как он может говорить такое, тренер? Разве так можно? Разве можно говорить обидные вещи про самое дорогое? Юнги усмехается. Он знает, пора заканчивать, поэтому и встаёт с жёсткого сидения, зарывшись руками в огромные карманы чёрной тёплой куртки. — Возвращайся в отель, Чонгук, — произнеся это каменным голосом, тренер Мин разворачивается на одних только пятках, держа путь к палате сто тридцать. Он был уверен, что ничто остановить его не сможет, он спокойно продолжит путь к своему главному ученику, но надломленный голос сзади заставляет застыть на месте. — Это же было его главной целью! Казалось, коснись Чонгука лишь только пальцем, и он упадёт с истерикой на холодный пол, вздрагивая даже от собственных прикосновений и мыслей. Он стоял потерянный, не знающий, что думать, а тем более делать, ведь у любви нет определённых алгоритмов. — Его главной целью было не разбиться, Чонгук. С непонятным давлением в груди Юнги оставляет задыхающегося собой же Чонгука и быстрым шагом направляется в палату к Тэхёну. К Тэхёну, который со слезами на глазах доедал те самые принесённые булочки с маком.

***

Дорога в отель кажется убийственной. Чонгук проходит её пешком, так голову и не подняв. Руки в карманах зимнего бомбера мёрзнуть не прекращают. Никогда не мёрзли. Так странно. Чонгук в мыслях мимолётно обещает начать носить пальто, но сразу же об этом забывает, падая обратно в выдуманную им же прострацию. Чёрная дыра неосознанности и глупых предрассудков, чей смысл ужасает, стоит разобраться и углубиться. Там тонет Чонгук и топит собственное я, ни о чём не задумываясь. Машина проезжает мимо с бешеной скоростью, едва задев подол куртки. На светофоре что-то кричит ему женщина на английском. Рекламные щиты бросаются в глаза из-за едких оттенков. А снег всё падает, падает и падает. «Скоро Рождество», — про себя замечает Чонгук, и тоже мимолётно. «Оно закончилось три недели назад», — напоминает рассудок. Хочется купить горячих вафель с кленовым сиропом и малиной, выйти на каток и лечь, глотая горючие слёзы. Нужно закричать. Крик услышат все, но только не собственное сердце. В отеле все готовились к отъезду. Рейс в десять утра. Часы показывают 7:37, когда Чонгук с некой надеждой смотрит на экран телефона. Хочется кинуть его в стену, если честно. Но он молча отправляет замёрзший мобильник в карман и идёт в западное крыло отеля, где разместилась хоккейная команда. Ему нужно найти Намджуна. Сквозь гогот в коридоре Чонгук проходит с прикрытыми глазами. Воспоминания. Их способна пробудить любая мелочь и превратить в катастрофу. Спокойное, расслабленное тело и бьющаяся о стены плоти душа — набор самоубийцы. Через Чонгука летают вещи, пробегают мимо парни, пихают плечом, и он дёргается. Смех, хоккеисты и хаос. Чонгук не хочет за этим наблюдать, он лучше будет участником, чем тем, кто вновь впустит в себя эту мерзкую и тошнотворную слабость в виде воспоминаний. Воздух душит. Чонгук задыхается. Всегда задыхался. Сокджин рядом с номером что-то увлечённо рассказывает, а Чонгук, уткнувшись головой в дверь, молча ковыряет её скважину ключом. Не слушает, не отвечает, хлопает дверью с другой стороны — кровать, мягче ваты, кажется куском металла с шипами. Чонгук хочет увидеть Тэхёна. Маленького фигуриста с лучезарной улыбкой. Хочет его коснуться, обнять, чего раньше не делал, он хочет Тэхёна целовать и слушать любую глупость, о которой он увлечённо говорит. Человек прекрасен тогда, когда говорит о чём-то важном для себя. Тэхён прекрасен всегда. Юнги прав. Хоть и завуалированно, но он передал главную мысль — Чонгук доломал Тэхёна. Мальчика, которого должен был оберегать, он разбил вдребезги о жёсткий ледяной покров. Чонгук пытался пересилить себя, но никто так и не выяснил, что же щёлкнуло в тот день в его голове. И никто так и не спросил: что разбило в тот день ребёнка с чистой душой? Чонгук не жалеет — он ненавидит. И мечтает исчезнуть, пропасть с лица земли, летая в полнейшей тьме и тишине без единой мысли. Тело без чувств. Игрушка без души. Ненавистное воспоминание. — Чонгук? Голову Чонгук не поднимает, узнав тренера по голосу, поэтому он просто мычит в ответ, чтобы его заметили. — Почему ты не собираешься? — мужчина заходит в номер, где вещи разбросаны повсюду. — Я собрался уже. Намджун вздыхает, перешагивая Чонгуковы спортивные перчатки. Этот ребёнок его язва, без которой жить он совсем не способен. Приелась, прицепилась, вросла. — Все твои вещи валяются, где попало. — Они мне не нужны. — Чонгук, — Намджун присаживается рядом, а хоккеист даже голову в его сторону не поворачивает. Так ему на всё плевать. — Я понимаю тебя, но нужно собираться. Скоро самолёт. Чонгук усмехается с закрытыми глазами. Ирония, ирония, ирония — злейший враг и мученик. — Ни черта ты не понимаешь. Поймёт ли один другого правильно? Так, как нужно? Нет. Люди настолько контрастны и хаотичны, что нет никаких точных предсказаний, кто как поступит, кто что скажет, кто что почувствует. Разный спектр эмоций и дурацких улыбок, вызванных качающимся шаром из маленьких звёзд счастья и печали. Соединив яркий жёлтый и холодный синий, получается спокойный и нежный зелёный. Суть в том, что исход один, а путь к нему у каждого разный. Намджун смотрит на Чонгука, чьи ресницы подрагивают по неизвестной ему причине, и поправляет спавшую мокрую чёлку подростка. Чонгук, на удивление, не дёргается. Наоборот, он расслабляется, словно так нуждался в ласке и небольшой заботе, дефицит которой съедает изнутри. Намджун чётко помнит, как маленькая версия этого поломанного ребёнка бегала за ним хвостиком с громким «хён!» и оленьими невинными глазами. Они совсем не изменились: такие же большие и не менее напуганные, как бы отчаянно Чонгук это не прятал. Намджун практически вырастил Чонгука. Однако что-то явно упустил. Причина потасканного состояния всегда одна — Тэхён. Это всегда был он, начиная со средней школы. Злость? Тэхён. Отчаяние? Тэхён. Печаль? Тэхён. Безразличие? Всё тот же Тэхён. Самым забавным было то, что Тэхён ничего не делал. Он просто был. И, как всегда говорил Юнги, куря за спортивным центром, Тэхёну достаточно просто быть, чтобы Чонгук испытал на себе всевозможные эмоции за одну секунду. Спрашивают: это безумие? Отвечают: это любовь. — Я тоже любил, — аккуратно начинает Намджун, оглядывая вид за окном. Тусклый при восходящем солнце и какой-то испорченный. Атмосфера сказывается на происходящем даже на улице. Чонгук оживает сразу, как только слышит произнесённое, и подрывается с кровати, словно ужаленный. Намджун не дёргается от неожиданности, но глаза округляет, удивляясь. Злость вновь берёт верх, и Чонгук совсем ей не ровня. Идти против самой сильной эмоции? Люди не боятся разбиться, но они боятся быть убитыми самими же собой. Агрессия будто течёт по венам с бешеной скоростью, будто контролирует тело полностью, сидя на плече и озвучивая все страхи вслух. — Любил? — нервно усмехается Чонгук, зарываясь пальцами в растрёпанные волосы. Он посмеивается моментами, чем немного пугает своего тренера. Руки бродят сами по себе по телу. Им так легче успокоиться. Шея, щёки, уши, губы, лоб — вся верхняя часть. Шаги из стороны в сторону участились. Что-то происходит. Что-то сводит с ума. Чонгук сходит с ума. — Ты сейчас можешь спокойно целовать свою любовь, а я мою даже увидеть не могу. — Чонгук… — Что «Чонгук»? — разводит руки в стороны, так и не признав собственное поражение. — Я уже девятнадцать грёбаных лет Чонгук! Чонгук, Чонгук, Чонгук, — он нервно смеётся под конец, максимально наигранно подражая каждому ненавистному воспоминанию о своём имени и существовании. — Чонгук-оппа, классная игра! Чонгук, ты машина для убийств! Чонгук, прогони это ещё раз! Сыграй так! Забей гол! Принеси победу команде! — на крики протеже Намджун внешне не реагирует. Только смотрит пристально на потерянные глаза, которые горят, лишь бы не потухнуть; вслушивается в падающий в бездну голос. Хрипит. Тело всё трясётся, а дышать свободно по-прежнему невозможно. — А я? — надломленный голос Чонгука вырезает на сердце шрам остриём ножа. — Я убил себя в этом спорте. Я приносил этой ёбаной команде столько побед, — слеза скатывается сама по себе. Откуда она? Из души. — Но принёс ли её кто-то для меня? За моей спиной, — горечи столько, что дышать не то, что невозможно, — это больно. — Куча медалей и кубков. Казалось бы, победитель! — Чонгук обречённо смеётся сквозь слёзы, и Намджун впервые видит, как ломается его самый сильный ученик, которому он, моментами, даже старался подражать. — Да нихера я не победитель, Намджун, я всё проебал. Сдавшись, руки непроизвольно хлопают колени и оба слышат тот самый звук — звук отступления. Чонгук практически сломался. Намджун молчит. Опускает голову, но поднимает сожалеющий взгляд. Он впервые видит Чонгука таким: потерянным, разбитым и отчаянным. Его сильный мальчик рассказал о главных слабостях сердцем. Осталось ли там что-то? Осталось. Там остался Тэхён. — А кто виноват? — Иди нахуй, Намджун. Просто катись к чёрту, — на грани истерики Чонгук указывает на дверь, а дрожащие зрачки сами по себе ищут что-то тяжёлое, чтобы это сломать. Пусть сломается что-то другое, главное — не душа. Намджун встаёт с кровати. Он не идёт в сторону двери, он подходит прямо к Чонгуку, парню, который чуть ниже его, который выглядит всем своим видом устрашающе, но сейчас нуждается в защите больше, чем кто-либо. Чонгук — маленький ребёнок, отправленный во взрослый жестокий мир насильно. Намджун смотрит. Смотрит долго на обиженного мальчика со жгучими слезами на глазах. Он совсем не изменился. Улыбка появляется сама по себе, насылая воспоминания. Намджун ничего так и не говорит — он тянет руки к Чонгуку и обнимает, прижимая к груди. Даёт прямой сигнал — быть тем, кем ты являешься на самом деле, не создавая вокруг себя лживую оболочку. Можно? Можно. Всхлипы вырываются сами, становясь с каждой секундой всё громче и громче. Чонгук плачет, утыкаясь в тренерскую грудь щекой. Он не сопротивляется объятиям, он тонет в них, находя в этом спасение. Кусает губы, хоть как-то сдерживаясь, цепляет иногда щёки и жмурится — глаза горят от слёз. За пять лет их накопилось достаточное количество. Совсем как в детстве, когда Намджун укачивал хнычущего шестилетнего Чонгука, пока вёл тренировку у детей чуть старше. Тётя тогда задержалась на работе, а Чонгук испугался и надумал себе всякого, как обычно и делают дети. Он хныкал в спортивную жилетку хёна, пока был завёрнут в тёплый плед, чтобы не замёрзнуть на льду. Сквозь строгий голос, которым Намджун озвучивал ошибки чужой игры, маленький Чонгук слышал и ласковый успокаивающий шёпот. — Всё будет хорошо, — шептал он тогда и сейчас. Так нечестно. Почему жизнь всегда выбирает себе любимчиков? Почему людям позволено любить, а Чонгук должен задыхаться от страха что-то почувствовать, вечно находиться в бегах и остерегаться каждой секунды своего бытия? Размышлять о невозможном, искренне не понимать алгоритмы и попросту прийти к логичному исходу — ненависти. Она всегда помогает избежать того ужаса, что таится внутри. С ней легче. С ней не больно. Можно ненавидеть, презирать, а внутри погибать. Чонгук уже запутался в том, что он ненавидит. Руки подбадривающе хлопают по сгорбленной спине, а всхлипы слышны ещё долго. Наверное, Намджун долго будет прокручивать Чонгуков плач навзрыд и думать, думать, думать… О том мальчике с любопытными сияющими глазами, о мальчике, подающем надежды, о мальчике, чья улыбка так быстро погасла. У ненависти нет оправдания. У неё есть только прошлое. — Забавно всё это, — шепчет Намджун, не выпуская Чонгука из успокоивших того объятий. — Что? — без всхлипов. Но так надломленно и устало. — Ты признал, что любишь его. Да. Чонгук Тэхёна правда любит.

