декалькомания

Чонгук просыпается от странных звуков, душащего ощущения и внезапно родившихся мыслей. Часы показывают ровно восемь ноль-ноль, ни секунды позже, ни секунды раньше — всё точно. Глаза слипаются, он ими быстро-быстро моргает, чтобы окончательно прийти в себя. Тело ноет, голова тянется ко дну, не позволяя хронической усталости пропасть хотя бы на день, а за окном всё тот же душащий туман, что и прошлым тихим утром. Раствориться в нём хочется, утопая в вечном времени еле движущихся секунд. Чонгук хотел было приподняться на локтях, протереть как следует глаза, чтобы всё чётко увидеть, развидеть, но лежащее на руке под боком не позволило. Лежащий. Мирно посапывающий Тэхён прижался к тёплому телу, свернувшись клочком, и видел по ощущениям третий сладкий сон, уже подходящий к концу. Он тоже постепенно начинал просыпаться, но ему нужно было намного дольше времени, чем успевшему прийти в себя Чонгуку. Он лежал с Тэхёном в одной постели. Не во сне, не в мечтах, не в прострации, где застрял на какой-то промежуток времени, — на самом деле, в реальности. Это не сексуальный подтекст, тут нет и малейшего намёка на него, эта вещь куда интимнее. Живой, настоящий Тэхён сонно причмокивает губами у Чонгука под боком, жмётся к нему, выползая из-под одеяла. Его утренняя припухлость кажется Чонгуку самой очаровательной вещью на свете, и он невольно улыбается, наблюдая за приходящим в себя Тэхёном. Чонгук даёт себе немую клятву — бороться ради каждого такого утра. Бороться до самого конца, не выпуская острых лезвий коньков из рук. — Доброе утро, — утром голос у Тэхёна особенно хриплый и низкий, из-за чего немного трудно различить что он пытается выговорить в полудрёме, но Чонгук, нависая сверху, понимает каждое слово, кивая. — Доброе. Чонгук отвечает спокойно, хотя присутствует внутри некая царапающая тревожность, мешающая мыслить разумно. Тэхён при виде Чонгука не вскочил, не закричал и не пихнул его, выгоняя с возмущениями из кровати — Тэхён спокойно проснулся с довольной улыбкой, из-под пушистых ресниц разглядывая кого-то очень красивого с глазами-сердечками. Конечно, это был Чонгук. Настоящий Чонгук, с его маленьким шрамом от шайбы на щеке и оленьими глазами, что бывают иногда хмурыми, но очаровательно хмурыми. Тэхён от них всегда был без ума: всегда всматривался с особым интересом, всегда искал там что-то необъяснимое и неясное никому, но делал это с нежностью в сердце, даже когда было до сумашествия больно. Он смотрит на него снизу, о чём-то думает, бегает зрачками и покусывает опухшие губы, пока Чонгук еле сдерживает порыв коснуться этих губ. Он ждал пять лет. Подождёт и ещё. — Я не заметил, как мы уснули, — Чонгук трёт переносицу, отходя ото сна, и придерживает тело одной рукой, продолжая нависать над Тэхёном. Они не особо замечают всю неловкость ситуации, как они выглядят со стороны, они думают совсем о другом, не давая лишним и ненужным мыслям взять вверх. — Да, — врёт Тэхён. — Устали, наверное, сильно. — Точно. Та самая пауза с неловким молчанием. Тэхён отлично помнит, как они оба уснули, утонув в объятиях друг друга. Чонгук тихо посапывал, прижимая его к груди, а Тэхён в ответ ластился, пуская слёзы, следы от которых оставались на одежде Чонгука. Он, чёрт возьми, поверить не мог, что всё происходило в самом деле, что это было наяву. Возможно, это тот самый счастливый конец длительной борьбы с собственными чувствами, с миром и непринятием. Может, посапывающий тихо Чонгук и есть его конечная цель, его спокойствие, которое он обрёл? Его маленький мир, который Тэхён только-только начинает осваивать, узнавать и вообще туда входить. Молчат ещё какое-то время. Машины за окном быстро мчатся, стараясь обогнать или же успеть на работу, серые тучи поглощают небо, не давая и шанса солнцу показать хотя бы один единственный лучик, а Чонгук продолжает нависать над Тэхёном с нескрываемым обожанием в зрачках, пока фигурист крепко держится за одеяло и тайно молится, чтобы этот момент длился целую вечность. В этой вечности Чонгук и Тэхён готовы прожить, крепко держась за руки. Больше не отпустят. — Я сейчас начну нести полную хрень, после которой разрешу себя выгнать за дверь без вещей, но я хочу быть максимально искренним с тобой, — Тэхён отчётливо чувствует всю чонгукову неловкость: в теле, в голосе, в глазах. Зрачки, на удивление, не бегают. Они направлены прямо на Тэхёна, пока губы поджаты, готовясь что-то сказать. Тэхён быстро кивает один раз, сам немного стесняясь, ведь начинает тихонько осознавать происходящее и приходить в себя. Грёбанный Чон Чонгук находится в тэхёновой постели, нависая над ним. Чёртов Ким Тэхён лежит под Чонгуком, не обрывая с ним зрительного контакта, хоть и до жути неуклюжего. — Я звучу, наверное, тупо, — начинает быстро говорить Чонгук. — Но я хочу быть открытым. Нет уже никакого смысла что-либо прятать, когда всё давно понятно. — Хорошо, — очередной быстрый кивок. — Хорошо. — Чувствую себя очень неловко, как и ты, наверное, — Чонгук делает вдох, настраиваясь, а Тэхён шмыгает носом и поднимает брови в знак согласия. — Можешь скинуть меня с кровати за эти слова, хорошенько отпиздить, — Тэхён на это хихикает, прикрывая ладонью рот, а Чонгук и не сдерживает улыбку, хоть и выглядит напуганно. — В своё оправдание скажу, что мне вообще не хочется сейчас вылезать из постели, я хочу и дальше тебя обнимать, особенно когда за окном такая паршивая погода, но Намджун мне причиндалы голыми руками оторвёт, если я не явлюсь на тренировку. Секунда молчания будто длится столетия, неловкие взгляды так и направлены друг на друга, и Чонгук не успевает открыть рот, чтобы добавить ещё что-то, как Тэхён резко взрывается от хохота, перекатываясь под ним. И вновь Чонгук видит прекрасное, хоть и выглядит полностью ошеломленным. Тэхён смеётся с такой искренностью, добротой и без злого умысла. Выглядит таким счастливым. Благодаря Чонгуку. Тэхён смётся из-за Чонгука. Из-за Чонгука он счастлив, даже если это будет длиться совсем недолго. Сердце Чонгука содрагается от мысли, что Тэхёну от него больше не больно, а совсем наоборот. Так давно этого ощущения не было — целых пять лет, дни которых выцарапаны на душе. — Чего... Чего ты смеёшься? — с удивлением спрашивает Чонгук, продолжая, как дурак улыбаться. Тэхён, посмеиваясь, резко хватает Чонгука за щёки обеими руками и притягивает к своему лбу, совсем не парясь о том, как это выглядит. Чонгук еле сохраняет равновесие, не наваливаясь на Тэхёна всем телом, а тот с уже закрытыми глазами к нему прижимается, действительно странно себя ведя. Так выглядит мимолётное счастье? — Не могу поверить, что ты думал, что это может меня обидеть, — улыбка цветёт и дальше, заставляя Чонгука отметить, что улыбаться Тэхёну безумно идёт. — Я очень боюсь вновь обидеть тебя, — резко выдаёт Чонгук тихим голосом, нарушая оживлённую атмосферу и давая ей возможность вновь стать спокойной, интимной и лишь для двух. Только для них. Тэхён под ним вздрагивает, но не от испуга, а от удивления. Глаза. Его невероятно красивые глаза, перед которыми готов пасть Чонгук, его длинные и быстро хлопающие от неожиданных слов ресницы. Он. С виду холодный фигурист — нежная роза Чонгука, чьи шипы никогда не причинят боли. Тэхён не умеет причинять боли, Чонгук полностью в этом уверен, он готов поклясться. Они динамичны. Их отношения необъяснимы и никогда не будут. Они совсем разные, но в то же время безумно одинаковые, будто отражение. Из разных миров, близко к друг другу и всегда рядом. Смеются, через секунду тонут, нуждаются, терпят, мечтают, касаются, выживают, обнимаются, смотрят, задыхаются — жизни друг без друга не представляют. Экзюпери был чертовски прав. Маленький принц без своей розы не сможет никогда, какой бы она не была. — Больше не обидишь? — шепчет в чужие губы Тэхён, поглащая кричащую душу. Нужда, жажда, требование – самый красивый последний вздох. — Обещаю. Глаза Чонгук прикрывает. Опускает лоб, жмётся к Тэхёну и клянётся — не обидит. Не обидит, не отпустит, не бросит, не даст кому-то причинить боль, переломает всем руки, сохранит, спрячет и прижмёт к сердцу — к самому драгоценному. Вот бы мимолётные моменты жизни длились вечно. На фоне серой спальни противно звенит предупреждающий будильник. Поздно проснулся. Тэхён выходит из душа спустя десять минут, как и планировал, в запасе же у них около двадцати, не считая времени на сборы. Вьющиеся волосы не удалось зачесать назад, они всё равно лезут в глаза, чем нервируют, но Тэхён давно прошёл путь принятия, поэтому устало вздыхает. Чонгука сквозь мешающие пряди чётко видно — это самое главное. Он стоит у плиты, старательно помешивая что-то в маленькой кастрюле, при этом держа вторую руку на пояснице. Этот жест придавал ему вид занятости и сосредоточенности. Тэхён на несколько секунд застывает на месте, всматриваясь, и со порозовевшими щеками подавляет навязчивые мысли об объятиях со спины. — Что ты делаешь? Вопросы обычно отвлекают. Тэхён всё ещё отгоняет желание обнять Чонгука со спины, прижаться щекой к лопаткам и раствориться в довольной улыбке, вслушиваясь в ровное, спокойное дыхание. За окном ненастье бы их наоборот согрело, серость вокруг стала бы приятной, а запах почти приготовленного рамёна запомнился бы как особенный, в будущем вызывая приятные ощущуения и волну тепла. — Завтрак нам готовлю,— Чонгук не дёргается от неожиданно появившегося Тэхёна, признав осторожные лёгкие шаги в махровых носках. Они с оленятами. Тэхён улыбался, когда их надевал, а Чонгук поймал нежнейшую улыбку и спрятал в трепещащее сердце. — Ты ведь не против? — оборачивается на подошедшего, глазами следуя за каждым движением. — Просто сделай кофе. Мне этого достаточно. — Ты со вчерашнего вечера ничего не ел. — Я не ем по утрам, — Тэхён быстро пожимает плечами, словно сказал что-то обыденное, и облокачивается спиной на столешницу рядом с плитой. — Так не пойдёт, — с прищуренными глазами Чонгук недовольно качает головой, чем немного смущает фигуриста. — Тебе нужна энергия. — Мне нужен сон. — Ты не можешь спать весь день. — Как и есть. — Тэхён, — Чонгук хмурится, толкает язык за щёку, прожигая взглядом. — Прекращай. Молчание наступает практически сразу, тэхёновых упрёков, на удивление, не слышно, а кипящая вода бурлит всё активнее, постепенно поднимаясь. В воздухе витает странное ощущуение, но оно ни в коем разе не негативное, скорее наоборот - затягивающее. Тэхёну спорить в этот раз с Чонгуком не хочется. Он поджимает влажные, ещё не высохшие после душа губы и склоняет голову к плечу, якобы наблюдая за процессом готовки. Чонгук расслабляется, ему даже становится немного неловко, будто он какой-то тиран, заставляющий Тэхёна делать всё против в воли самым изощрённым способом. — Я не имел в виду ничего такого, — начинает Чонгук, но Тэхён его практически сразу прерывает, натягивая улыбку. — Нет, ты прав. Я не помню, когда завтракал в последний раз. Привычка уже выработалась сама по себе. Знаешь ведь. — Знаю, — кивает Чонгук. Серые глаза, направленные на почти пустую тарелку, тошнотворный яичный белок, таблетки, валяющиеся по всей раздевалке использованные пластиковые бутылки из-под воды, крики, вечный страх и сумасшедшая ненависть к обычным весам. К горлу подступает давящий комок отторжения и скрытого умысла. Потерянное детство, потерянные мысли, потерянная личность, потерянное я. Воспоминание из прошлого всплывает как-то само по себе, сами по себе воспроизводятся отчаянные крики мольбы из мужской раздевалки фигуристов. Чимин плакал, лёжа у весов, сжимал в холодных ладонях шнурки от коньков и пытался заставить себя пообещать вернуться со льда хотя бы живым. Тэхён не плакал. На это бы ушло слишком много сил, был большой их дефицит. На каждое слово уходило слишком много энергии, поэтому он молчал, сжавшись, сидел в углу у кабинок и дожевывал очередную пачку мятной жвачки, от которой давно онемел рот. У фигуристок, говорили, всё было намного хуже, но Чонгук не вдавался в подробности, лишний раз себя не травмируя. Худая длинная рука, её элегантный взмах на фоне вьющихся угольных волос, печальная улыбка и вечно мёртвые глаза, в которых одна пустота. Нет ничего. Совсем темно. Их заставляли быть красивыми, чтобы нравиться людям. Люди превращают смерть в красоту, думая, что это и есть шаг к исцелению. Стремление к идеальности — самый верный способ к неосознанному самоубийству. Это была единственная вещь, против которой Тэхён не смог пойти из-за давящего общества. — Я никогда не спрашивал, — тихо начал Чонгук. — Было больно? — Было голодно, — незамедлительно ответил Тэхён, не дав Чонгуку успеть осознать всю суть вопроса и извиниться за вторжение в спрятанные мысли. — Сначала мне нравилось, — Тэхён слабо улыбается, внутри будто переживая всё с самого начала. — Мне внушили, что лёгкий голод — некое чувство свободы. Я избавлял себя от, так называемых, оков. Чонгук резко перестаёт мешать рамён, бросая озадаченный взгляд на Тэхёна. — Это идиотизм. — Чистой воды. Заболел он в примерно одиннадцать лет, а может и раньше. Осознал только в шестнадцать. Забыл под конец восемнадцати, но привычки забрались под кожу так глубоко, что откликались и в нынешние девятнадцать в повседневной жизни. Тут слишком много сахара, нужно пробежать ещё круг, в семьдесят первый раз откатать программу, пропустить приём пищи. Не осознавать как выглядишь: сегодня один, завтра другой, послезавтра иной. Не существовало идеального дня, начиная с каждого осознанного часа Ким Тэхёна. Он всячески старался избегать проблемы, которая вырастила его и была уже второй полноценной личностью — незаметнее, чем тень, и важнее, чем она. Встроенный калькулятор в голове держался на последних процентах, продолжая мигать. Свобода в желудке превратилась в пустоту. Желудка или души? Всего сразу с удвоенной силой. Казалось, ни что в этом мире не могло помочь Тэхёну, словно он обречён на пожизненную погибель, что мучительно бы высасывала все соки из покалеченного тела. Воздух в лёгкие давно не поступал, абсолютно каждая мысль сводила с ума, заставляя кричать от безысходности. Посреди квартиры Тэхён хватался за ломкие волосы и вопил настолько громко, насколько ему позволялось, а после скручивался от боли в углу ванной комнаты и безудержно рыдал, носом утыкаясь в холодный кафель. Его сводила с ума одна лишь мысль о еде, поэтому Тэхён был безумен всегда. Он отказывался от леденца днём, а дома, в полном одиночестве, впихивал в уже разрывающийся желудок шестую порцию рамёна, куда бросал и кимчи и рис, и всё, что только под руку попадалось. Затем снова плакал. И не ел сутками. Спроси Тэхёна сейчас, он вряд ли вспомнит хотя бы один месяц такой жизни. Жизнью это, если честно, давно не называют. Это было грёбанное выживание, в котором разрушают не человека — он рушит себя сам. Тренер Им гонял с самого раннего возраста, внушил искажённые понятия и требовал невозможного, каждую тренировку лишь об одном и говоря. В детскую голову так просто вбить глупости, а эти глупости в будущем весомо бьют по судьбе, выворачивая наизнанку. Голод был во всём и везде, не хватало даже сил плакать перед зеркалом в раздевалке после очередной тренировки. Лишь только трясущиеся костлявые ладони перед глазами и пугающее отражение с вечно усталыми глазами. Там, внутри, что-то кричало и молило о спасении, ведь осознавало всю суть происходящей катастрофы. Но понимал ли это сам Тэхён? Пока его терзал Им — о собственном состоянии и речь быть не могло. С самой ярой ненавистью Тэхён все года искал проблемы в одном лишь себе, придумывал и пытался исправить несуществующее, ухудшая всё сильнее. Он не понимал, смотрел в зеркало и не понимал, что не так? Почему всё всегда плохо у одного лишь его? Почему каждый раз, когда он в своём превосходстве уверен, его топчат с грязью, словно старую ненужную куклу. Почему у всех вокруг всё хорошо, почему так идеально и правильно? Почему Ким Тэхён не может быть идеальным? Потому что идеальности нет. — Что с тобой не так? После каждой тренировки с Ким Тэхёном всегда что-то было не так. Губы поджаты. Поиск подходящих слов, страх задеть, неуверенность и неловкость, которым рядом стоящий лишь только очаровывается. Тэхёну уже не больно. Бывает, покалывает, но уже не ноет бесрерывно, вынуждая выть до слёз. Уже всё хорошо. — Участь всех спортсменов, я полагаю? — Чонгук наконец выдыхает, выключая плиту. Он старательно избегает тему, которую сам и затронул, обходит очень аккуратно, за что Тэхён ему безумно благодарен. — Что? — с насмешкой отвечает Тэхён. — Страдать? — он наклоняется вперёд и, будто ни в чём не бывало, удобно устраивается подбородком на плече Чонгука, который медленно помешивает рамён. Рука дёргается. Не ожидал. Он замедляет дыхание, пропускает кислород через себя с особым усилием, боясь как-то не так двинуться или вздохнуть. Чонгук не видит происходящего со стороны, но каждой клеткой ощущает, чуть ли не бросаясь в агонию. Внимательно всё в маленькой кастрюле разглядев, Тэхён возвращается в прежнее положение и улыбается, дожидаясь. Чонгуку будто только что воздух перекрыли без предупреждения. — Да, — единственное, что удаётся ему ответить, поворачиваясь. Голос дрожит слегка, но совсем незаметно. — Типо того, — он глупо усмехается, и Тэхён усмехается в ответ, замечая пристальный взгляд восхищения на себе. Соврёт, если скажет, что от этих оленьих глаз его совсем не размазало в щепки. В груди у обоих что-то бешено стучит, а вокруг становится жарче. Или это из-за пара, исходящего от рамёна. Кто его знает. Каждый раз, когда Чонгук смотрел на Тэхёна, его сердце содрагалось, а улыбка всплывала сама по себе. Чонгук смотрел на него по-особенному, с тёплым восхищением в дрожащих зрачках. Наверное, Тэхён бы искренне поверил в ненависть Чонгука к нему, если бы не глаза — эти выдающие всю любовь глаза. Только в них всегда скрыта правда, которую человек боится озвучить даже про себя. Они непроизвольно близко к друг другу. Ощущение, Чонгук дышит кислородом, который Тэхён выдыхает, и это приятно давит. Тэхён, будь у него возможность, вцепился бы в плечи Чонгука и, в конце концов, почувствовал, каковы на самом деле его губы на вкус: такие не особо пухлые, но всегда покусанные от лишних мыслей в голове. Факт о Тэхёне номер чёрт знает какой — он всегда смотрит на губы Чонгука, как только выдаётся возможность. Чонгук слегка тянется вперёд с полуприкрытыми веками, которые мешают разглядеть всю нежность момента. Он делает тяжёлый вдох и неуверенно хриплым голосом выдаёт: — Рамён, кажется, стынет. — Кажется, — Тэхён кивает, сглатывая комок. Он знал — не произойдёт. Но что-то внутри стонет с разочарованием, проклиная. Хотелось? Дурацкий вопрос. — Тогда я за стол? Чонгук не отвечает. Кивает в ответ, очень неуклюже, и поджимает губы, провожая взглядом медленно идущего Тэхёна. Он про себя кричал и проклинал за обсурд произошедшего и его выход, но в глубине души понимал, что поступил правильно, не заходя вперёд. Слишком рано делать смелые шаги, таких моментов будет достаточно, он уверен. Это же Чонгук и Тэхён — между ними напряжение витает всегда. На долю секунды Чонгук задумывается. Тэхён. Его ледяной принц, которого он пообещал оберегать и защищать, мучался всё это время и терзал себя, боясь коснуться собственной кожи. Чонгук наблюдал за этим, но знал ли он, что настолько запущенно всё тогда было? Лишь мог догадываться. Боль легко скрыть, страдания спрятать, а слёзы проглотить. У каждого в голове своё собственное безумие и каждый его боится. Чонгук знает, что нужно говорить сломленным людям то, что ты хочешь услышать сам. — Тэхён, — он зовёт так нежно, словно в каждую произнесённую букву вкладывает всю душу, не жалея ни кусочка себя. — М? Чонгуковы плечи после усталого выдоха резко опускаются, и в глазах его Тэхён читает то, что меньше всего ожидал увидеть — сожаление. — Ты не виноват, — переходит на шепот, и это становится последним, самым сильным ударом в сердце Тэхёна. — Да, — неуверенно. — И