***

В самолёт Чонгук сел только из-за одного условия: «Ради Тэхёна». «— Я хочу остаться. Хочу быть рядом с ним, прошу, — умоляет Чонгук, смотря выжидающе на тренера и ожидая лишь одобрения. Намджун вздыхает. Это тяжело. — Ты ведь любишь его, — ему хотелось сделать долгую паузу, чтобы дождаться точного ответа, но он этого не сделает. Знает, что Чонгук не ответит. Пока. — Как бы обидно это ни звучало, но ты последний человек, которого Тэхён сейчас хочет видеть. Я услышал достаточно, чтобы в этом убедиться. Ему нужно время, — Чонгук что-то недовольно себе под нос бурчит, но Намджуна это не прерывает. — Поэтому, пожалуйста, Чонгук, собирай вещи обратно в Сеул. Хотя бы ради него». Чонгук понимает, что Намджун говорит правду. С распростёртыми объятиями Тэхён его точно не примет, останься Чонгук хоть навсегда. Единственный, кто сейчас нужен Тэхёну, находится рядом. Юнги не скажет ничего лишнего и позаботится должным образом, за это Чонгук не переживает. Ему и самому нужно о многом подумать, многое осознать и понять. Дело не из лёгких, особенно когда стоит такой вопрос, так ещё и с нехилым багажом прошлого в виде физической и моральной травмы в одном. На секунду идея сходить к психологу показалось Чонгуку очень даже разумной. Хосок, их спортивный психолог, мог бы действительно помочь, но мысль была выброшена из головы сразу, стоило ей там появиться. Развившаяся социофобия и избегания любых проблем напомнили о себе быстро, и Чонгук полностью всё обесценил, пряча далеко в ящик. Ему всё ещё девятнадцать, он всё ещё совершает ошибки, даже в построении собственной личности. И это естественно, ведь ничто не получается так сразу, а главное — правильно. Аэропорт кишит людьми. Лямка нового рюкзака сама по себе сползает с плеча, и её поправляет только рядом идущий Сокджин, ничего не сказавший за всю поездку. Пол блестит до собственного отражения, как и всегда, зелёная полоска на циферблате то поднимается, то опускается, быстро меняя местоположение, а чёткий, но приятный женский голос что-то объявляет сначала на английском, потом на французском. Чонгук, если честно, даже краем уха не слушал. Наверняка информация о рейсах, что же ещё? Атмосфера аэропорта всегда была какой-то особенной даже в подавленном состоянии. Чувствовалось то самое непонятное спокойствие, поселившееся на плече. Тащить чемоданы не тяжело — в издаваемых ими звуках есть что-то особенное. Очереди не раздражают, а наоборот, помогают многое увидеть: вот, работники аэропорта куда-то спешат и о чём-то увлечённо беседуют. Тут маленькая девочка указывает маме на очередь и говорит на непонятном для Чонгука языке, но так заинтересованно, что сам Чонгук вслушивается. Может, это немецкий, а может, и нет. Может, светлобровая девчушка искренне удивляется количеству людей, а может, она просто поскорее хочет увидеть обещанную ей летающую птицу из сказок. Глаза у девочки небесно-голубые, как и ожидалось. Она частенько ими посматривает на Чонгука, что стоит в маске и чёрной панаме, выглядя весьма угрюмо. Он пару раз глазами улыбается ребёнку, и та хихикает, прячась за родительницу. Это немного бодрит. На паспортном контроле маску приходится снять, а после надевать ее обратно вовсе и нет нужды. Даже не хочется. Сокджин так ничего и не говорит, только держится рядом, и вскоре засыпает у Чонгука на плече, пока они сидят в зале ожидания. До самолёта оставалось ещё два часа. Никто не знал, почему вдруг решили ехать так рано, но никто и не спорил, занимаясь своими делами на скамьях. Кто-то выбирал себе безделушки в аэропортных бутиках, словно мог там себе что-то позволить, кто-то, как Сокджин, спал, слева доносились смешанные между собой голоса, а перед глазами люди сидели у огромного панорамного окна и разглядывали непонятное: то ли сам самолёт, то ли работников. У человеческой фантазии нет границы, особенно, когда её не обозначить. Плохо ли это или хорошо? Кто знает. Каждый сам ставит условия своей жизни. В самолёте Чонгук не смыкает глаз. Сокджин всё также сопит рядом и видит третий сон. Хоккеист ухмыляется, искренне завидуя другу. Во время тяжких периодов Чонгук не может спать от слова совсем. Из-за неограниченного потока мыслей отключиться от реальности труднее всего, как бы сильно ни хотелось. Во сне о проблемах не нужно думать, ты находишься в другом мире с другими правилами. Но кто даёт гарантию, что подсознание не даст забыть о них в кошмарах? Мысли, мысли, мысли — их нескончаемое количество, их давка и управление. Обычно в таких ситуациях спрашивают: «Ты в порядке?», ведь глаза убитые, лицо бледное, а тело уставшее. Но Чонгук всегда слышал лишь одно: «Чон, поднажми давай! Что-то ты расслабился». Этот урок Чонгук усвоил ещё с раннего детства — людям до тебя нет никакого дела. Все думают о себе, о своих проблемах и переживаниях, как всё решить, как себя пожалеть, как оправдать перед другими. Почитаешь писателей, послушаешь умных людей, и кажется, это совсем обыкновенное явление. Даже можно сказать естественное. Людям свойственно думать только о себе, и это, если честно, самый большой эгоизм. Я, я, я, я. Сейчас Чонгук отодвигает себя дальше и наблюдает со стороны: Дахё, постоянно треплющая нервы своему парню о каких-то личных мелочах и не знающая о том, что Хаджун на недавней тренировке повредил ногу. Ей попросту это неинтересно, хотя это очень сказалось на моральном состоянии Хаджуна. Тётя Чиа, хоть и любила сестру трепетно, но, рассказывая Чонгуку о её смерти, она только и говорила, как из-за этого страдала. Даже не заикнулась о сумасшедшей боли Сонэ до гибели. Сам Чонгук такой же и этого не отрицает. Концентрируясь на прошлом, он и не думал о том, как выдирает кусочек души из Тэхёна каждым своим словом. Люди не вольны думать друг о друге. Но они способны. Как Юнги и Намджун. Официально они пока не вместе, но ведут себя как женатики. Во время тренировок перед матчами, которые довольно часто затягиваются допоздна, Юнги заглядывает к выбившемуся из сил Намджуну с малиновым чаем, а потом всё оставшееся время сидит на скамьях в пледе, что-то читая, пока тренер Ким, набравшись энергии, продолжает гонять игроков. Однажды Намджун, когда пил малиновый чай в общей столовой, заикнулся, что присутствие Юнги его очень успокаивает. Юнги на это усмехнулся и смущённо попросил больше не говорить такой бред. После этого случая он традицию так и не нарушил — каждую такую тренировку сидел рядом. Намджун же, в свою очередь, тоже постоянно думает о Юнги, и это особенно заметно в бытовых вещах. Перерыв в пять минут? Спрошу у тренера Мина, как там дела. Собираетесь заказывать поесть? Закажите, пожалуйста, за меня Макфлурри, тренер Мин его обожает. Это твой кот, Сокджин? Так похож на Юнги… Чонгук улыбается воспоминаниям, пока смотрит в иллюминатор, где облака медленно смешиваются меж друг друга. Эти два неловких тренера всегда были какой-то отдушиной для всех, и все действительно ждали, когда же они, наконец, сойдутся. Чонгук даже завидовал их связи, называл её необычной. Но необычного тут ничего не было, это лишь здоровые взаимоотношения любящих друг друга людей. Многие так сильно удивляются простым вещам, от чего и становится их безмерно жаль. Непонимание чего-то обычного говорит о скрытых травмах. И каждый человек чем-то да и травмирован. Чонгук слишком много наблюдает. И разочаровывается. Приземлились они в без десяти одиннадцать.