никогда не был. Это не твоя вина. Впервые за долгие годы мучительных криков и самоненависти собирающий себя по маленьким кусочкам Ким Тэхён слышит то, в чем так нуждался. И слышит это от самого важного для него человека — от своей первой любви. И единственной. Ели они в молчании, но в приятном. Чонгук только похвастался своим фирменным рецептом рамёна и не скрывал своё желание узнать, понравится ли Тэхёну, а Тэхён на все его выходки и маленькое баловство хихикал, подметив, что это просто обычный рамён. Совсем обычный, без каких-либо особых вкусов. Но Чонгуку об этом он, конечно же, не сказал. Сыграл восторг, изобразил восхищение, словно попрбовал что-то невероятное. Поверил ли Чонгук? Абсолютно точно нет. Понял ли это Тэхён? Однозначно. Они на это просто кивнули, как дураки улыбаясь весь завтрак, и кидали друг на друга смущённые взгляды, утопая в них же. Впервые в тот день Чонгук забыл о тревоге, а Тэхён глотал пищу без чувства вины. *** Кресло было шершавым, неприятным. Не мягким, какими их мимолётно описывают в книгах о странных похождениях потерянных душ. За окном, кажется, солнце светило: он точно не помнит. Врач напротив что-то спрашивал, Тэхён лишь послушно кивал. Его раздражал цвет этого несчастного кресла: такой неприятный болотный, будто из прошлого века перенесенный. Ещё цветок рядом таким же оттенком отдавал, фикус или мини пальма, Тэхён правда понятия не имел, он отвлекался на каждый предмет и каждую вещь вокруг него находящуюся, лишь бы не позволять самым важным мыслям взять вверх и открыть глаза на правду — правду Тэхён не любил. Она ощущалась неприятно, всегда давила душу, раздирала на части и скребла лицо острыми когтями, превращая в кровавое месиво. Вспоминался лёд. Место, куда Тэхён больше никогда в жизни не выйдет. Психолог что-то говорил про тревогу, предполагал что-то про какое-то расстройство и быстро чирикал в своем красивом блокнотике, из-под очков внимательно разглядывая витающего в облаках Тэхёна. Тэхён будто не в этом мире был: не слышал посторонние звуки, не слушал заключение, не вслушивался в собственные мысли — мыслей он боялся. Они всегда были неприятные, лишний раз мучащие и вызывающие то, что чувствовать Тэхёну не нравилось: никчёмность. Уход из спорта нанёс последний, сокрушительный удар, который Тэхён не почувствовал. Как раковая опухоль, о которой ты не подозреваешь, которую не ощущаешь, но убивает она ежесекундно, вытягивая жизненную энергию, разъедая. Тэхёну казалось, он кашляет кровью, но при каждом приступе на ладонях крови, почему-то не было. Морально себя тело ощущало ровно так же, как физически после побега из самого опасного в мире места, побега, от которого зависит жизнь: вечный страх или принятие неправильной души. Всё точно: Тэхён бегает. Он игнорирует и по сей день всё происходящее, не подавая виду. Мыслей не существует, чувств не существует, есть лишь только выдуманная маленьким фигуристом вселенная, где реальному миру места нет. И никогда не было. В кабинет психолога он так и не вернулся. Юнги соврал, что периодически там бывает, а сам на самом деле лежал на лавке в незнакомом дворе и разглядывал пустое серое небо пустыми серыми глазами. Глаза его, кстати, с рождения карие. Сам не понимает, зачем выходит на улицу и прогуливает, если на вранье его никто не поймает: мама не в курсе, она даже не в Сеуле, Юнги его на терапии не возит, с психологом даже не знаком. Но Тэхён всё равно продолжает создавать видимость избегающей ответственности. Смотрите, его жизнь заполнена бунтарством! А бунтари живут весёлую, красочную жизнь! Какого цвета жизнь Тэхёна? В то утро Чонгук и Тэхён, тихо держась за руки, добрались до спортивного центра. Причём Чонгук сам его за руку взял, пока они молча ехали в метро, Тэхён же не отдёрнул, позволил. У ворот Чонгук что-то шептал, но Тэхён его не слышал. Запомнил только извинения за то, что Чонгуку нужно уходить, обещание забежать вечером и просьбу написать, когда Тэхён доберётся до дома. Кивок, слабая улыбка и потухающий взгляд — что-то происходило. Чонгук это заметил, но не позволил сказать себе что-то. Подумал, это из-за триггера на спортивный центр и неприятных воспоминаний оттуда. — Всё хорошо? — шепчет, наклоняясь к спрятавшемуся в большой вязанный шарф Тэхёну. Он такой очаровательный в зимней одежде: в своем большом белом пуховике и странной формы шапке, из-под которой торчали его шелковые кудри. Кивок. Зарывается покрасневшим носом в шарф всё сильнее. Тэхён не грустный — он никакой. Смотрит блекло, хотя утром был похож на человека, который постепенно расцветает. — Прости. — Опять извиняешься, — усмехается, чем Чонгуку греет сердце. Немного успокаивает. — Я обещаю забежать сегодня опять, — замерзшие руки лезут в карманы — Тэхёна он с неохотой отпустил давно. — Если ты не против. Тэхён качает головой — не против. — Хорошо, — Чонгук улыбается. Тренировка началась шесть минут назад. — Иди домой и выспись. Хотел добавить, что необязательно было провожать с самого утра до центра, но Чонгук смолчал. Знает, что Тэхён начнёт отнекиваться и говорить, что он сам хотел и это его выбор. Конечно, хотел. Чонгук с еле живым сердцем Тэхёну верит. Нужно расходиться, Чонгуку бежать, но они молча друг друга взглядами изучают, словно последние секунды им остались. Глаза Чонгука сияют как звёздочки из планетария, Тэхён благодаря им постепенно оживает и приходит в себя, хоть и с трудом. Но это Чонгук — человек его жизнь спасающий. И однажды раз и навсегда уничтоживший. — Тебе идти пора, — напоминает Тэхён, кивая в сторону ворот. Чонгук молчит, всё так же пристально смотрит. Его очаровали милая родинка под глазом, вечно уставшие глаза и блик в них, который так и не потух, потому что за него Чонгук держится крепче, чем за свой. — Ага. И стоят. Всё также впритык, держась за руки и дыша в унисон. Рядом носятся маленькие дети: выбежали после занятий по хоккею и громко смеются, кидаясь снежками и о чём-то хитром переговариваясь, а некоторые на Чонгука с Тэхёном моментами заглядываются. Чонгуку всё равно, Тэхёну и подавно, но где это видалось, чтобы загнанному в рамки хоккеисту были интересны лишь одни единственные глаза? — Знаешь, — тихо шепчет Чонгук, начиная аккуратно. — Однажды Юнги спросил меня, почему мы задаем вопросы, на которые знаем ответы? Типичный вопрос типичного тренера Мина — нравилось ему играться с мыслями в безрассудной голове, мудро их толковать, заставляя думать о пугающей правде, чего большинство старательно избегают во благо себе. Тэхён призадумывается. На часы специально не смотрят оба. — Вероятно потому, что хотим этот ответ вновь из уст другого услышать, — неосознанное переплетение рук, ощущения защиты и спасения в пекле опасности, доводящей души до нежеланной исповеди. Чонгук добро усмехается, оставляя приподнятыми уголки губ, и говорит одну фразу, способной или разрушить или Ким Тэхёна уничтожить. — Не хочу. — Услышать ответ? — недоумевает Тэхён. Вновь усмешка — за ней улыбка. Холодные пальцы меж собой всё так же переплетены — Уходить. Чонгук от Тэхёна никогда уходить не хотел. *** Идти ему некуда. Это не фраза, описывающая его нынешнее положение, это состояние, в котором Тэхён проживает всю жизнь неосознанно. Разглядывает кричащих детей на площадке: они кидаются снежками, что-то лепят непонятное, наслаждаясь моментами снежной погоды, боясь потерять это вмиг. Снег ещё выпадает, но грех не воспользоваться счастьем, что буквально под ногами. Тэхён счастье впритык не видит. Ему не нравится, как он живёт, лишь свыкся с творящимся вокруг, медленно созерцая. Голова опирается на ручку огромных качель, ослабленные ноги еле из стороны в сторону качаются по инерции, а изо рта выходят совсем небольшие дымки, растворяясь при холоде. Что-то нужно делать. Хочет ли Тэхён. Хочет. Может ли Тэхён? Не может. Его вечно дрожащие руки сейчас спокойны как никогда, губы сомкнуты, а в голове преследующие какой день мысли: «Надо ли всё это? К чему оно?». Может, бросить, а, может, продолжать радовать глаза людям номерами, грациозными движениями, своими аккуратными изгибами и чарующими чертами лица? Народу образ Тэхёна нравится, народ образ Тэхёна любит. Общество гладит Тэхёна по головке, целуют в макушку, но надо ли это Тэхёну? Он сам того не знает. Хочется вновь коснуться льда, прочувствовать каждую снежинку, пропустить каждую льдинку, слиться с холодным ощущением свободы, вновь заморозив еле растаявшее сердце. Но вот незадача — всё это для вида. Сердце своё Тэхён никогда не замораживал. Точно не для Чонгука. Чонгук. Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук. Причина терзаний, необъяснимой ненависти, внутреннего конфликта, скрытого сумасшествия, потерянной любви и вечной преданности. Наверное, нездорово. Не здорова «защита» Чонгука, не здорова реакция Тэхёна, не здорово их прошлое, настоящее, а на будущее надежды всё так же остаются. Не здоровы, кажется, и они сами. Понимают ли? Знают. Люди их любовь осудят, найдут места, до которых докопаются, полностью обесценивания пережитое, игнорируя их же давление на Чонгука и Тэхёна, не беря в счёт, что мир, оказывается, совсем не ярко-розового цвета со сладкой клубничной ватой и величественным единорогом, что благословляет пару, у которых изначально всё сказочно, на вечную любовь. Тэхён бы всё за такую любовь отдал. Но в реальной жизни любовь здоровой не бывает. Поэтому Тэхён отдаёт себя Чонгуку. Всецело и навсегда. *** — Гребанный обмудок, бей нормально! — Я этой клюшкой тебе ебасос снесу, сукин ты сын! — Сдохнуть захотелось? Шлем летит в сторону — Сокджин плюхается на скамью запасных, пытаясь отдышаться. Морщится, носом шмыгает через раз, потягиваясь, и материт каждого члена команды про себя, желая им не самых лучших вещей. Его взгляд скорее от усталости раздражённый, нежели от злости, поэтому он не находит сил даже слегка кого-нибудь пихнуть за борзость. — Кабаны, — снимает капу, когда к нему подъезжает не менее усталый, но счастливый Чонгук. — Я лично каждого в рот манал, — мокрая чёлка лезет в глаза. Раздражает сильнее. — Надеюсь их резы за айс тайм хорошенько отыграются, — Сокджин на момент замолкает, когда Чонгук снимает с себя шлем и садиться рядом. — Не, ну ты видел? — Видел, — спокойно говорит Чонгук — Так сделай что-нибудь! Намджун сегодня точно не придёт, — голос Сокджин под конец меняет на писклявый, передразнивая, чем вызывает смешок у Чонгука. Его мимика и харизма никогда без положительных эмоций не оставляли. — Чего это он не придет? — Ну не знаю, — взмах руками, возмущённый взгляд. — Это же ты его лучшая подружка, которая все про Намджуна сонсэн-нима знает. Чонгук замолкает и, ковыряя хоккейный шлем израненными пальцами, опускает от стыда глаза. — Неправда. — Да расскажешь. Искуственный холод пробирает до мурашек. Чонгук вдыхает его запах с полуприкрытыми глазами, приподнимая подбородок навстречу свету огромных ламп. Сокджин всё ещё что-то невнятное под боком мямлит, хотя голос его обычно звонкий и слышен за километр, даже если очень сильно стараешься не слышать. Чонгук про себя улыбается и думает о своём, о непонятном. Лёд всегда манил, мороз будоражил, а измученное после усердных тренировок тело требовало новых, неизведанных ещё чувств. Скорость, усердие, безумное желание быть единственным и первым — это всё, что в голове играет, открывая больше возможностей и амбиций, что прячутся в непонятном месте души. Злость Чонгук выпускает в игре, отчаяние — в игре, одиночество — в игре, боль — в игре. Наверное, поэтому он до сих пор держит планку лучшего игрока команды и худшего исследователя собственных эмоций. С фигурным катанием было не так. В детстве Чонгук тайком выкрадывал пульт у тёти, включал хоккейные матчи, если те шли, и прятался под диваном, надеясь не попасться Чие. В память о сестре Чиа сначала собиралась отдать маленького Чонгука на фигурное катание, ведь видела, как внимательно он рассматривал старые фотографии родителей на стене и что-то на детском лепетал о коньках. Говорил младший Чон, оказывается, совсем о других коньках. Не о тех, что прячут боль и тоску, а о тех, что яростно режут собственное горло, искореняя горящую злость внутри. Карие всю жизнь глаза сами по себе превращаются в алые, лёгкие впитывают проявляющееся нездоровое наслаждение в воздухе, и начинается игра, где равных для Чонгука не существует — он их устраняет. Ловко обходит, летит по прямой, обгоняет, никогда не кричит, агрессивно сжимая клюшку, да так, что та на грани своего конца. Злость не видна — Чонгук её не проявляет. Она живёт внутри, борется с горящей стальной клеткой и переполняет с виду расслабленное тело до кончиков. Злость живёт в каждом, но не каждый способен направить её в определённое русло так, что она не выгрызет еле бьющееся сердце. Чонгук лишь делает вид, что свою злость искусно контролирует. На деле ему осталось недолго до нечеловеческого вопля под ливнем на опустошённой дороге. Под ливнем, где кое-кто будет держать над ним зонтик, жертвуя собой. Маленький ледяной принц. Даже тут он фигурирует. Появляется там, где быть не может, где и речи о нем нет, где и слова не упоминается. Он упоминается в сердце Чонгука сутки напролёт. Потому что именно там ему всегда и было место. Тэхёну место в сердце Чонгука. Клюшка падает к ногам случайно — Сокджин возмущается. Чонгук, наконец, реагирует. — Чего ты разорался? — спокойно спрашивает, окидывая усталым взглядом. Сокджин всхидывает брови, возмущаясь сильнее. Его яркие эмоции определённо сотворил кто-то с чуткой душой — он читается моментально. — Твоя клюшка мне чуть ногу не отбила, и ты ещё смеешь спрашивать, почему я разорался? — руки по бокам, наигранное недовольство и игра в королеву драмы, которую Сокджин обожает и при любых обстоятельствах отыгрывает на ура. — Как бы потом водил Чимина на свидания? — тыкает Чонгука пальцем в грудь, вызывая у того долгожданный смешок. Сокджин всегда старался держать лучшего друга в приподнятом состоянии, чтобы тот не терялся вновь в себе. Особенно сейчас. Джин умнее и проницательнее, чем кажется окружающим на основе его личности. — Он у меня мальчик привередливый, любит, когда на ручках носят. Чонгук окончательно сдаётся, переключаясь на Сокджина и поддаваясь его отвлекающему манёвру. Знает ли Чонгук, чего добивается Сокджин? Прекрасно. Хочет ли понимать? Ни за что. Иногда ему так сильно хочется побыть просто человеком. Просто человеком с улыбкой, просто человком с беззаботными мыслями, просто человеком со свободой от самого себя. Себя можно обогнать, но убежать? На это не способен даже идеально прописанный в сценарии персонаж фильма. — То есть тебя волнует больше то, что ты не сможешь баловать своего мелкого, а не то, что тебя из команды за травму выпрут? Сокджин резко делает самое серьёзное лицо на свете, выпучивая глаза и поджимая пухлые губы. Его идеальная игра смотрелась так правдоподобно, что Чонгук практически поверил, заморгав быстро глазами. — Конечно. Секундная пауза, сопровождаемая поджатыми губами, и краснеющее постепенно лицо от рвущего наружу хохота. Эра ребячества, не исчезнувшая никуда, прячется еще под кожей, но видно её невооружённым глазом,даже приглядываться особо пристально нет надобности. Это останется навсегда, ведь это катастрофически в жизни необходимо, особенно при друге, что является точным прототипом того самого всеми любимого второстепенного героя, только в реальном, живом мире. Чонгук не сдерживается. При Сокджине сдержать смех на равне с чем-то невозможным, это не пересекается с реальностью, никому ещё не удавалось. Тренер Мин когда-то давно первый и единственный вошёл в клуб со странным названием, что дословно расшифровается: «у Ким Сокджина улётные шутки, просто я душнила». Название, кстати, придумал Сокджин. И клуб тоже его инициатива. Юнги даже не моргает при фирменных каламбурах, Намджун сдерживает нелепый смешок, а Сокджин упивается разочарованием и горем, умоляя Чонгука с позором увезти его на Чеджу и бросить в океан. У Юнги взгляд всегда усталый, при нём люди обычно ощущают ещё большую свою ничтожность. Но Чонгука он забавляет, Сокджина вводит в отчаяние, Тэхёна успокаивает, а Намджуна влюбляет. Наверное, в этом и смысл людей. Быть разным для каждого. Быть любимым, устрашающим, нелепым, удивительным, успокаивающим, да каким только нет. Одинаковым человека все видеть не будут, даже если сильно захотеть. Поэтому бесящего многих Сокджина Чонгук видит успокаивающим. — Ты просто невозможный. — Ты бы утонул в пиздеце без меня, — резко предъявляет Сокджин и вскакивает заряжённый с безумной улыбкой. — Да ты главная причина всего пиздеца, — разводит руками Чонгук. Сокджин на секунду задумывается, корча лицо, и сразу после кивает, выдыхая с проигрышем. Так-то прав, не поспоришь. Он дышит размеренно, прерываясь; звук режущих лёд лезвий бьёт по ушам, и Чонгук поистине наслаждается, постепенно прикрывая глаза необъяснимое перед собой предавляя. Спокойствие души и созерцание. Лёд в действительности его родной дом, а люди на нём — ближе самого себя. Каждый пережиток прошлого, каждое слово, момент, действие, вздох или взмах пальцем запечатлён навеки в сердце, хоть многое Чонгук уже и не вспомнит. Главное это есть; главное, это хранится. Он вылетает из мира на несколько секунд, полностью в себя погружаясь, да настолько, что громкая трель звонка закончившейся тренировки не выдернула его насильно с корнями. — Слава Деве Марии, этот ад закончился, — Сокджин подскакивает с места, находу начиная стягивать с себя тяжёлую форму. — Ещё секунда и моё сердце само бы стало шайбой. Приходящий в себя Чонгук, что параллельно слушал одним ухом, хочет спросить, в каких недрах своей головы Сокджин вообще эти сравнения находит, но замолкает в момент, лишь улыбаясь не во весь рот. Глаза полностью открываются уже автоматически, как только слышится гул приближающихся игроков. — Отработать по максимуму нужно. Впереди не один ещё турнир. — Совсем скоро, нам такая капзда, если продолжим так играть. — Кто-нибудь видел мою клюшку? — Боже, это пятая за месяц ракушка! Вы можете херачить не так сильно, придурки? А то потом херачить этой шайбой меня мать моя будет. — Кстати об этом, — вспоминает Мингю. — Где шайба? Вы че, уроды, схавали её? — Господи, — Чонгук безнадёжно вздыхает и опускает голову, сложив руки в замок. Холод выедал на теле дыры, но чем-то старательно они прикрывались, чем Чонгук уже автоматически внушил себе, что ему тепло. Ненавидя всем сердцем холод, он провёл всю жизнь на льду. — Неа, исключено, — Сокджин покачал головой и громко губами причмокнул. — Они никогда не исправятся. Как были клоунами, так и останутся. — Слышь, — подошедший Мингю пихает его в бок, клюшкой легонько постучав по голове. — Ты тут главный клоун, а красная разметка на льду, — Мингю хватает Сокджина за подбородок и поворачивает его голову в сторону катка. — Следы от твоего носа. — Боже, Мингю, чё ты только что выкатил, не позорься, — Сокджин пихает его в бок, вынырнув из хватки. Вокруг стоит гул, слышны насмешки, неловкий хохот, но всё не со зла или надменностью. С простотой и расслаблением. — У тебя было целых пятнадцать секунд, чтобы придумать наисмешнейший подкол в ответ, но вместо этого ты произвёл на свет… — Сокджин с наигранной брезгливостью скрючивается и высовывает язык. — …это. Сдаёшь, — останавливается, чихает и сразу слышит несколько пожеланий здоровья вместе с подбадривающими хлопками от Чонгука. — Обороты, — вновь чих. — Пошёл ты, — Мингю покрывается весь красным, смущаясь. Сокджин улыбается так светло, чешет зудящий нос и поворачивается к тихо сидящему Чонгуку, разводя руки в стороны. — Пошёл я! Чонгук с усмешкой закатывает глаза, особо не удивляясь всей несерьёзности Сокджина. Вряд ли уже Чонгук без шквала этой безумной энергии проживёт. История о горящей льдине и лягушачьих лапах канонична: суть мало кто знает, но каждый раз, когда кто-то просит рассказать, Чонгук задыхается от смеха через каждое слово, хлопая