***

Потрёпанные кеды без остановки медленно трутся друг об друга, нарушая больничную тишину. Солнце садилось. — В конверсах ты выглядишь нелепо, — Тэхён прыгает обратно в тёплую койку после небольшой разминки. Улыбка натянута, тема специально переведена. — Да? — усмехается Юнги, прекрасно всё понимая, но подыгрывая. — А мне казалось, они крутецкие, — он поднимает ноги, ровно держа колени, и светит обувью, иногда носочками качая то вперёд, то назад. — Они крутецкие, не спорю, — хитро улыбается Тэхён. — Но не когда тебе тридцатник с лишним. — Язык у тебя подвешен. — Тренер у меня что надо. Юнги колкость оценивает, кивая головой. Свободный стиль и означал свободу, а Юнги был её главным пропагандистом. На льду всегда кричал: «Свободнее», – и Тэхён отпускал тело, забывая о напряжённости в одну секунду. Жизнь — музыкальные прописи, а ты — аккуратно выведенная на ней нота. Свободная. — Нам тут ещё недели две надо побыть, — Юнги вспоминает слова врача. — Твоей матери я уже сообщил. Тэхён кивает, меняясь в лице сразу. Не лучшая тема, но основная, и её игнорирование не схоже даже со слепотой. — Что в сети пишут? — шепчет, практически под нос себе бурчит, понимая, что за эти несколько дней так и не взял в руки телефон. — Удивительно, но все тебя поддерживают и желают скорейшего выздоровления. Что? — Юнги ловит на себе возмущённый взгляд ученика. — Люди нынче злые, искренние слова поддержки на вес золота, — вздыхает мужчина, протирая все те же чёрные конверсы. — Чимин не звонил? — вспоминает Тэхён лучшего друга, который наверняка все социальные сети протерроризировал, пытаясь достучаться до пропавшего фигуриста. — Откуда ж вы взялись, любители вопросов с известным ответом, — тренер Мин потирает глаза, ловя уже непонимающий Тэхёнов взгляд. — Да забей. Звонил он. Раз десять. Слегка грустная улыбка не сходит с лица Тэхёна. Чимин всегда был таким, с самого первого дня их знакомства. Любитель проявлять излишнюю заботу и внимание. Тэхён никогда не жаловался, а даже обожал эту черту в Чимине, стараясь в нём особенность сохранить. Он обязательно ответит, как только будет в состоянии, а Чимин обязательно поймёт. Тэхёна всё ещё шатает, он продолжает думать ни о чём и плакать в подушку, постоянно сменяя гнев на печаль. И так по кругу. Ничего не меняется и вряд ли изменится, жизнь всегда принадлежит определённому циклу с кучей необъяснимой жути. — Сказал, что ты скоро перезвонишь. Юнги ещё продолжал спокойным голосом рассказывать о недавних звонках Чимина, передавал его надоедливые вопросы и меж строк обещал фигуриста придушить за «грязный рот», как только они вернутся обратно в Корею. Тэхён, быть честным, не слушал, пропускал практически всё, но главную мысль уловил. Он смотрел на босые ноги, что свисали с койки, свободно болтаясь. Спина тянула особенно сильно после упражнений. Тэхён морщился от неприятных ощущений, но виду не подавал. Привычка скрывать боль всё ещё осталась. Канадский ветерок слабо покачивал его вьющиеся от природы волосы на чёлке, и тревожная мысль о чём-то неизбежном терзала душу. — Чонгук тоже звонил. А вот и оно. Олицетворение тревожной мысли. Услышав знакомое имя, Тэхён резко поднял голову, отмирая. Глаза расширились вдвое, а боль в спине словно сама по себе исчезла, на подсознательном уровне. Тэхён уверяет, он и имени этого слышать не хочет. А ещё Тэхён неплохо себе врёт, сам того не понимая. — Звонил? Зачем? Юнги пожимает плечами, сожалея о сказанном. — Перед отлётом спросил, как ты, и всё. — И всё? — искренне удивляется Тэхён, подаваясь вперёд. — И всё. Грудь неприятно тянет. — И всё, — тихо себе под нос повторяет.

***

Afraid — the Neighbourhood       Он не знает, что чувствует. Каждое туманное утро ослабевшие руки ищут противно трезвонящий будильник на телефоне. Смотреть в стену безжизненным взглядом кажется обыденной вещью. Рассматривать мёртвые серые стены, не пропускать ни единой мысли в голову, лишь дышать, и то еле-еле, желая задохнуться. Перекрыть бы воздух себе своими же руками, а потом наблюдать откуда-то сверху за тем, как тело без души накрывают чёрным пакетом и уносят. Нелепая смерть нелепой жизни. Мешки под глазами противно тянут, и Чонгук слабо их трёт, мало чем этим помогая. Зевнуть не выходит; чаще всего это означает, что человек сонный. Чонгук не сонный — он мёртвый. Действительно, будто в чьё-то мёртвое тело запихнули потрёпанную душу и отправили жить по-новому на самое мерзкое место — на Землю. Люди омерзительны, и отражение Чонгука, на которое он с жалостью пялится, не исключение. Перед пробежкой он не завтракает, хотя Намджун за это обычно давал по шее. Истощённое тело делает несколько кругов вокруг спортивной площадки у дома и валится на лавку, давая себе возможность отдышаться. И вновь мысль об удушении. Пятнадцать километров без остановки дают о себе знать спустя некоторое время, но это так неважно, так обыденно, что Чонгук попросту ставит изнеможение даже не на второй план — намного дальше. До квартиры он обычно доходит за пять минут, переодевается, пока разглядывает темные стены и мрачный интерьер. Раньше Чонгуку новая квартира нравилась, сейчас он её ненавидит. Причина? Неизвестна. А что известно? Что в этом мире вообще известно? О чём можно знать, о чём нужно и что нужно? И вновь — неизвестно. Контрастный душ Чонгук после не использует, он сразу лезет под кипяток, надеясь себя хоть как-то оживить. Вот только дилемма — Чонгук живой, и это самое ужасное. Он чувствует, ощущает, переживает. Даже грёбаное безразличие сказывается на человеке, что-то вызывая. Апатия переворачивает душу, пока кажется, что ни черта не происходит. Происходит. И всегда будет, пока человек живой. Это плата за то, что мы дышим. Опухшее лицо Чонгук в запаренном зеркале даже не разглядывает, ибо смысла никакого. С таким же успехом можно разглядывать те самые стены или пустые мысли внутри головы. Под потоком уже холодной воды он трёт лицо один раз, затем второй, третий, четвёртый… Ничего. Ровным счётом ничего. Потому Чонгук теперь и есть это ничтожное ничего. Его душа принадлежит пустоте, где он летит в полной тишине, куда-то вниз в надежде разбиться. Зацепиться Чонгуку не за что — везде пусто. В наушниках на повторе играет фонк, но он уже вставляет не так, как раньше. Дорога до спортивного центра кажется бесконечной, тягучей. От внешних звуков Чонгук успешно себя изолировал, мир будто проходит мимо него, а он в своих огромных наушниках и неком вакууме с апатией обходит каждого попавшегося человека. «— Тебе разбили сердце? — Мне запретили любить». Всё время в воздухе летает это имя. Намджун, кажется, начинал видеть буквы в воздухе из-за Чонгука. Тэхён, Тэхён, Тэхён — главная мысль в голове, главная причина дыхания, главная… любовь. Мокрая чёлка неприятно липнет к коже. Чонгук убирает её уже в третий или четвёртый раз, отъезжая назад по льду. Она его не раздражает лишь потому, что он об этой несчастной чёлке даже и не думает. Голова забита иным, но пока неясно чем. Щёки покрылись розовым слоем из-за низкой температуры на площадке, а шлем валялся меж скамей, где Чонгук переодевался. Намджун запрещал бить по воротам без защиты, даже если один на льду. Чонгук, как обычно, его не слушал, всегда всё делая по-своему. На нём не было и формы, только спортивные штаны и чёрный лонгслив. После нескольких кругов он весь вспотел. Увидя это кто-то из команды или, не дай бог, Намджун, ему бы нехило прилетело за несоблюдение мер безопасности. Но, опять-таки, Чонгуку всё равно. Он бросает клюшку посреди площадки и катит назад, вскидывая голову. Каково это? Каково это – принадлежать льду всецело и контролировать его изящными движениями тела, меняя форму. Он никогда не узнает, хотя хочется очень. Руки расправляются словно крылья, и у Чонгука впервые получается на льду расслабиться. Каково это – быть Тэхёном? Не быть таким неуклюжим, а грациозным и аккуратным, будто слепленным золотыми руками. Может, таким образом у Чонгука получится почувствовать Тэхёна, деля предпочтения души. Не получится. Нога неуклюже подставляется под другую, и Чонгук падает с громким шлепком на спину, забыв сделать вдох. Лёд словно вонзается в тело, продолжая давить, но этого Чонгук не чувствует. Ему кажется, что он чувствует то же, что и Тэхён. Иронично, ведь испытуемое оказывается не эйфорией на льду, а жгучей болью. Он разделил с ним лишь страдания. Это кричало. День повторялся как сурковый. Серое утро, холодный душ, подавленное состояние, терзание души, вспотевшее зеркало, тёплое худи, тишина квартиры, надоедливые взгляды, тренировки, дом, еда, сон. Каждый день одно и то же, с более сильным эмоциональным давлением и сжирающим серым цветом, не дающим возможности взмахнуть яркой кистью. Чонгук, наверное, понял выражение «жить одним днём». Или он сам его придумал. Не помнит. Многое не помнит. Голова гудит так, что даже крики на площадке до него не долетают, он просто делает всё на автомате, чтобы поскорее вернуться домой и провалиться в сон, где никто и ничто его не трогают, позволяя жить той жизнью, которой он должен в реальности. Увы, судьба жестока и ей на всех и всё плевать. Доказательство? Существование. Поэтому Чонгук старается либо всегда спать, либо катать в одиночестве. Думать не хочется никогда, хочется дышать свободно. Чонгук этому пока не научился. Сон, хоккей, сон, хоккей… некий опасный наркотик, не приносящий удовлетворения, а лишь забвение на какое-то время. Нет ничего хуже, ведь вряд ли самоубийца лишит себя возможности убиться. Чонгук из таких, сам того не зная. Не чувствуется новый ритм жизни, если это можно назвать ритмом. Ничего не чувствуется. Иногда звонила тётя, спрашивала как дела, а Чонгук отвечал ей даже тоном тем же, не меняя. — Всё хорошо. Иду на тренировку, не могу говорить. Будь в порядке. Заранее заученная фраза, которая напрямую передавала состояние Чонгука. Безжизненная, серая и наполненная ложью. Кому лжёт Чонгук? Себе. Он несколько раз сталкивался с Чимином: в кафетерии, после тренировки, меж раздевалок. Ловил на себе осуждающий взгляд и молчание, которое хуже любых унижений. Чонгук его понимает и понимает такое отношение. Случись такое с его лучшим другом, он бы вёл себя ровно так же. Пару раз Чонгуку хотелось хотя бы поздороваться, долго решаясь, но прекрасно осознавал, что после ему в лицо точно что-то прилетит и в лучшем случае это будет Чиминов кулак. — Он рассказал? — невзначай интересуется Чонгук, нарушая неловкое молчание возле стенда с едой в общей столовой. Чимин дёргается, откровенно пялясь на мирно стоящего Чонгука. Тот закусывал губу, рассматривал еду так, будто глядел в пустоту, и голову свою не поворачивал, чувствуя ошарашенный взгляд Чимина, который от слова совсем такого не ожидал. — На кой хрен ты сюда притащился? — Значит, рассказал, — вздыхает. Дурацкий вопрос и не менее дурацкая ситуация. Чимин — лучший друг Тэхёна, его маленький ящик со всеми тайнами. Конечно, он бы сразу всё поведал Чимину. — Меня поражает, что ты вообще об этой теме заикаешься. Чимин и носом не ведёт, сохраняя всю свою гордость, а Чонгук смотрит в пол побитым щенком, не зная как быстрее удрать от позора. Неловкость — второе имя настоящего Чон Чонгука. Фигурист хотел было продолжить выбор, но эта давящая атмосфера разрывала сильнее, чем лицо бедного Чонгука, которого, если честно, просто хотелось ударить башкой об стол со всей дури. Но Чимин, к собственному сожалению, этого не делает. Чонгук еле заметно кивает и больше самому себе, чем Чимину. Мир всё в тех же серых тонах, переливающихся между собой и создающих некое месиво душных чувств. — Не он мне всё рассказал, — шепчет Чимин, убивая себя внутри за дурацкое сострадание и вечное желание всем помочь. Когда-нибудь он от этого избавится. Когда-нибудь никогда не есть сегодня. — Но я с ним говорил. Что-то в Чонгуке Чимина зацепило. Его душа словно вылезла наружу от отчаяния и кричала, моля о помощи, пока хозяин старался подавлять. Эмоции — страх, страх — неизбежность. Скомканные движения, побитые руки, мешки под глазами, пустые зрачки — тяжёлый вздох Пак Чимина. Его хрипящий шёпот, излишнее сочувствие, спрятанная любовь к миру. — А, — усмехается Чонгук, не придав значения впервые нормально состоявшемуся диалогу с фигуристом. — Тренер Мин? — предполагает. — Сокджин, — исправляет Чимин. Чонгук на это сонно кивает. Взгляд поднять всё ещё тяжело. — Ты поступил мерзко. — Я знаю. — Низко. — Я знаю. — Я бы тебя убил. — Я знаю. — Но понял. — Я зна… — Чонгук обрывает предложение на середине и поворачивается к Чимину с ошарашенными глазами. Он кричит свой немой вопрос, доносит до фигуриста всеми возможными способами коммуникации кроме речи. — Чтобы намерено спрятать любовь, обычно вокруг себя выстраивают крепчайший барьер из других чувств. — Что ты имеешь в виду? Чимин пожимает плечами. Чёрная лямка, торчащая из-под свисающей толстовки, падает, прячась. Ухмылка и вздох. Неизведанное и очевидное. Две параллели одинаковых различий. — Каждый понимает по-своему. Чимин вновь пожимает плечами, заводя шершавую ладонь за спину. Он в последний раз оглядывает прилавок, в надежде, что что-то само по себе появится, но этого, конечно, не происходит. Спиной вперёд отходит от Чонгука с поджатыми губами, а хоккеист задумчиво прожигает взглядом стену, пытаясь во всём тщательно разобраться. Мысли мешаются, соединяются, склеиваются, разлетаются — всё сходится нескоро. Вряд ли сойдётся. Где-то глубоко они умрут. В собственном удушье. Ответ всегда лежит на поверхности. Необходимо приглядеться. — Стой, — Чонгук на секунду задумывается о ином, и мозг бьёт прямо в цель, только не в ту, что нужно. — С каких пор ты общаешься с Сокджином? Чонгук отчётливо помнит тогдашнее Чиминово «пока», пропетое на нотах саркастичности. Увиливание, подобно хитрейшему существу из старых мифов. Глаза такие же острые, взгляд такой же зоркий. Не та проблема, что нужно решать. Однако одна из подсказок к нужному выходу свободы.