умирающего от стыда Сокджина, который после сразу утверждает, что его самым наглым образом подставили. — Ладно, сопляки, мне пора к моей козявке, нужно ещё в цветочный забежать, а то опять весь вечер на дутые губки смотреть, — после этого Сокджин поворачивается к Чонгук, прикрывая рот и переходя на шепот. — Не то, чтобы я был против, но все же. — Погоди, — Мингю пропускает мимо ушей бесчисленное количество чихов задыхающегося Сокджина и полностью игнорирует внимательные взгляды остальных игроков. — У тебя же аллергия на цветы. — Да что ты говоришь, кэп! — вскрикивает Сокджин, моментально после этого чихая. Чонгук уже не сдерживает хохот, понимая, насколько безрассудно влюблён Сокджин, который со своей несчастной аллергией таскает Чимину цветы, лишь бы увидеть его улыбку и навсегда в ней раствориться. На что же только не пойдут влюблённые, которые поистине чувствуют это в своей груди, без единой корысти. Чонгук наблюдает за всем хаосом с улыбкой и светящимися глазами, наблюдает за тем, как пререкаются Мингю и Сокджин, как его сокомандники ухохатываются с них, как на льду становится чуточку теплее, как на душе менее тревожно. Как приближается Гвасон. В эту секунду тело Чонгука почему-то само по себе напрягается, будто автоматически включает режим защиты и атаки одновременно. Гвасон поначалу не делает ничего: он лишь смотрит на смеющихся Сокджина и Мингю, иногда похлопывает их по спине, пока те не замечают, в то время как Чонгук выжигает в нём дыру, что Гвасон прекрасно чувствует. И будто от этого получает внеземное удовольствие, продолжая дальше специально маячить перед глазами капитана и вызывать все те эмоции, которых Чонгук так сильно боится и не хочет выпускать наружу. — Козявка? — вмешивается в разговор Гвасон. — Это ты так Чимина называешь? — Ну типо, — Сокджин отвлекается на него, поворачиваясь. Он сам особо Гвасона ещё с самого начала недолюбливает, но создавать напряжение в команде не особо горит желанием. — Он тоже с этого хихикает. Нам комфортней быть настоящими перед друг другом, а не играть в милую стеснительную парочку. Это не про нас, — он делится со всеми этим абсолютно без комплексов и стеснений, поэтому стоящие парни вокруг слушают Сокджина с улыбкой и неким очарованием. — Не, это мило. Я свою девушку тоже разными прозвищами там называю. Чонгук всё ещё выжигает в теле Гвасона чуть ли не черную дыру, надеясь, что того засосёт и он больше никогда не появится перед ним. Руки сложены в замок, губы напряжены, а брови нахмурены. И Чонгук продолжает держаться, делая глубокие вдохи и выдохи. Всё скоро закончится, он скоро уйдёт домой, уйдёт к Тэхёну, вновь его увидит и коснётся, забываясь во вселенной, утопая в млечном пути. Скоро всё будет хорошо. Скоро всё закончится. — Кстати говоря, Чонгук, — окликает Гвасон своего капитана, полностью игнорируя уважительный тон. — Ты как свою недобалерину называешь? Вы же встречаетесь? Я видел вас у центра. Все вокруг затихают. Даже Сокджин и Мингю прекращают болтовню, полностью акцентируя внимание на Гвасон и Чонгуке. Чонгук сидит смирно, без единого лишнего движения, но вспыхнувшей яростью в глазах. Гвасон же стоит на против с довольной физиономией и ждёт ответа, надеясь вновь получить блаженное удовольствие от издёвок. Это его серотонин, без которого жизни будто не существовало. — Гвасон. Даже не начинай, — сквозь зубы шипит Чонгук, сжав кулаки. Он вспыхивает на месте сразу, как только имя Тэхёна произносят не те губы. Чонгуку не нужна конкретная причина — ему нужны лишь доля секунды и упоминание любви не в том ключе. Тогда начинается катастрофа, особенно внутри, где словно резня и пытки без пощады. — А что? Ещё не распробовал этот канадский позор по полной? Сдаёшь обороты, — Гвасон провоцирует и специально произносит фразу, раннее сказанную Сокджином, чтобы громче заставить скулить Чонгука от злости. Наверное, у него были проблемы с головой, а, может, он был наглухо чёкнутым, ведь получал невероятное удовольствие от одних выражений негативных эмоций. Гвасона сводило это с ума, ему нравилось до безумия за этим наблюдать, поэтому он сразу шёл в атаку, даже не думая о прелюдиях. Ему нужно было — нужно было вывести Чонгука из себя. Чонгук не сдерживается. Он без лишних раздумий бросает весь свой хоккейный стафф и с горячащими щеками и глазами налетает на Гвасона, пока остальные вокруг отскакивают, совсем такого не ожидав. Чонгук резко хватает не успевшего опомниться Гвасона за форму и, не сдерживая ни одну кровоточащую стрелу, что кололи сердце годами, бросает его на землю, абсолютно выключая мозг. Там только злость, бешеная ярость, неконтролируемая агрессия и ненависть, горящая алым. Чонгук времени не теряет и, пока все ещё не осознали происходящее, он бьёт Гвасона головой об скамью, даже не задумываясь о последствиях. Чонгук не думает ни о чем. Чонгук не слышит ничего. Чонгук не видит никого. Думает лишь о том, как давно хотел это сделать, слышит лишь треск, когда заряжает Гвасону по носу со всей силы, видит лишь чьё-то кровоточащее лицо. Чонгук словно не дышит, словно эта функция давно в нём умерла. Как и, кажется, здравый смысл. В голове пустота. Одна только ненависть к миру, заставившего его чувствовать себя таковым. Никаким. Первым из команды в чувство приходит Мингю, который, проснувшись, подлетает к сидящему на Гвасоне Чонгуку и быстро хватает его. — Воу-воу-воу, держи его! — кричит он Сокджину, возвращая того на землю. — Чонгук! Чонгук, мать твою, успокойся! Гребанному Гвасону от неконтролируемой злости хочется лицо сильнее в мясо разбить, хорошенько проехаться по нему острыми лезвиями коньков. Но это уже больные фантазии Чонгука, который с ярым безумием смотрит на Гвасона, умоляющего его больше не трогать. Он каждого без исключений заставит страдать, как они страдали все эти несколько потерянных зря лет. — Я тебя отпинаю этими ебучими коньками, гнида! — Чонгук хрипит и дышит через раз, но дышит громко, каждым своим ядовитым выдохом выедая все живые участки дрожащего тела Гвасона. — Да так сильно, что, глядя на клюшки, ты вспомнишь до мельчайших деталей всю ту боль, которую сейчас переживешь, и от этого будешь реветь сильнее и сильнее, пока не задохнёшься от слёз, а я… Чонгук не договаривает, окрыленный скопившейся злобой за все время, — его отдёргивает Сокджин. В его глазах читается неприкрытый испуг и чувствуется это даже через тело, которым он Чонгука зачем-то прикрывает. — Чувак, — зрачки обоих бегают, атмосфера вокруг не волнует, и Чонгук, сконцентрированный теперь лишь на Сокджине, подстраивается под его дыхание. — Вот так, — ладонь касается груди, словно всю ярость нормализуя. — Дыши. Стоящие рядом утихли — замолчали в ту же секунду, как Чонгук схватил Гвасона, и отошли в сторону, делая вид, что не причем. Лишние проблемы никому не нужны, а кулаки Чонгука уже пятый год мечтают на эти проблемы нарваться. Ему тысячи раз читали морали о насилии, что всё можно словами решить и бла-бла-бла, как он обычно про такое говорил, но честно, с рукой на сердце на коленях пред иконой, Чонгук на это всё плевал. И именно в этот момент и в эту секунду он себя настоящего признаёт. Чонгук — это Чонгук. Та личность, которую долгие годы приходилось прятать, тот человек, который умеет уйму всего чувствовать, тот мальчишка, который любит мальчика. И ради этого мальчика он готов на всё. Убегая от себя, ради благополучия других, созданная звёздами душа стирается в пыль. Набухшие вены на шее постепенно уменьшаются, и Чонгук кое-как приходит в норму. Злость его верный товарищ, от которого отвязаться он не в силах, окровавленными пальцами раздирая между ними веревку. Всё ещё не может. Дышит через нос, пытаясь угомонить бушующую ярость, и хоть внутри все чувства подутихли — Чонгук всё ещё испепеляет Гвасона убийственным взглядом, видя в нём лишь мишень. Мишень для его злости, обиды и всей ненависти. Гвасон маленькая деталька всех тех, кто растоптал чонгуково сердце, но для Чонгука он теперь эпицентр всех бед, единственный виноватый и главная причина нескончаемой боли. Когда обижают, неважна виновность в какой-либо мере — у боли шкала одна на всех. Это всё так несправедливо, всё так нечестно, и каждая клеточка тела ноет от боли, пока в горле ком тянется вниз, перекрывая напрочь кислород. И тело ноет, устраивает безумный ураган из тревожности, смешивая внутри всё под руку попавшееся. Сокджин кое-как приводит Чонгука в чувство и, наконец, направляет его взгляд на самого себя, отвлекая таким образом. — В норме? — тихо, с безудержным беспокойством. Прикрытые глаза с расширенными от безумия зрачками, глубокий вдох на задержкой в несколько мучительных секунд и быстрые маленькие кивки. Немного неуверенно, но Сокджину этого вполне достаточно, чтобы убедиться, что катастрофа миновала. Чонгук злится часто, но никогда этого так яро не показывает, а если и показывает, то сравнимо это с четырьмя стихийными бедствиями сразу — так однажды сказал тот же самый Сокджин, пихающий себе вату в разбитый нос, куда случайно прилетела клюшка со всей дури, когда он держал орущего Чонгука. Он тогда его в конце похлопал по плечу, слабо улыбнулся, вытирая оставшуюся кровь и назвал мудлом, приобняв. У Чонгука огромные проблемы с гневом, просто космические, о чём он прекрасно осведомлен, но признать? Лучше в голову себе с первого и единственного раза выстрелить. — Я ничего плохого тебе не сделал, — вякает Гвасон. Его держат другие игроки, боятся отпускать, а Чонгука держит лишь один Сокджин, единственный, кто способен хоть как-то внутренний гнев в чужом теле контролировать. А ещё он. Кто этот гнев не будет осуждать, кто гнев этот не будет тушить, он будет его признавать и принимать. И этим самым с ним и покончит. — Ты сделал плохо ему, — из-за спины Сокджина Чонгук выедающим алым в зрачках смотрит на Гвасона, ногтями упиваясь в шершавые ладони. Лишь бы не сорваться. Казалось, одно слово — и не удержит даже Сокджин. — Кому? — усмешка в воздухе витает душащая, среди трибун калечит друг друга внутри себя каждый, и Чонгук уверен — подобное с ним уже будто случалось. — Твоему педику? — Да ёбанный твой насрал, — отчаянно стонет Сокджин, закатывая глаза, и заранее резко хватает Чонгука, уже зная наизусть выведенный им же алгоритм. — Я убью тебя! — удержать Чонгука трудно, а ему в окольцованных объятиях своих поглощающих чувств ещё труднее, — Я, блять, просто убью тебя! Агрессия, как такова, никому не понятна, не известна и не изучена до конца. Врачи говорят, что лекарства есть, есть терапии, это не глобальное, это не диагноз, это лишь эмоция внутри человека. Просто эмоция. Просто эмоция, что сжигает сердце внутри, что сжирает плоть, выедает сразу полмиллиона дыр, заставляет руки выдирать себе покалеченные волосы и разрывает тело, принуждая к безутешной истерике в конвульсиях в углу старой тёмной комнаты, в которой на человека однозначно обвалится тяжёлые потолок. Загвоздка в том, что неизвестно когда это произойдёт, в какой момент «просто эмоция» способна с лёгкостью убить. Чонгук внутри себя эту просто эмоцию держит за горло и уже долгие годы безуспешно душит, боясь однажды окончательно сломать себе руки. — Научись контролить себя, псих, — плюется Гвасон, так свою ошибку и не признав, не признав ядовитые слова, из его рта вылетевшие скоростной пулей точно в покалеченное сердце. «Псих». Что-то тело передёргивает. В руках Сокджина Чонгук немного расслабляется, это чувствуется, но чувствуется и трес выпирающих вен на мокром лбу. «Псих». Чонгук прекрасно осведомлён о проблеме, всю жизнь следующей за ним по пятами и крепко удерживающая за руку. Он пробовал бегать, пробовал бить груши, пробовал на катке вымещать выпекающее из кончиков пальцев алое пламя необъяснимого, но пробовал ли Чонгук любить? Не пробовал. Запирал свою безнадёжную любовь на стальной замок, а она замок в ржавчину превращала, в ту самую, которая оставляла кровавые следы на чонгуковом горле, вымученно требуя положенной ей свободы. — Я тебе сейчас нахуй лицо снесу, кусок ты… — Что у вас, мать твою, тут творится? Сокджин облегчённо выдыхает, игроки Гвасона сразу отпускают, не желая попадаться под горячую руку приближающегося, а Чонгук с горькой усмешкой расслабляет шею, из стороны в сторону головой покачивая. — Иногда я готов сделать предложение нашему ворчунку тренеру, но, боюсь, Намджун меня в собственную шайбу превратит, — тихо говорит Сокджин, смотря на приближающегося хмурого Юнги ошарашено, но с такой огромной благодарностью и облегчением. — Он уже близок к этому, — отвечает подошедший сокомандник. — Заткнись, Мингю, — шипит Сокджин, а Мингю в ответ не пропускает усмешки. Они оба приподнимают готового упасть Чонгука и стараются поставить его на ноги, но он продолжает слизнем болтаться в их руках, напрочь сжигая всю мотивацию и любую живую эмоцию. Резко всё останавливается, резко всё исчезает, будто бы и не существовало. Наверное, дело было в Юнги. Да, именно в Юнги, чей голос Чонгук часто слышал, когда сидел под дверью чужой тренировки. Тэхёновой тренировки. Юнги напрямую ассоциировался с Тэхёном, который одной лишь мыслью забирал весь гнев, превращая его в инородный маленький объект, такой светлый яркий шар, лежащий покорно в его вечно холодных ручках. Это сердце Чонгука, что пластом висит, не находя сил и желания приходить в себя. — Вы совсем тут оборзели? Мне связаться с тренером Кимом? Написать на вас докладную? Чонгук с опущенной головой в глаза не смотрит. Дело не в том, что не хочет, — Чонгук ждёт. Ждёт подкола, грязную усмешку или хотя бы дурацкую шутку в мыслях, которая сразу отразится на лице Гвасона, ведь, как он тогда сказал, «педики — новый сорт похабного юмора». Но ничего. Ровным счетом — ничего. Гвасон не шутит про Намджуна и Юнги, он даже мысли о мерзости не допускает, только стоит себе неуклюжей скалой и с виной и страхом в перемешку смотрит. Момент несправедливости и отчаяния. Чонгуку ещё никогда так сильно не хотелось в мясо разбить Гвасону лицо, даже минутами ранее. Сейчас, именно сейчас он готов голыми руками вырвать ему кадык, не жалея. Это момент осознания, момент, когда Чонгук понимает — люди презирают несчастных. Несчастен Чонгук, потому что не в силах любимых губ своими собственными коснуться, а не в силах он из-за вырывающего ему волосы презрения. Замкнутый круг замкнутого человека. Не Чонгук неправильный — образ жизни его неправильный. — Сонсэн-ним, простите! — Гвасон хватается за нос, куда ему успел зарядить Чонгук, и с трудом опускает корпус в знак извинений и уважения, словно он совсем не при чем, словно он маленькая зажатая в угол жертва, которую насильно заставили жалобно скулить. В одном тут лишь была правда — кроме жалобы Гвасон ничего не вызывал, даже у Юнги. — Он вновь взбесился, — на Чонгука указали пальцем, и в тот же миг Юнги почувствовал себя воспитателем в детском саду. Одного этого жеста хватило, чтобы осознать всё происходящее и всё быстро расставить по местам. — Ни с того ни с сего напал, по нему точно плачет клиника! Юнги всё это время продолжал держать взгляд только на Чонгуке, дрожащие его зрачки о всём напрямую говорили, и не нужно было шептать тихое: «Засранец», чтобы Чонгук отозвался и поднял голову. Юнги знает — ещё одна мысль о нём и застывшей в чужих руках пустит мокрые ледяные дорожки, разрушающие маску безразличия и вечного отторжения планетной вселенной, где душа — пустышка. Там звёзды её заменяют. — Пустите его, — шепот, режущий давно пустой без Тэхёна лёд. Шепот, который громче любого нечеловеческого вопля над акустикофобом. Юнги смотрит стеклянным взглядом на Чонгука, рано повзрослевшего ребёнка, чьё сердце неистово быстро бьётся до сих пор. — Э! Эй! — Гвасон отскакивает сразу в сторону, как только замечает, что хватки Сокджина и Мингю ослабевают. Знает — прибьёт, не боясь и всеми известного «взгляда Юнги». — Вы че отпускаете его?! Он же грёбанный псих! — Гвасон, ради шайбы мне в причиндалы, завали, наконец, ебальник, пока я на него тебе не нассал. Сокджин на все сто уверен, что если предоставит запись этого разговора в качестве алиби на суде — его в ту же секунду полностью оправдают за избиение Гвасона. Раздражение на его лице читается так точно и чётко, что будь у Юнги дислексия, то он без единой запинки бы всё разобрал. Однако это не мешает ему уйти от профессионализма и тем более увести взгляд от еле дышащего Чонгука и сделать Сокджину за мат замечание, произнеся одно лишь имя чуть громче привычного. — Простите, сонсэн-ним, — закатывает глаза Сокджин. — Пустите его, — повторяет Юнги. На тысячи осколков давно разбитое тело не падает — отдёргивается, вздрагивает и уносится прочь, оставляя за собой тень минувших душевных мучений. *** Он зажимается в угол, себя же словно со всей силы избивает ногами, концы ботинок которых острее слов, пронзивших никчёмное сердце. Ладони теребят дрожащие локти, Чонгук крепко себя обнимает, но не в целях утешить, а в целях задушить к чертям собачим. К горлу что-то подступает, что-то сильно жжёт, выводя из себя, по крупицам вытаскивая из него ошмётки существования. Секунда. Учащённое дыхание, бегающие зрачки, что не видят перед собой ничего. Чонгук кричит. Плачет, ударяя кулаки о кафельную стену. Выжженная насильно дыра в груди так и не хочет заживать. Её бы зашить, да некому. Так думается. В голове столько безумных мыслей, столько всего, а глаза и тело содрогаются при вздохе, который обязан быть последним в его несчастной жизни. Чонгук хватает себя за голову, за мокрые от пота волосы и кричит, прижимаясь к кафелю спортивного душа, где не единой души. Слёзы выжигают щёки, оставляют отвратительные шрамы в виде отвратительных красных ран на покалеченном теле. Наверное, это именно то, что заслуживает Чонгук за всё сделанное, за всё сказанное, за всю боль. За боль, которую он прежде всего причинял себе, того не подозревая. Девяносто девять дней однажды. Он перевел это как «ультронасилие». Всё так нечестно, так несправедливо, от чего душа внутри самым жестоким способом разрывается, не оставляя ничего после себя. — Так нечестно! — кричит Чонгук, ударяя голой рукой мокрую от воды стену. — Нечестно! Нечестно! Нечестно, мать твою! — он лупит со всей дури по несколько раз, не думая останавливаться, специально ведь хочет увидеть алые следы. Может, хоть это его бы навсегда успокоило, вызвав полное опустошение и разочарование во всем что-либо. Никто не трогает тренера Мина, все уважают Намджуна, хотят быть ближе с Сокджином, тогда что с Чонгуком не так? — Что, блять, не так?! Что?! — вопит Чонгук, нанося очередной удар о стену и вдребезги, кажется, свои костяшки стирая. Кровь пошла, боль никуда не ушла. Тогда его избили, не щадя. Каждый удар, каждое касание Чонгук помнит, помнит, как не смог защитить ребенка, который больше жизни в этом нуждался, но никак не получил. Закрывался ладошками, совсем не понимал происходящего, но продолжал умолять не трогать Тэхёна, лишь бы не Тэхёна. Он бы вытерпел всё, а сейчас даже больше. Кроме себя самого. Себя Чонгук терпеть не может. В голове, почему-то, Чонгук желает самых жестоких мучений всем, кто заставил выть его в секунду собственной жалкой смерти. У него колотятся руки, дрожат колени, трясётся тело и сходит с ума рассудок, потухая при каждой секунде, лишь бы в будущем всё пережившее тело не помнило. От того и больно, что всякая частичка его кожи, сердца помнит внутри застывшую намертво кровь. Чонгук помнит, как всё в один момент перестало навсегда в нём двигаться. Казалось, тогда он перестал понимать значение слова «жить» и упал с концами в «существование», зачем-то людей вокруг убеждая в ином. На кафеле, кажется, следы крови. Неприятной, жгучей крови, который втерся в стены. Мокрая форма прилипает к телу, аккуратно вырисовывая тканью все изгибы тела Чонгука. Он думает о родном, закрывает глаза, представляет сегодняшнее утро и думает о днях до четырнадцатилетия, пока, всхлипывая, сжимается в углу душевой. К ногам текут холодные