***

Приземляются они в Корею с усталым видом в двадцатых числах последнего зимнего месяца. Пошли небольшие осложнения в области позвоночника, однако всё обошлось, и Тэхён смог выдохнуть. Не до конца. У натёртых до блеска дверей зала ожидания стоял мужчина с грузным взглядом, направленный в пол, на свою обувь. Простые спортивные кроссовки, вычищенные словно только с полок снятые. Множество бегающих глаз вокруг, потерянных среди незримого общественного строя. Тэхён теряется сам. Медленно волочет за собой чемодан, осматриваясь с испуганным лицом. Ощущение — секунда, и он заплачет. Блеск в дрожащих зрачках отражается ярче, а глаза круглые-круглые, ищущие спасение в чём-то. Ком-то. Юнги без замедлений вырывается вперёд, что было очевидно, торопясь к тому самому мужчине с грузным взглядом. Намджун пообещал их встретить и забрать, чтобы они огромных денег на такси не тратили. Враньё всё это. Тэхён сразу понял, как только Юнги ему об этом сообщил. Лишний повод увидеть тренера Мина никогда не ускользает из Намджуновых рук, а сам Юнги не возникает и идёт навстречу сложившимся ситуациям. Обсудить недавно вышедшую книгу, восхититься наряду мимо проходящей девушки, засмотреться в глаза друг друга, влюбиться в общую улыбку… Тэхён, быть честным, завидует и с трепетом в сердце любуется идиллией, моментами схожую с подростковой неловкостью. Иногда кажется, что всё наоборот, что это Тэхён взрослый мужчина, потрёпанный жизнью, а Юнги воплощение первой любви, самой тёплой и трепетной. Удивительно, как странно любит играть мир. Намджун смущённо комментирует внешний вид Юнги, а сам Юнги потирает порозовевшие щёки, пытаясь спрятать влюблённую улыбку. Но Намджун не позволяет, аккуратно касаясь нежной кожи на подбородке тренера Мина и поворачивает к себе. Шепчет, создавая тайное пространство лишь между ними двумя: — Не совершайте преступление. Не прячьте прекрасное. Тэхён замирает. Его сердце прошибает несколько быстрых ударов, и даже издали он ощущает ауру заботы и тепла. Строгий и флегматичный тренер Мин сейчас кажется самым нежным человеком на земле. Тэхёну хочется знать — «каково это»? В машине он практически засыпает. Еле держит голову, опирается на ладонь, держась за подлокотник машины, и мимолётно слушает тихие разговоры Намджуна и Юнги, моментами морщась от смазливости их чувств. Неозвученная любовь. Самая лакомая и таинственная, занимающее в сердце особое место. У них с Чонгуком не такая. Она пугливая. Юнги рассказывает о Канаде, о мелких улочках и добрых жителях, говорит что-то про тёплый рассвет и необычные вафли за углом их прошлого отеля. Намджун обещает найти рецепт и приготовить эти самые вафли для Юнги. В шутку, конечно. Намджун плохо готовит, но это не мешает тренеру Мину спрятать лицо ладонями от приятного смущения. Тэхён краем уха слышит вопрос о своей травме, но не дожидается почему-то ответа. Он приоткрывает глаза и успевает поймать момент, когда Юнги качает головой, мол «не сейчас». Тэхён про себя усмехается. Как-то грустно и горько. Душу что-то внутри разъедает. Он больше точно не вернётся на лёд. Манящее пространство, снежное королевство, холодное и убийственное. Есть выражение — манящий страх. Это было про лёд, на котором Тэхён убил большую часть своей жизни. И себя там же убил. В детстве, несмотря на мучения и давление, он это место любил. Сейчас ненавидит. То, что делало его живым, в итоге погубило. Доезжают они до дома Тэхёна спустя сорок минут без пробок. Облака сгущались на фоне тёмного неба. Тэхён не произнёс ни слова. Кивнул на прощание и не дал отнести Намджуну чемодан. Всё сам. Чемодан не тяжёлый, на колесах, да и лифт есть. — Чонгук хотел увязаться, — нарушает Намджун тишину, в которой они наблюдают за медленно удаляющимся силуэтом Тэхёна, чья голова задумчиво и с печалью была опущена. Юнги резко поворачивается к хоккеисту, поменяв печальный взгляд на удивлённый по щелчку. — Я сказал, что Тэхён слишком устал и ему нужен покой, — мужчина крепче сжимает руль и всматривается в каждый Тэхёнов шаг, чего-то будто опасаясь. Юнги одобрительно кивает, мол, так и нужно, и тянется холодной ладонью к чужой руке на подлокотнике, начиная её заботливо поглаживать. Намджуну нужна секунда, чтобы всё в глазах напротив прочитать. Первый искренний поцелуй. Нежный и трепетный. Первые Тэхёновы слёзы. От отчаяния и обиды.

***

Звонить в дверь так и не перестали. Выходит, игнорирование ситуации не избавляет от неё? Тэхён устало вздыхает. Отойдя ото сна, он еле встаёт с мягкой, манящей кровати и плетётся к входной двери, выглядя помятым. После возвращения и небольшой истерики, которая так была необходима, Тэхён уснул сразу, ударившись о подушку. Не сказать, что он сильно хотел спать. Тэхён столько раз избегал всех проблем сном, лишь бы о них не думать, что организм уже автоматически запрограммировал сам себя отключаться при стрессовых ситуациях. Хорошо ли это или плохо, Тэхён не знает. Да и ему всё равно, пока это не вредит сознанию и телу в целом. Как ему кажется. На часах практически десять утра, и скорее всего в двери ломится Чимин. Мама сейчас в Тэгу, а тренер Мин в свой выходной так рано точно не встанет. Больше к Тэхёну приходить некому. — Чонгук..? Когда фигурист сонно отворяет дверь, перед собой он видит сконфуженного парня во всём чёрном и с дурацкой улыбкой. В руках у него коробка из любимой Тэхёновой пекарни, а зрачки не дрожат, смотрят точно на Тэхёна, не смея прятаться. Уже не спрятаться. Пора на выход. Moral of the story — Ashe — Привет. — Что ты тут делаешь? — настораживается Тэхён, опираясь на дверной косяк. Прямой вопрос в лоб, это даже не стесняет. Тэхёну не о чем говорить с Чонгуком, это всё давно перешло какую-либо грань дозволенного. Чонгук теряется от резкого давления. Не ожидал. — Хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Тэхён нервно усмехается, пережёвывая в голове происходящее. Чонгук стоит у него на пороге, прямо перед ним, тот самый Чон Чонгук, хоккеист с вредным нравом и ужасным характером. Чон Чонгук, который его всю подростковую жизнь доставал, делал живую куклу вуду, вместо набивки и иголок используя режущие слова. Чон Чонгук с тридцать третьей улицы, Чон Чонгук с юношеской хоккейной команды. Чон Чонгук, который разбил сердце. Чон Чонгук, которого Ким Тэхён так сильно и трепетно любил до последнего. Любит. Последнее не наступит никогда. — Я в полном порядке. Узнал? — длинные дрожащие пальцы обхватывают ручку у замка входной двери. Тэхён, как всегда, держится стойко. Чонгук невинно и испуганно хлопает глазами. — Теперь можешь быть свободен. Дверь перед носом Чонгука с грохотом закрывается, и внутри что-то со стуком в такт ломается, не давая никому болезненный скрип сердца услышать. Снова больно. Больно будет всегда. Зная Тэхёна и все его повадки, тот не станет стоять долго у двери, а сразу пойдёт по своим делам. Слишком себя уважает, как кажется Чонгуку, поэтому, ослабнув, потеряв ещё одну полоску в режиме энергии, где всё бьёт кричащим алым, хоккеист с тридцать третьей улицы опирается лбом о железную дверь, мечтая раствориться. Смотрит в прикрытый с другой стороны зрачок, мечтает хоть так свою любовь увидеть, но всё тщетно. Тэхёну сейчас на это всё равно. Настолько всё равно, что он, сидя, спиной опирается об эту самую чёртову дверь и беззвучно рыдает в ладонь, заглушая всевозможные звуки убитой любви. Ненавидят, не понимают, живут. Движутся по выстроенной из гвоздей полосе, мечтают не умереть, а раствориться друг в друге и в поцелуе тонуть, тонуть, тонуть. Совсем не думая о других, совсем о других не переживая, лишь о друг друге, трепетно касаясь голой замерзшей кожи, которую только они способны по-настоящему согреть. Любовь прекрасна, то правда. Но ради прекрасного люди кровопролитно жертвуют любым. За прекрасным прячется ужасное. Оно его, быть честным, и создаёт. «— Ты когда-нибудь целовался? — спрашивает невзначай Чонгук, откатав шестнадцатый круг. — Никогда, — лепечет двенадцатилетний Тэхён, шнуруя коньки на лавке у трибун. — Я тоже. А почему? — Не знаю? — пожимает плечами, пока взгляд направлен на созданное вселенной самое красивое звёздное небо. Чонгуковы глаза. — Хочу, чтобы это было с кем-то особенным. — Я тоже, — улыбается. Но эту улыбку внаглую прячет, скрывает.» — С тобой, — шепчут оба в унисон, утыкаясь лбом и затылком в преграду. Железную, противную и мешающую. Всё ещё помнят. Каждый совместный момент. И никогда ни один не посмеют позабыть. Он так страшно хочет его поцеловать. Передать свою любовь. Подрагивающими ладонями Тэхён вытирает нескончаемые слёзы. Казалось, так будет вечность. Продолжится, протянется, перерастёт в вечность. Губящие страдания и ночные слёзы ежедневно приравниваются к уже устоявшейся традиции. Так сильно Тэхён всё это ненавидит. «— Фигуристам не свойственно по-настоящему улыбаться, — чеканил старый тренер после каждой мучительной тренировки». Тэхёну казалось, это относится только к спорту. Он часто ошибается, сам того не понимая. Он собирается осторожно с жёсткого пола привстать и побежать к окну, чтобы удостовериться в уходе Чонгука. На деле хочется его просто вновь увидеть. Хотя бы со спины. Эта мысль под строжайшим замком, такое непозволительно. Но стоит Тэхёну руками отпрянуть от лица, за дверью, как кажется, на лестничной клетке слышится чьё-то недовольное ворчание вперемешку с… извинениями? Парень быстро и бесшумно встаёт на ноги, отряхивая прилипшую пыль с тонких домашних брюк, и прислушивается к внешним звукам, не прикладывая ухо к двери. Кто знает, что творится за пределами его безопасного места. — Понаехали тут всякие, — бурчит пожилая женщина. — Молодёжь совсем поганая стала! Без стыда и совести! Скуриваете свою дурь по подъездам, где приличные граждане живут! Поди даже глотать свои таблетки за ужином не стесняетесь! — Извините, Госпожа, — в очередной раз поклонился Чонгук. — Я тут ничего такого не делал, я просто… — Шляетесь без дела! — старушка грозным взглядом опаляет зажавшегося в угол Чонгука, который больше её раз в пять по всем параметрам, а на деле словно провинившийся десятилетний мальчишка. — Хотя бы за ум взялись, уроки поучили, родителей обрадовали! — Я спортсмен, — бубнит Чонгук себе под нос, уже как-то обижаясь. — Ой, — женщина показно хватается за голову, имитируя некое горе. — Тогда вообще пиши пропало, небось все мозги давно отбили. Вон, какой громадный стоишь, а бабуле даже слова нормального сказать не можешь! — Я… Чонгук толком начать не успевает. Его прерывает не ворчащая напротив пожилая женщина. Его прерывает смех прямо за спиной. Самый прекрасный и искренний смех, которого Чонгук так давно не слышал. Смех Тэхёна. Такой заливистый, тёплый, греющий уши. Чонгук невольно улыбается, выглядит глупо, но смотрит влюблённо, не смея отрываться. Морщинки у светящихся глаз, знакомая квадратная улыбка и самый прелестный в мире голос, от существования которого уже хотелось выть. Внутри что-то разливается. Чонгук что-то уронил. Это что-то — любовь. Он не осознаёт, что вокруг происходит, вылетая из мира на мелкий промежуток времени, но даже этого хватает, чтобы влюбиться заново: трепетно, сильно, навечно. Тэхён что-то соседке говорит, расслабленно опираясь на открытую железную дверь с аккуратным чёрным узором, а Чонгук продолжает как дурак смотреть с вылупленными глазами и улыбаться, словно ребенок, увидавший неизведанное. Смотреть на прекрасное. Для него Тэхён всегда самый прекрасный. — Да услышал, как вы тут спорили. Ему что-то отвечают. Чонгук не слышит. Лишь только низкий и спокойный тембр голоса проходит через него, вызывая дрожь по всему сконфуженному телу. — Всё в порядке, не беспокойтесь. Длинные пальцы лезут в пушистые волосы, медленно рассекая немного кривой после сна пробор. Локоны такие же вьющиеся, пушистые, имеющие свой определённый шарм. Мальчик с зелёного душистого поля лета 1983. Чонгук бы описал расслабленного Тэхёна именно так. — Он? Голос обрывается. Чонгук внимательнее вслушивается. Всматривается. Имитация уверенности обоих. — Друг. Просто друг. Мы из одного центра. Пришёл навестить. Друг. Просто друг. Даже перед незнакомой старушкой Чонгука назвали другом, хотя вполне могли выгнать, нанести новые рубцы души. Речь прерывистая, соседка что-то говорит, Тэхён кивает, Чонгук не слушает. Смотрит на фигуриста, пребывая в немом оцепенении при осмыслении всего происходящего. — Хороший ты мальчик, Тэхён, — единственное, что улавливает Чонгук краем уха. — А друг твой, — хоккеист, даже стоя спиной, чувствует осуждающий и недоверчивый взгляд. — Следи за ним лучше. Тэхён кивает без промедлений. — Буду. Душа Чонгука в тот момент покидает тело.