или горячие капли воды — Чонгук ещё не разобрался в температуре, будто её не ощущает давно, даже физически примкнув к безразличию. Вода сливается с чем-то алым, необъяснимо-красивым и завораживающим. На белом кафеле выводятся красные узоры, изображения разного и неясного, чем Чонгук и успокаивается со временем, отвлекаясь. Он молча, под струёй воды пытается привести в норму дыхание, не зная, что по ту сторону раздевалки, в узком тёмном коридоре сидит давно не смеющийся Ким Сокджин и пропускает через себя всю боль своего лучшего друга. Он аккуратно прикладывает лёд к ушибленной руке, которой замахнулся на Гвасона, и проглатывает каждый вскрик Чонгука, не смея его трогать. Сокджин даст ему пройти через это самому, но всегда будет рядом, даже по ту сторону изгороди. *** Иногда Тэхён плакал. Ложился на край кровати, поджимая босые ноги, что от дуновения холодного ветра вечно дрожали, прижимал мятое одеяло к груди, к сердцу, и под мглой ночной всхлипывал. Он тихо просил луну унести его куда-то далеко, в мир грез и мечтаний, где боли не и нет ошибок, где тихо и его обнимают со спины, устроив голову на плече. Унести в мир, где им снова по тринадцать и они в тайне от взрослых за центром после тренировок пьют какую-то безалкогольную дрянь, на которую вместе свои общие мелочи собирали, всё, что в карманах нашли. Иногда хватало только на одну баночку содовой. В морозные дни ладони Чонгука мерзли до покраснении, но он уверял Тэхёна в чонгуковых же перчатках, что он эту содовую особо не любит, поэтому пусть маленький принц, его высочество, наслаждается. Спустя неделю Тэхён на льду услышал жалобы Намджуна о нездоровой любови Чонгука к какой-то дряни в ярко-фиолетовой жестяной банке. Иногда Тэхён плакал. Он сворачивался клубочком на холодной постели, которую сам в лёд и превращал, обнимал двумя костлявыми от недоедания руками и всхлипывал громко в подушку. Больше всего на свете Тэхён скучал по Чонгуку. Тэхён всегда плакал только из-за Чонгука. Сердце выжимало последние силы, но ради Чонгука никогда ничего не было жалко, даже когда тот наносил по этому самому сердцу колющие раны, оставлял неосознанно шрамы в виде маленьких трещин созерцания и, надеясь починить, крушил сильнее. Чонгук Тэхёну делал так больно, так сильно больно, до неописуемых болей, но Тэхён Чонгука всё также неописуемо любил. Раньше они видели друг друга практически каждый день в центре, а, казалось, между ними четыре тысячи километров, преодолеть которые заставляло их вечно плачущие души требовать покоя. Покоя в этом мире им не дано. Иногда Тэхён хотел умереть. Он подолгу смотрел на проезжающие машины по трассе, пустотой заполняя стеклянные зрачки; разглядывал из окна вид снизу, что-то выискивая или рассчитывая; сжимал тонкие запястья, вены на которых через бледную тонкую кожу вырисовывались корнями космического дерева, внутри Тэхёна растущего. Еда могла не попадать в желудок днями, специально вызывая обмороки, чтобы однажды он из одного обморока выйти не смог. Тэхён скользил сухими пальцами по лезвиям коньков, которые надевал на тренировку, рассматривал с особым вниманием и что-то новое в голове рисовал, даже с этими безжизненными глазами. Они были как кисти, а Тэхён — сжавшийся в углу мира меланхоличный художник, превратившийся в ничто. Серое пятнышко на серой картине. Так он называл своё отражение. На углу его холодной кровати часто сидел Чимин. Он убирал его пропитанные влагой прядки, не осмеливаясь найти догадки — пот это или давно высохшие слёзы. Всё продолжало идти, словно день сурка, состояние Тэхёна менялось ежесекундно, и никто не мог понять, разве способна травма так кардинально и быстро поменять человека? Ведь Тэхён о своем падении практически не говорит, всегда молчит, прижав стопы к бёдрам. Он улыбался новостной ленте, плакал в углу собственной комнаты, расплывался в нежности чувств от неуклюжих фото Чонгука, которые тот ему отправлял и не требовал ответа, дрожал от тревоги на пустом холодном диване, задыхался от чувств, апатично разглядывал не в цветом серую стену, ловля себя на желаниях исчезнуть пару сотен тысяч раз. Всё это — было не переченью различных состояний за всё то время, как Тэхён вернулся в Корею. Всё это Тэхён испытывал за день. Если не за полдня. Чимин пытался его накормить, а иногда пытался забрать еду, которую Тэхён насильно в себя впихивал. Он аккуратно гладил его по голове, пока тот носом упирался ему в живот и сопел, еле-еле уснув. В последнее время сон давался особо тяжело. Сначала Чимин думал, что Тэхён не мог починить себя из-за отсутствия важной составляющей жизни — фигурного катания, пока не увидел пустой взгляд бессилия. Тэхён жил, не чтобы кататься, Тэхён катался, чтобы жить. Фигурное катание не было смыслом бытия, оно лишь было временным способом игнорирования самого себя. Чонгука Чимин давно прекратил винить. Только из-за него Тэхён всё чаще искренне улыбался, пока тот был причиной угасания этой же улыбки. — Вы идиоты, — Чимин тогда вернулся обратно на диван, перемыв всю посуду. Тэхён лежал всё в той же позе, не двигался и будто совсем не дышал, смотря телевизор с прижатыми к больной груди ногами. Спина иногда сильно тянула. Бывало даже слишком, а, бывало, ничто не ощущалось и крохотной фиброй утомлённого тела, будто злосчастного падения и в помине не было. — Что Чонгук, что ты, — остывший сэндвич с тунцом кажется уже не таким вкусным, но Чимину это не мешает с аппетитом его поедать, словно до этого он в жизни не слышал о такой потребности, как пища. Тэхён посмотрел краем глаза, а затем снова скользнул зрачками к телевизору. Очередное шоу на выживание и ни черта интересного в удручающей жизни. Способность быть неспособным, туман за окном и вечное ненастье тучных облаков. Тэхён в них, быть честным, растворился бы полностью. Немой вопрос: «почему?». Чимин знал его слишком хорошо, ему Тэхён позволял читать всего себя, но сам вслух мало, что говорил, всё ещё имея страх невидимой границы, за которую себя же загнал и до сих пор понятия не имеет, как правильно выбраться. — Очевиднее вас только Намджун с Юнги, — короткими пальцами он проехался по взъерошенным блондинистым волосам и окинул молчаливого Тэхёна усталым взглядом. — И то они даже не скрывались. — Мы не скрываемся, — незамедлительно ответил Тэхён, но глаз от телевизора так и не оторвал. Телевизор он давно не смотрел, он смотрел на мёртвую точку, которую нашел, и выедал её медленно и постепенно, следуя в ногу состоянию души. — Ага. Сухое «ага», тянущееся за потоком скрываемых мыслей, которые давно все обнаружили. — Просто… — Просто что? — Чимин ответил незамедлительно, прекрасно зная, что Тэхён не продолжит, замолчит на самом старте, только даст толчок для несуразного монолога, который вскоре прервет. — Просто «что», Тэхён? — Просто ничего. Слабо, с дрожью, с добавленной не нарочно апатией. Тэхён спрятал обе руки под щёку, колени поднял выше, практически до подбородка дотягиваясь. Медовая кожа больше трёх месяцев со льдом сравнима — холодная и белая. Холод от сердца скорее всего и шел. — Просто ничего? Ты себя слышишь, Тэхён? — голос Чимин повысил случайно, по инерции, повернувшись к умирающему изнутри дождливому облачку. — Маковка, — он честно старался сохранять спокойствие, прекрасно зная, что вспыльчивостью только всё испортится. — Маковка, так не работает. Это паршивая и нечестная жизнь, с которой даже из гроба бороться приходится. Иначе не бывает, — маленькими пальчиками с железными кольцами Чимин нежно коснулся сухого тэхёного лба, по мокрым прядям проводя. Не задумался, как так вышло. Не до этого было. — Как бы мне не хотелось, но я понять твои чувства не могу. Однако знаю их, знаю, что ты испытываешь, чем тревожишься. И на лёд ты всегда вернуться сможешь. — Не во льду дело. — Я знаю. Знаю, маковка, — у Тэхёна непроизвольно дрожали руки. Чимин их всегда к сердцу прижать хотел, да никак не мог. Ему эти руки не принадлежали. Они для кого-то другого. На удивление — это успокаивало, не расстраивало. — Выживать — не встроенный в человеческую сущность механизм, это жизненная в нашем мире необходимость. Тэхён еле приподнял голову. — Но разве людям хочется выживать? Разве им не хочется просто прожить счастливую жизнь? Словосочетание «счастливая жизнь» для Тэхена можно зачеркнуть и написать «тепло, принятие себя, Чон Чонгук, фиолетовая содовая в жестяной банке» — тогда получится то же самое. Один в один со словосочетанием «счастливая жизнь», где рядом кривым почерком будет подписано «его высочество Ким Тэ». Чимин усмехнулся. Маковка совсем тухла на глазах, сжималась, пряталась от себя же, принижая каждое свое качество, каждую клеточку себя. Настолько сильно тебя уничтожил всего один случай, Ким Тэхён? Или послужил ключом для открытия двери внутренней боли, которую насильно однажды в детстве заколотили? Ладонь Чимина легла на холодную грудь Тэхёна, чьи мысли давно были поглощены необъяснимым. — Триста девяносто ударов в секунду, — их фирменное. — Что чувствуешь? — Я чувствую ущербность своего бытия. «Триста девяносто ударов в секунду» на языке Чимина и Тэхёна означало: «твоя боль — наша общая боль». Говорили они так, когда чья-то душа нуждалась в другой, дополняющей душе. В моменты критического состояния для них существовало не гордое разбитое «я», а крепкое «мы». «Мы справимся, мы решим это, мы придумаем что-нибудь, мы переживём, мы сможем». Я и ты, ты и я, мы. Тэхён привстал. Замер. Что-то требовало внимания. Что-то нуждалось в выходе наружу, в мир реальности. Во взгляде его читалась нужда в откровениях и правде, поэтому Чимин и кивнул, якобы давая согласие, ведь все сразу понял. Тэхёну и говорить напрямую не надо было. — Чувствую, будто моё тело, совсем не моё, чьё-то чужое, чувствую, что не хочу ни жить, ни умирать, лишь исчезать постепенно со звёздами ночи, пропадать, как они с восходом солнца, но при этом оставаться, чтобы… Дальше не продолжил. Замолк, не желая и мыслить о немыслимом. — Чтобы что? — Можно