***

Сухая кожа трётся об жесткую ткань куртки с неприятным звуком. Её не сняли, не повесили на крючок рядом с той самой железной дверью. Тэхён ничего кроме апатичного «проходи» не сказал. Кивнул в сторону кухни, даже обувь не попросил снять. Но Чонгук снял. Тэхён опирается двумя руками о столешницу, стоя к ней спиной, а в глазах не читается ничего. Там пусто. От этого в квартире становится холоднее. Наверное, это самая главная причина низкой температуры в сером помещении. Раньше квартира Тэхёна была светлой — Чонгук видел фотографии. Там фигурист улыбался, светился и одними лишь глазами рассказывал самую тёплую сказку о жизни. Тэхён выпустил душу наружу, и она ощущалась от и до, пока тяжёлый ком в горле хоккеиста мучительно медленно скатывался, не давая возможность сделать вдох. Хотя даже дышать не хочется, когда давящая вокруг атмосфера дырявит тело со всех удобных сторон во все удобные места. Лицо Тэхёна бледное. Сквозь белую тонкую футболку просвечиваются очертания повязки для спины. Чонгук поджимает губы, застывшими зрачками оглядывая тонкую талию. Воздух застревает где-то в середине пути, и глаза моментально поднимаются на чужие, блеклые и словно мёртвые. Чонгук не боится этого слова. Всё яркое в Тэхёне убито. — Зачем пришёл? Хрипит. От невинного мальчика с тёплой улыбкой не осталось и следа. Словно он пропал. Словно никогда не было. Не существовало. — Хотел узнать, как ты, — еле выдаёт Чонгук, всеми силами стараясь собраться воедино. Не выйдет. Пока такой Тэхён рядом — никогда не выйдет. — Ты уже говорил. Как бы паршиво Тэхён ни выглядел, как бы язвительно ни отвечал, как бы грубо себя ни вёл — Чонгук хочет его поцеловать. Хочет касаться, хочет сжимать в своих объятиях, трогать нежно, смотреть в невозможно глубокие глаза своим бешеным от любви взглядом и держать холодные щёки в дрожащих ладонях, рассматривая, рассматривая, рассматривая. Что же в нём живёт, что в нём обитает, что управляет, чем думает, как любит, что чувствует, как дышит… Чонгук сходит с ума. — Я твои любимые булочки принёс. — Чонгук, чего ты, блять, от меня хочешь? Голос не раздражённый, не злой, не возмущающийся. Подавленный, усталый, разбитый. Тэхён настолько близко у грани, что не выдерживает и первую минуту, абсолютно не контролируя резкие перепады настроения. Всё внутри бушует, что-то главенствует, а что-то подчиняется, подобно жалкому существу у окровавленных ног. — Я в жизни не поверю, что ты тут из-за угрызений совести, — усмехается. Усмехается ядовито с примесью кислоты и горечи сразу. Чонгук кладёт коробку с теплой и вкусно пахнущей выпечкой на пустой стол. Приятный запах – единственное, что наполняет комнату. Тут сыро до изнеможения. — Не можешь спать из-за них по ночам? Как жаль, — Тэхён продолжает язвить, показывая, насколько сильно он зол, насколько сильно разбит. Злость защищает обиду. Она ее прячет, спасая. Так нужно, так обязано, так правильно. — Тэ… — Не смей, — отрезает Тэхён, пригрозив пальцем. Взгляд меняется. В нём показывается не злость, а та самая обида. Искренней злости в Тэхёне нет. — Не смей меня так называть. — Ладно, — кивает. — Вообще никак не называй. — Как скажешь. — Ненавижу тебя, — «Люблю тебя до сумасшествия». — Хорошо, — «Я тебя люблю так сильно тоже». — Заткнись! Чонгук замолкает. Даже не кивает. Тэхён бредит, не принимая собственное воцарившееся безумие. Ненависть, злость, неприязнь… Что? Боль. В голове что-то отчаянно борется, а Чонгук – главный зритель в первых рядах, не знающий о дальнейших последствиях. Ничего не знающий. Тэхён сжимает глаза, сжимает губы, сжимает пальцы, впиваясь в столешницу, сжимает сердце. Хочется упасть на кровать и уснуть. Сон всегда помогает, всегда лечит и избавляет. Простая истина — всё зашло слишком далеко. Успокоение. Налаживание дыхания. Буря эмоций. Постепенный контроль. Неполный. — Если ты пришёл из-за наставлений Намджуна, то оба можете пойти к чёрту, мне ваши извинения даже в глотке не нужны. Чонгук молчит. Мнётся у двери. В сердце что-то неприятно колет. Клевета. Чонгук сюда никогда бы в жизни не явился из-за Намджуна. — Я тут только по одной причине, Тэхён, — по серой комнате разлетается серый шепот. Он не верит в трактовку дальнейших собственных действий. Он не поддастся. Тэхён замирает, словно предчувствуя. В голове что-то щёлкает, пока мысли нападками бьют по нервной системе, заставляя вопить во всё горло, во всё разодранное горло, что натерпелось ночными криками боли. Фигурист быстро мотает головой, догадываясь. Отрицая. Не говори, не говори, молчи, молчи в тряпочку, не дари надежду, не давай возможность ложно вздохнуть. Убей феномен притворенной уверенности. — Я тут из-за тебя. Поддался всё-таки. Поверит ли Тэхён? Да ни за что в жизни. Спрячет в сердце? Навсегда. — Нет, нет, нет, замолчи! Замолчи! Тонкие ладони сильно зажимают покрасневшие уши, душа молит о тишине, боясь отвественности. Тэхён убегает и убегает быстро. «— Что для тебя значит «любовь»? — Ты». — Я слушать тебя не хочу! Врёт. Так красиво и так нагло. Хочет слушать вечность, хочет наслаждаться, хочет молить говорить, лишь бы не лишаться такого удовольствия. Лишь бы не уходил, лишь бы остался, лишь бы обнял, лишь бы шептал на ухо что-то про смазливую любовь. Лишь бы любил. Но Тэхён лучше проедется острым лезвием конька по собственному горлу, чем признает нужду в Чонгуке. Это нездорово. Чонгук видит подрагивающее тело, видит состояние, и каждый болезненный вдох он чувствует на себе, словно это его режут, словно его заставляют страдать. Хотя Чонгук страдает не меньше. Но, в отличие от Тэхёна, Чонгук ненавидит. Себя. Не может подойти, чтобы успокоить, чтобы обнять, объяснить, что всё хорошо, что он тут, рядом, что больше не обидит, что не тронет душу, будет целовать вечность, защищать и прятать. Но Чонгук никогда не сможет себя пересилить. Он не может любить парней. Он не может любить Тэхёна. Хотя, почему-то, сейчас стоит именно в его квартире по вовсе непонятной причине, которая ещё не выдумана Чонгук делает мелкие шаги. Он прав. Тут он только из-за Тэхёна. — Уходи. Холодно и надломленно. Справедливо. Воспоминания бьют со всей силы в голову. — Ты уже, кстати, говорил, — Чонгук кивает, всовывая руки в карманы куртки. Он никогда не забудет Канаду, больничную палату и вновь разбитое сердце. Хочется остаться навсегда, уложив голову на худощавые Тэхёновы колени, пока длинные пальцы будут заботливо взъерошенные волосы Чонгука перебирать. Он бы прикрыл глаза от удовлетворения, слушал бы странные, выдуманные Тэхёном сказки и шептал бы меж чужих строк слова любви, что прячется в глубине разбитой души. Или её вообще нет. Люди не поймут никогда. — Я вернусь, обещаю. — Не смей, — грозится Тэхён. Чонгук знает — Тэхён живёт в одиночестве. Окружённый толпой мальчик вечно одинок. У него есть Чимин, есть тренер Мин, чудесная мама, но это не то. Они заняты собой, своими проблемами, которые Тэхён принимает, как очевидное. Это нормально. Но так одиноко и погано. У Тэхёна нет друга ближнего, он всегда один. Всегда-всегда. — Мы в любом случае увидимся на катке. В месте, где впервые встретились. Тэхён усмехается, усмехается горько и с жалостью в чужую сторону, никак не в свою. Его поражает тот факт, что Чонгук действительно не понимает происходящего, не хочет его в помине принимать, живя в выстроенном мире в своей голове. Какой он, этот мир? Тихий и идеальный, наверное. В том мире Тэхён Чонгука наверняка сразу простил, бросившись в объятия. Это всё абсурд чистой воды, белоснежной пелены. — Не увидимся. Я не выйду больше на лёд, Чонгук. Юнги оказался прав. Это не была мимолётная Тэхёнова ненависть во время поражения, это настоящее его признание, желание, совладающее с реальностью. Оленьи глаза расширяются во время момента замирания, и мозг пытается вновь переварить сказанное, но уже из Тэхёновых уст, что является намного тяжелее для конечного признания. Внутри зудит, ноет, тянет. Мальчика напротив нужно лишь обнимать, прижимать к медленно стучащему сердцу и выслушивать шёпот о прекрасном, пока холодный ветер за окном насвистывает успокаивающую мелодию. Облака солнце так наружу и не пустили. Тэхён врёт. Конечно, дрожащий в мешковатой одежде Тэхён Чонгуку врёт. Как он может отныне не ступить на лёд, когда только им и живёт? Это как русалочка без морского царства. Ледяной принц без зимнего королевства. Лёд объединил их. Чонгук не может потерять и это. — Ты, должно быть, шутишь. — Я абсолютно серьёзно, — со стальным спокойствием отвечает Тэхён, входя в фазу апатии на ходу. — Я больше на лёд не выйду. Чонгук конфузится, слушая несколько повторений фигуриста и столько же раз прокручивая у себя в голове. Маленькая душа не способна жить без подпитки. Тэхён фигурным катанием жил, и об этом знал каждый, влюбляясь в ледяного принца всё сильнее с каждым его гибким движением, каждым дыханием и мрачным взором в трепетную пустоту. — Ты ведь им жил. — Перегорел, — пожимает плечами. — Прекрати врать и вредничать, — взрывается уже Чонгук. — Почему ты так говоришь? Почему ты обесцениваешь труд за один день? — Потому что всё это время меня обесценивал ты. Удар в самое сердце. Точка невозврата. Правда режет, режет сильно. Сколько раз Чонгук ненавидел себя за каждую выходку. Тысячи раз. Столько же раз он погибал, видя огорчённые глаза напротив. «— Да забей ты на этого педика. Ему и так от Чона достаётся, — мерзко хохотал Бао, хлопая товарища по спине». Тот день Чонгук провёл на скамье запасных, а Бао — в травмпункте, придерживая недавно сломанный нос. Тэхён смотрит бесстрастно, еле сдерживая ноющую боль в груди. Так быть не должно. Тэхён должен ненавидеть. Тогда почему душа плачет? Чонгуку пора уходить. Желательно навсегда. — Чонгук… — Послушай, — сразу перебивает хоккеист, не открывая глаз, что пристыжены, но смыкает руки в кулаки перед собой. Эффект некой защиты. — Я знаю, что сколько бы ни говорил о том, как мне жаль, раны это не излечит. В словах этих смысла нет, ситуацию они не исправят. Но мне жаль. Мне безумно жаль, ты даже представить себе не можешь, насколько, — глубокий вдох. Отправная точка. — Мне жаль, что приходилось видеть твои слёзы из-за меня. Мне жаль, что превращал твои тренировки в катастрофу. Жаль, что ранил тебя, жаль, что разрушил. Мне правда так жаль, Тэхён. Это просто факт, я тут исключительно не из-за извинений, а тем более не из-за себя. Я сказал тебе это, но стало ли мне легче? — отрицательный взмах головой. Обречённый. Они смотрят в глаза друг друга. Контакт, бьющий током со всех сторон. — Мне не нужно прощение, Тэхён. Мне нужно, чтобы ты был в порядке. Часы пробивают пол-одиннадцатого. Пробивает стук и сердце Тэхёна. Как наивный ребёнок он верит каждому слову, верит всему, что ему говорит Чонгук, хоть этого отнюдь не показывает. Тэхён знает Чонгука, знает с самого детства и знает, когда тот лжёт без угрызений совести. Но в Чонгуке совести сейчас нет и в помине. Он не мучается из-за вины, он себя ненавидит, ведь сделал больно Тэхёну. Плевать на себя и собственное состояние, тут главное – мальчик напротив с аурой отражения вселенной позади. В сопливых подростковых романах повествуется о том, как герой исправляет своего обидчика, как влюбляется в своего ненавистника, как дарует себя убийце собственной души. И всё всегда заканчивается хорошо, всё всегда имеет точный счастливый финал с той самой сказочной точкой. Вот только это просто книги. Просто страницы, просто буквы, просто выдуманные мысли. А есть жизнь: странная, сумбурная, местами отвратительная. Не пессимизм — реальность. Вокруг сходят с ума по историям любовь/ненависть, восхищаются: как же одному удалось исправить другого? Влюбляются в тяжёлую, в ужасном смысле, историю, романтизируют нездоровую ненависть. Ненависть разве бывает здоровой? Уж точно здоровее слепой веры в невозможное. Отречение от реальности сильно бьёт по миру, никто не видит этой глобальной проблемы. История, начавшаяся с ненависти, заканчивается трепетной любовью. Вот только история Чонгука и Тэхёна началась с той самой любви. Тёплой. Трепетной. Невинной. Настоящей. Закончилась ненавистью? Ненависти тут и в помине нет. Чонгук никогда в жизни не сможет возненавидеть то, ради чего дышит, а Тэхён не позволит душе пропустить злобу на того, кем живёт. Ненависть всё-таки есть. Ненависть самих себя. — Люди творят ошибки. Люди творят много ошибок. Но я совершил катастрофическую, — Чонгук сглатывает и смотрит прямо в янтарные глаза. Их создала сама Вселенная, не жалея любви. Там прячется главная тайна. Чонгук всегда будет мечтать Тэхёна поцеловать. — Хочешь честно? Мне плевать, простишь ты меня или нет. От этого прощения не станет легче никому. И мне плевать на себя. Может, я не переживу исчезновения из твоей жизни. Буду вечно скитаться по заброшенным улицам, ища не пойми что, не пойми где. А может свыкнусь, и каждый мой день переполнится тренировками, чем я выживать и буду. Но видишь — исход один. Ты останешься в сердце навсегда. Чонгук и Тэхён стоят в нескольких шагах друг от друга, однако ощущение, будто расстояния для них не существует отнюдь. Словно Тэхён прижимается к сильной груди всем своим телом, а Чонгук впитывает удушающий аромат мальчика напротив. Они, чёрт возьми, так сильно влюблены, но так тоскливы. Страх — главный якорь невообразимого. Вселенная задалась целью свести их с ума. — Единственная причина, по которой я тут стою — это ты. Я хочу, чтобы ты был в порядке. Так глупо, так больно и так странно, что Чонгук практически озвучил свои чувства. Те самые, которых он так старательно избегал. Но, может, в страхе есть что-то хорошее? Страх за ближнего способен что-то да спасти. — Где же ты был раньше..? — болезненная хрипота, перерастающая в шёпот. Разруха во взгляде и уже собственное сожаление. Прятался от самого себя. Прячусь до сих пор. Чонгук на это не отвечает. Всё, что нужно было, сегодня он сказал. — Я хочу, чтобы у тебя всё начало налаживаться. Неважно, сколько сил на это уйдёт, — начинает после длительной паузы хоккеист. — Знаю, мою помощь ты вряд ли примешь и, скорее всего, к чёрту меня пошлёшь, но я действительно готов. Могу я тебя навещать? Слова. Простые пустые слова. Они не действия. Они доверия не внушают. Тогда почему Тэхён только о них и думает? Положительного кивка не следует. Отрицательного, на удивление обоих, тоже. — Я буду заходить, пока ты не поправишься. С разбитым сердцем не поправишься, Чонгук.

***

      Птичья трель за окном смешивается со спокойным, ровным дыханием. Солнце давно встало. Тонкие пальцы перебирают вечно спутанные тёмные локоны, так и лезущие в глаза, неуклюже лежа на лбу. Слышится чужое сердцебиение. Тук-тук, стук-стук. Медленно, равномерно, как нужно. Молчание в чьей-то компании — высшая степень человеческого доверия. Тэхён не хочет из этого мира вылезать. Он молча лежит у Чимина на груди уже который час, в голове что-то придумывая. Но всё равно пусто. Перед глазами танцуют лучи солнца, между собой играясь на полу. Чимин медленно зарывается в Тэхёновы волосы. Тэхён чиминово дыхание чётко слышит, каждым нервом и позвонком. Тепло своего человека, даже для одинокого, подпитывает сильнейшей энергией, но очень медленно и постепенно, создавая упругую эмоциональную связь. Кажется, связь между Тэхёном и Чимином не прорезать даже самым острым лезвием конька. Прочнейшая красная нить. Нить доверия и чистой любви. Тэхён обнимает Чимина одной рукой, пока другая непонятно где зажата: сейчас это неважно. Порой бросает в дрожь, тело тихонько вздрагивает, не минуя зной подступающей весны. Тэхён любил, когда в квартире было чуть прохладно. Чимин никогда против не был. Губы тёрлись друг о друга, и в квартире стояла такая тишина, что их некий скрип мельком даже был слышен. Возможно, это просто в чьей-то голове. Лучше слушать внешние, даже раздражающие факторы, чем внутреннее я. Ленивые потягивания, тихие вздохи, шёпот сердца. Моментами бывали поцелуи, но совсем не те, о которых повествуют в девичьих романах: это поцелуи молчаливые, в лоб, в макушку, бывает и в руки. Чимин нежно касался своими пухлыми, налитыми сочным персиком губами холодного лба друга, ладонью аккуратно поглаживая его вьющееся волосы. Тэхён же в такт сердцу Чимина под ухом чмокал короткие пальчики с множеством разнообразных колец. Проходился по фалангам, специально целуя сухо, а затем подносил чужую ладонь к своей бледной щеке, притираясь с закрытыми глазами в поисках внимания и любви. Ноги перемешались между собой, и непонятно, где чья именно. Для образа стереотипных парней, что воссоздало и навязало всем общество, они были слишком иные и чистые. Этим требованиями оба категорически не соответствовали и консервативные взгляды страны мало их волновали и даже не задевали. Они спокойно проявляли ту любовь в дружбе, которую парни так отчаянно боятся. Чимин спокойно обнимал Тэхёна, оставлял быстрые поцелуи на шее. Тэхён всегда Чимина за руку держал и порой потирал его ладошки, играясь с разбитыми из-за тренировок фалангами. Они не боялись быть друг с другом милыми, не стеснялись проявлять чувства, нуждаться в друг друге и даже носить те самые дурацкие браслетики дружбы, которые Чимин сам сплёл Тэхёну из бисера на день рождения. Они никогда не боялись говорить о любви. Поэтому многие их грязью поливали, тайно мечтая оказаться на их месте и не сидеть в клетке из собственных комплексов. В этом весь смысл негатива. Ненависть помогает справиться с самой тяжёлой завистью. «— Вы как девки. — Мы как люди». Как люди. Как люди плачем, боимся, любим, поддерживаем, смеёмся. Как люди живём, не боясь себя и самого важного — собственных эмоций и чувств. Они договорились поехать на каток. Ну как договорились, Чимин с порога начал требовать поехать в центр, посмотреть на игру, развеяться. Тэхён всё это время, пока Чимин не завалил его в постель, скептически смотрел, не говоря ни слова и заваривая клубничный чай в собственной тишине, в то время как лучший друг активно размахивал руками. Тэхён смотрел на него долго, выжидающе, в голове интересуясь, какую же цель на самом деле преследует раскрасневшийся Чимин. — Ну же, Тэтэ! Тебе необходимо развеяться. Ходить же можно? — слабый кивок. — Ограничений нет? — отрицательный взмах головой. Всё ещё слабый. — Ну вот! Мы же не сами на лёд, — голос становится тише. — А так, чисто посмотреть, понаблюдать. — Понаблюдать? И это за чем? — тембр спокойный, нежный. Глаза опущены, в мыслях живёт что-то иное. — Ну как, — Чимин пожимает плечам, скрючившись. Зажимается — значит смущается, стесняется. — Там у хоккеистов вроде как тренировка перед матчем. — Тренировка? У хоккеистов? — в воздухе витает насмешка. Добрая, конечно же. — Угу. — С каких это пор тебя интересуют, цитирую, «безмозглые кабаны с тычинками»? М? — Ну там Сокджин сказал, мы прийти можем. Вот в чём было дело. В Сокджине. В Ким Сокджине, игроке хоккейной команды, чей заливистый смех слышался на другом конце спортивного центра каждую минуту и которого Намджун гонял больше всех. Не потому, что Сокджин был плохим игроком, нет. Он был прекрасным игроком, почти наравне с Чонгуком, но был таким оболтусом, что Намджун выл после каждой встречи с ним. Вот в чём было дело. В Сокджине. В Сокджине, который вначале над Чимином по-доброму подтрунивал, а сейчас, как оказывается, звал на тренировку, чтобы после зацеловать излюбленные персиковые губки своими не менее пухлыми. Тэхён расспрашивать смутившегося друга не стал: рано или поздно это должно было произойти. Сокджин Чимина всегда боялся любой шуткой задеть, а Чимин, в свою очередь, всегда выключал грубость рядом с ним. Тэхён за друга был рад, честно, рад. Но как так вышло? Почему он вновь остался один? Без него. Без его улыбки дурацкой, без смущённого лепета и вечно напуганных оленьих глазок. Он был таким очаровательным в детстве, а сейчас в зрачках лишь отблеск тьмы. Для Тэхёна там пусто. После каждой тренировки хоккеиста он боится не сдержаться и на него потного наброситься: заобнимать, расцеловать и похвалить, меж этим шепча о чувствах прямо в приоткрытые тонкие губы. Он боится вновь быть задетым своей любовью, но стойко это терпит, потому что слепо верит. Так это глупо. Сердце намеренно закрывает ему грустные донельзя глаза. Тэхён хочет с Чонгуком говорить. Говорить, говорить, говорить. Говорить о море, потайном мире там, о ледяном дворце, необъятном страшном космосе, где точно смешаны спокойствие и любовь. Тэхён Чонгука хочет слушать. Он уверен — Чонгук очень умный. Он наверняка что-то знает, что-то в своей голове прячет. Тэхёну хочется дышать. Хочется дышать рядом с Чонгуком, в такт Чонгуку, самим Чонгуком. Тэхён знает — это сумасшествие. — Кажется, я до сих пор его люблю, — произносит в пустоту, лёжа у друга на теплой груди Чимин не удивляется ни капли, продолжая в том же темпе перебирать Тэхёновы локоны. Любовь сродни безумию? Отнюдь. Она ей является.

***

      Сквозь еле ощутимый зной они летят вперёд, крепко держа друг друга за руки. «Не отпускай». «Никогда не отпущу». Тэхён, только оправившийся после травмы, немного боится делать резкие движения, но это ему не мешает бежать с Чимином сломя голову, прямиком в спортивный центр, где всё началось. Чимин хохочет, Тэхён хохочет ему в такт, чувствуя недолгое, но счастье. С ним он счастлив всегда. Вечность. Это маленький момент, маленький промежуток жизни, когда они вдвоём бегут по узким тропинкам, не обращая внимания на возмущения людей вокруг. Чимин бежит чуть впереди, сжимая ладонь Тэхёна у груди, и, бывает, поворачивается, освещая яркой улыбкой Тэхёнову жизнь. Поэтому Тэхён смотрит очарованно. Сдержать собственный счастливый смех невозможно — это момент жизни. Всё вокруг сводит с ума, в хорошем смысле, заставляет дышать заново, каждым кончиком прочувствовать недры мира. Они прекрасны. Всё прекрасно, на самом деле. Люди просто видят мир не с той стороны. До центра они добегают без происшествий. Если только заливистый смех не является новым видом опасного правонарушения. Чимин внимательно осматривает Тэхёна, убеждаясь в его сохранности, и идёт ко входу, зачем-то отряхиваясь. — Идёшь? Идёт ли? Улыбка с лица фигуриста сходит. Он смотрит на огромное здание с колючим комом во рту, сжимаясь. «— Мы в любом случае увидимся на катке». Тэхён ненавидит ошибаться. Но делает это постоянно. Это человеческая природа. Она непобедима. Идёт ли Тэхён? К сожалению, идёт. Аккуратно ступает на маленькую лестницу, схватившись за поручни, и медленно делает каждый шаг, словно проверяя любой сантиметр земли своей душой. Он это место обожает и ненавидит. Ровно так же, как причину бешено стучащего сердца. Скорее всего они пришли под конец тренировки, скорее всего Чимин так и планировал, скорее всего Тэхён с ним не встретится. Скорее всего он очень этого хочет. Они стоят на трибунах, Чимин тащил Тэхёна за руку со взрывным энтузиазмом, не сдерживая и капли внутренней радости, что так и просилась наружу салютом. Момент неожиданно зародившихся чувств как-то мимо пролетел, не оставив и следа с намёком на настоящее. Тэхён был слишком занят, слишком погружен в себя, слишком отстранён, чтобы заметить зарождающую любовь в глазах лучшего друга. Он смотрит на заворожённого Чимина с тёплой улыбкой, искренне грея себе сердце происходящим. Любовь особенно прекрасна, когда только-только рождается, появляется на свет, демонстрируя миру величие. Чимин, быть честным, это больше всех заслуживал. Тэхён был готов драться со всеми, кто против. Даже с самим собой. С площадки послышался заливистый звонкий смех и в ответ ему недовольные замечания, которые замечанием, как таковым, совсем не являлись. На льду только и слышался неугомонный Сокджин, и Чимин этому искренне умилялся, пытаясь спрятать усилившееся восхищение в янтарных дрожащих глазах. — Дурак, — отмахивался Чимин на хихикающего вдали хоккеиста и ворчащего Намджуна, который, вроде как, угрожал Сокджину несколькими кругами вокруг стадиона за «подвешенный язык». Наверняка какую-то идиотскую шутку вбросил и считает себя гениальнейшим человеком Земли. Сокджин, быть честным, был забавным. В отличие от Чонгука, шутки у него были добрые, а подстёбывал он исключительно команду и обязательно тренера Кима. Без тренера Кима никуда — это нерушимая традиция. Конечно, благодаря этой «нерушимой традиции» он часто получал пендаль или отсиживался на лавке, но даже наказания его не волновали , это отнюдь ничем не мешало кричать: «—Тренер, там ваш муженёк чапает!», стоило Юнги появиться в их поле зрения. Когда перед соревнованиями нужно было поддерживать вес, Сокджин барыжил всякой вкусной дрянью, которую протаскивал в автобус, а потом получал хороший нагоняй от Намджуна. «— Откуда мне было знать… Ауч! Что у Хонджуна непереносимость лактозы? Его чем тогда мамаша в детстве поила? — возмущался Сокджин, бегая от тренера на заправке, пока вся команда ждала появления бедного Хонджуна из уборной. — Тебя твоей матери нужно было ядом для вредителей поить, кровосос!» Вот таким был Ким Сокджин. Безрассудным, лёгким, слегка грубоватым, но всё ещё любимым тёплым Пак Чимином. Чимин стал маленькой звёздочкой, которой Сокджина хоть как-то утихомирить удалось. Намджун даже удивился, когда хоккеист прекратил постоянные восхищения самим собой, молча витая в облаках. Он восхищался Чимином. Тэхён всей истории, что естественно, не знает. У него своя история, запутанная, слегка удручающая и теребящая каждую внутри клетку. Истории люди пишут красивые. Правда, очень красивые. С притягательной обложкой, яркими картинами и грамотным слогом. Тэхён уверен — его книга пустая. Тэхён из тех, кто страницы случайно пропускает. Неприятный громкий звук резко впечатывается в уши, разносясь по всей площадке. Означает, тренировка официально закончилась. Тэхён успешно всё проворонил, как всегда, думая о чём-то своём, размышляя о немыслимом. Он оборачивается, убирая руки от ушей и уже видит весело тараторящего Сокджина, который стоит смирно, пока Чимин заботливо его лицо чистым платком протирает. Хоккеист рассказывает что-то на льду произошедшее, Тэхён не вслушивается в детали, но меж его говор пробегают слова о прекрасном внешнем виде Чимина. И Чимин, конечно же, пуще прежнего смущается. Тэхёна окружает счастье. Но оно не пробирается в него. Что такое счастье? Да чёрт его знает. Говорят, оно всегда перед носом. Нужно только приглядеться. Глаза Тэхёна опускаются вниз, на лёд. Он видит его. Замечает в толпе. Смотрит выжидающе, нуждаясь. Смотрит с болью, ненавистью и самой трепетной любовью. Как же он его любит. Как же сильно Тэхён Чонгука любит. Он готов удушиться этой любовью, готов сорвать голос, плача навзрыд, готов стирать колени в кровь, израненный ползя за ним. Готов кричать, терпеть и любить, любить, любить. Откуда это? Откуда-то изнутри. Страх потерять проснулся в обоих в тот день. Теперь они прятать чувства не будут. От самих себя так уж точно. Взгляд Чонгука одинокий. Среди толпы он затерялся, замешкался, не находя себе места в этом мире. Тэхён это видит, видит непроизвольно, но смотрит долго, не позволяя себе даже моргнуть, боясь и секунды упустить. Грудь хоккеиста поднимается, опускается. Тэхён не дышит и вовсе. Сердце стучит бешено, а сердце фигуриста будто застыло. Как и Чонгук прямо сейчас. Увидел. Заметил. Эту пушистую макушку, этого сказочного мальчика, этот увядающий цветок печали, нежный и ранимый. Чонгук узнает его из тысячи. Даже с выколотыми глазами. «Привет». «Привет». Это единственное, что они способны сказать друг другу, особенно ментально. Хоккеисты на льду носятся, расслабляются под конец. Чимин рядом что-то активно лепечет под хохот Сокджина. Чонгук в своей тяжелой униформе неотрывно держит взгляд на мальчике с 23 ряда трибуны. На маленьком принце. Его маленький принц, перед которым он готов преклонить колени, убеждая в собственной неотразимости души. «Ваше высочество». Однажды Чонгук Тэхёна так назвал вслух. Сначала это была шутка, но фигурист на льду резко замер, не поскользнувшись, держась. Так нежно позвал, словно это вовсе не шутка была, словно это сердце Чонгука говорило, словно настоящий Чонгук. Они оба тогда очень-очень смутились. «Дурак». И смущаются до сих пор. Зрачки двух блестят, сияют. Это не из-за льда, не из-за освещения тем более. Это из-за друг друга. Но озвучат ли губы то, о чём кричат глаза? Да ни в жизни. Одному хочется эту униформу с себя содрать и босыми ногами подбежать к маленькому принцу, расцеловывая порозовевшие от низкой температуры щёчки. Другому — перепрыгнуть ряды и в скользкой обуви на льду вцепиться в холодного хоккеиста, руками и ногами крепко-крепко обнимая. И оба мечтают шептать лишь одно: — Люблю, люблю, люблю… Ничего страшного. За них пока это сделает сердце. Одно на двоих.

***

      Пальцы сплетаются воедино. Чимину с Тэхёном слова не нужны. Голова одного скучающе лежит на плече другого, прожигая усталым взглядом план эвакуации на стене. Они ждали Сокджина. Тэхён не понимал почему вообще согласился пойти, зная, кто там будет, и ещё больше не понимал, почему на Чимина совсем не злился, ведь тот заставил его прийти туда, где сердце способно разбиться вдребезги. Необъяснимое давление железной цепи на шее. Он сам этого безумно хотел. Тэхён Чимина никогда не отпустит. Держит в своих огромных ладонях чужие маленькие ручки и что-то шепчет томно, утыкаясь горячим носом прямо в бледную шею. Чимин улыбается, сплетает пальцы, целует в лоб, что-то шепчет в ответ. Они слеплены друг для друга, нарисованы и произведены. Чимин написан Тэхёном, Тэхён написан Чимином. Их строчки воссоздали нерушимую между связь. Не романтическую — другую. Такую тёплую, душевную и из рамок вон выходящую, не позволяющую негативу воздействовать на ауру вокруг. Возможно, Чимин бы влюбился в Тэхёна, если бы не видел в нём немного иное спасение. Возможно, Тэхён бы влюбился в Чимина, не встреть он в тот день Чонгука. Кто знает? Вот именно. Даже Вселенная не знает. — Хэй, муженьки! Я всё. Погнали. Моя очередь жмякать щёчки! Сокджин залетает в коридор ожидания с огромной сумкой, весело хмыкая на уединившихся в своём мире друзей. Он подхватывает практически вставшего на ноги Чимина под подмышки и чуть приподнимает, идя вперёд. — Ты чего делаешь?! — от неожиданности взвизгивает Чимин, но сопротивляться не смеет. Не этому чудесному смеху и убивающему яркому взгляду счастья. — Сокджин! — Летим крипово пялить друг на друга под криповые пяльки других! — Не смей называть наши свидания «пяльками»! — обречённо стонет Чимин в такт смеху Сокджина, однако Тэхён этого практически не слышит уже. Они где-то в конце коридора, из-за чего-то вновь шутливо пререкаются, и это кажется таким прекрасным явлением, что Тэхён совсем не обижается на то, что его буквально бросили. Собирался сделать шаг, вернуться домой, в омут тишины и одиночество, но непонятное давление рядом сильно мешает, не позволяя вздохнуть. Давит. Надменный свист сзади разглядывающих хоккеистов. Тэхёну нужно идти вперёд и ни в коем случае не оборачиваться. — Как спина? Не оборачиваться. — Уже не болит, Ким? Не оборачиваться. — Так позорно продул. Не оборачиваться. — Канадские члены всю дурь выбили? Не обор… обернуться. — Не трогайте его. Чужой всплывший голос пробивает насквозь сильнее, чем предыдущие. Сказанное стреляет моментально. Тэхён стоит уже не спиной, он глядит настороженно на собравшихся, старательно пряча испуг в недры души. Прямо перед ним стоят Вонги и Гвасон. Он их по затылкам отличил. Рядом ещё трое ребят, но Тэхёну на них настолько наплевать, его сердце так и мечет при виде злого Чонгука. Он определённо очень злой. Шаг назад. Тэхён ненавидит конфликты, особенно когда неравные шансы. Ему легче ничего не ответить, обвести надменным взглядом, строя из себя ледышку, а затем дома прореветься под холодными струями воды, прокручивая мысли о собственной никчёмности. Взгляды хоккеистов об этом напрямую твердили молча, зарываясь под тонкую кожу острой иглой. Тэхён никчёмен. Жалкое подобие якобы фигуриста, не способного принести своей стране победу. Единственная сфера, в которой он развит и в которой он полное ничтожество. Есть люди намного лучше, намного талантливее, намного упорнее и выносливее, чем он. Тогда зачем? Зачем он каждый раз дрожащими пальцами зашнуровывает коньки, зачем выходит на лёд, зачем продолжает? Позор и жалость в едином соединении, в полной комплектации, в одном никчёмном человеке. Хоккеисты правы. Без отвращения на позорного Ким Тэхёна и не взглянешь. — Чё за херня, Чон? — удивляется реакции Гвасон. — С каких пор ты этого педика защищаешь? — Я неясно выразился? — голос убийственно спокойный, что и делает ситуацию в разы напряжённей. Пол под ногами не кажется реальным, тело словно ватное, боль в спине напоминает о себе. О падении. Каждый раз, когда Чонгук оказывается рядом, в спине, в том самом месте, начинает колоть. Это, конечно, на ментальном уровне, из-за самовнушения, но всё кажется таким реальным, что хочется выть. Тэхён ненавидит этот день, ненавидит момент, ненавидит спорт, ненавидит… себя. — Ты прикалываешься? — Вонги разводит руками. — Ты глянь на этого несчастного! Он жалкий. — Вонги, заткнись. Чонгук стиснул зубы. Тэхён продолжал, задрав голову, стоять. — Это насколько обосраться нужно, чтобы как надо не прыгнуть? — А ты бы прыгнул? — Не в моей компетенции перед важными соревами по канадским хуям прыгать. Тэхёна однозначно ледяной водой окатили. Его тело застывает на одном месте, не позволяя и шагу сделать, не позволяя элементарно вздохнуть. Лишь только поднять дрожащий сломанный взгляд на Чонгука, что застыл в ответ, лишь желваками играет очень медленно. Главной мечтой является желание скрутиться в клубочек в углу у стенки и реветь всю оставшуюся жизнь, осознавая собственную пустоту. В Тэхёне ничего нет, он стал пустым, стал тем, кем искренне боялся. Ничтожеством. Добро пожаловать в большой спорт. — Сука, — шепчет Чонгук сквозь зубы и припечатывает Вонги со всей своей силы к каменной стене, локтем поперёк горла надавливая. Дальше Тэхён не видит — он ослеп. Тэхён больше не слышит — он оглох. Тэхён не реагирует — погиб. В вакуумном пространстве, лишившись способности дыхания, он пробирается по коридору на ватных ногах, лишь бы исчезнуть. Громкие голоса эхом отдаются в голове, их практически не слышно. Играет на повторе одна единственная вещь: ничтожество, ничтожество, ничтожество. По горлу скользит тонкая рука, будто насильно проталкивает воздух. Ни черта не выходит, всё вновь лишено смысла. Тэхён запутался в собственной обиде, что прикрывается ненавистью. Удачно влюбиться, Чон Чонгук.