признаюсь? Чимин от недоумения потёр уставшие глаза. — Если ты не заметил, Маковка, каждый наш с тобой разговор подобен откровениям перед грешником и священником. И каждый раз мы оба меняемся ролями. Эта квадратная улыбка и его вечно мёрзнущие конечности. Ноги Тэхён грел под бёдрами Чимина, прятал их там, а на руки дул, теребя пальцы. Чимин всегда успокаивался, касаясь ладоней Тэхёна. Да и в целом рядом с Тэхёном. — Мне кажется, всё совсем не так, как ощущаете и видите вы. Мне кажется, я не готов ради кого-то умереть. Под кем-то пряталось имя «Чон Чонгук», но Чимин вежливо его не озвучил, хоть и подумал. Улыбнулся на это. Либо Тэхён как очаровательная детская книжка, либо он действительно его как облупленного знает. Чимин всегда знал и знает, о чём на самом деле думает Тэхён. Это особенность их года рождения, их несчастного две тысячи третьего года, года, в котором Тэхён родился в последние его секунды, чтобы Чимин никогда не оставался один. — Зато ты готов на кое-что другое. Да, маковка? Всё было куда глубже, может печальней, а, может, сильней — Тэхён и в правда не готов ради Чонгука умереть, нет. Тэхён ради Чонгука готов продолжить жить свою паршивую и полную сожалений жизнь от начала и до самого конца — настолько безумно он его любит и любит до самого конца. Любви, говорят, в таком раннем возрасте не бывает. Оказывается, Чонгук и Тэхён её юные создатели. — Скажи ему. Тэхён замотал отрицательно головой. Зарылся в подушку, спрятал уши и моментально превратился в маленького безответственного ребёнка, потакая своим же капризам. Взрослыми хотят быть все, но не все взрослыми могут быть. — Я не могу, — Тэхён выдохнул. Клубничный чай давно остыл. — А ещё он наверняка всё знает. Смысл мне играть в «Капитана Очевидность»? Чимин, наблюдая за скользящим вдаль фигуристом и бегающим за ним хоккеистом, часто благодарил какую-то несуществующую силу за собственную сообразительность и эмоциональную зрелость. «— Они ведут себя как подростки из средних классов, на это уже нет сил смотреть! — чиминовы ноги свисали с новенького дивана в тренерской, пока сам он головой уткнулся в жесткую подушку и был готов закричать сильнее, чем позволяли ещё здоровые лёгкие. Чимин столько курил, что было удивительно, как его ангельский голосок не стал походить на хриплый намджунов. Юнги отложил криво от руки начерченное расписание в своем старом блокноте и молча потёр глаза. У Чимина минут десять назад только закончилась тренировка перед турниром, из-за чего что фигурист, что тренер дышали с некой тяжестью через раз. — На самом деле, всё тут просто. Додумывать ничего не надо, лишь получше задуматься, — Юнги расслабленно потянулся за водой. В горле стояла сухость ещё с самого утра и никак не пропадала, чёрт её дери. — Мы не в сказке, не в американском ромкоме и тем более не в дораме. Мы в жизни, — тяжёлый вздох. — В реальной жизни, где не бывает лёгких путей, где люди ещё не до конца слышать могут друг друга, где существует страх, где бродит ненависть, где есть непонимание и путаница. Возможно, это не нормально, но это естественно. Согласись, — Юнги пожал плечами, смотря с печальной ухмылкой на внимательно слушающего Чимина. — Будь один из них девушкой, всё было бы куда проще. Ты не совсем понимаешь этого, потому что не позволяешь себе подстраиваться под общество и с детства был окружен другими людьми, знающими, что такое любовь и ценность душ. Поэтому у тебя и проблем особо с выражением и принятием себя не было. А у меня были. И у Намджуна были. Но мы выросли, дали отпор. Мы видим счастье не в одобрении общества, — Юнги сглотнул. Пора признаться. — А в друг друге. В то время как и Чонгука и Тэхёна общество загнало в угол, а они этого даже не поняли, начав видеть проблему в друг друге. Чимин усмехнулся. — Думаете, что такой высокомерный и самовлюблённый засранец, как Чонгук, дал бы себе волю прогнуться под мнение окружающих? — вскочив с дивана, Чимин с возмущённой ухмылкой начал бродить из стороны в сторону. — Ему же плевать на то, что другие думают, разве это не очевидно? Юнги на это не ответил ничего. Опустил глаза, поджал губы и дёрнул бровями. Выжидающий ответа Чимин застыл, не успев даже у себя в голове отругать Чонгука за якобы пожизненную апатию ко всем и всему. По чужим молчащим глазам кое-что понял. — Что-то случилось с Чонгуком? — глаза моментально стали шире. В голову ударило осознание и постепенно стал зарождаться стыд за, выходит, ложные обвинения. — Вы что-то знаете, — чиминов шепот втерся в стены тренерской, словно все вокруг оглушая. Но Юнги не ответил. Лишь усмехнулся и покачал головой, встав с кресла. Нужно было готовить программу для Тэхёна. Направляясь в двери, он меж делом аккуратно коснулся плеча Чимина, улыбнувшись с опущенным уголками потертых губ. — Я знаю только то, Чимин, что люди те ещё мудаки.» Он не выходил из дома два с половиной дня. Чимин считал. Его поражало, как легко и быстро менялся Тэхён, но он и дальше молчал. Хотел было заикнуться о происходящем, но продолжил молчать, глотать всё и терпеть. — Я не хочу говорить. — А что ты хочешь? — не выдержал Чимин и вскочил. — Что? Хочешь на посмертном одре жалеть о несказанных чувствах, убив себя раньше, чем это сделает вселенная? Вперёд. Молчание и сокрытие истинности ощущаемого. Тэхёну больно дышать. Хотелось только уснуть. Приглушенный свет уличных фонарей тяготил — вокруг него кружились снежинки вновь идущего снега. Тэхён любил снег. Не как фигурист, а как человек, который влюбился в упавшую на кончик носа снежинку. Всё ещё смертельно больно было дышать. Напротив стоящий Чимин никаких эмоций, кроме сожаления, не вызывал. Тэхён был уязвимее, чем на катке, плакал взглядом, но слезинке упасть не позволял. Медленно вдыхал режущий изнутри горло кислород и подсознательно умолял, чтобы вдох этот был последний. Больше не надо. Больше не хочет. Чимин замер, осознав, что только что натворил. — Тэхён… — Ты прав, — его резко оборвали. — Ты чертовски прав, Чимини, — Тэхён прижал край одеяла к подбородку, подумал о старом издании Экзюпери и расслабил брови. Спрятанные раны на длинных пальцах кровоточили, но даже душа этого не чувствовала. — Я всё это знаю, но просто, — вновь глубокий вдох. — Но не могу. Больше не могу. Я не могу встать отсюда, я не могу нормально выпить воды, моя голова скоро растечётся по всему полу в доме, она так тянет вниз, Чимин. Всё, на что я действительно способен, это смотреть дурацкие телешоу и думать о том, о чем и ком мне запрещено. Это всё, что я могу, Чимин. Безжизненно жить. Чимину так хотелось сесть на корточки перед Тэхёном, горячими губами коснуться бледного уже влажного лба и пообещать, что всё-всё будет хорошо. До этого так умело всё прятал — красивый фигурист с красивой жизнью. Во время падения Ким Тэхён действительно сломался. Все раны и вся боли вылезли из трещин, что нанесли ему лёд и люди. Часы били чёрт знает какое время, телевизор вопил о неважном, по квартире витали мысли о исчезающем. Чимин аккуратно гладил тэхёнов лоб и его непослушные кудри. Он знает, что он прав — вот только Тэхён не знает, как самому лично с давящими мыслями справиться. — Порой мне кажется, это я сплю, что это всё сон, проекция моего безумного мозга, а когда я проснусь, то вокруг всё будет пусто. Вокруг не будет ничего. даже меня самого. До падения Тэхён таким не был. Либо скрывал хорошо. А, может, даже и не знал о такой стороне себя самого. Так удивительно люди меняются от одного всего случая. От одних слов, от одних действий, от одних мыслей, момента, людей, человека. Единицы достаточно, чтобы развалиться на тысячи кусочков. Чимин никогда не соврёт, Тэхён никогда не обидится. — Что же с тобой стало, маковка? — жалобный голос, граничащий со слезами, намертво застрявшими в глотке. Тэхён поднял серый взгляд, где прочитать ничего нельзя было. Там было совсем-совсем пусто. Одиноко. — Я не хотел падать, — подобно уличному котёнку Тэхён ластился к руке Чимина, когда тот молча поглаживал потеющий лоб. — Я знаю, маковка. А перед глазами летают моменты унижений, избиений Тэхёна, когда в него кидали коньки с остро заточенными лезвиями, рвали форму, заставляли кататься до окровавленных ног, при температуре, запрещали плакать, чувствовать, любить. — Больше ты не упадешь никогда. — Обещаешь? — Буду держать тебя, пока не лишусь функции дышать, — Чимин улыбнулся. — И он будет держать. Обязательно будет, Тэхён. И, кажется, будет сильнее и крепче меня. Чимин Чонгука давно не винил. Рано или поздно, с ним или без него, это должно было произойти. Тэхён должен был сломаться. Лишь вопрос времени. Чонгук просто ускорил процесс, став последней каплей. Он был Тэхёном безумно любим, чем его и доломал с хрустом. Все любимые и родные люди самым жестоким образом вырывали кусочки тэхёного сердца, пока Тэхён отчаянно надеялся, что они маленькие кусочки бережно хранят. Последний и самый важный вырвал Чонгук. А сейчас отчаянно пытается пришить обратно, иглами до крови протыкая дрожащие пальцы. И никогда не угомонится. Люди, которых так Тэхён любил, любили заставлять его страдать. На теле остались шрамы от брошенных в него коньков, ударов об лавку, невидимые следы пощёчин, пока на лице прозрачными буквами небрежно выведены все оскорбления. Но сейчас рядом Юнги, сейчас рядом Чимин и… сейчас рядом Чонгук. Только вот всё ещё безопасности нет. Тэхён нигде не может её найти. Он улыбнулся Чимину в ответ. — Почему «маковка»? Ты раньше меня так не называл, — Тэхён попытался оживить себя сам, прийти в норму, найти крючок спасения, чтобы не утонуть навсегда. Но голос всё ещё хрипел. Ему всё ещё было безумно тяжко жить. — Это из-за маковых булочек, да? Чимин привстал. «— Маковка не писал?» «— Как у маковки дела?» «— Я знаю, я веду себя как самый яростный мудозвон, но как там маковка?» «— Можешь сказать, где точно живёт маковка?» «— Это я сломал маковку.» Так он тогда впервые назвал Тэхёна вслух, не про себя. И Чимин за ним подхватил. «Маковка». Столько прозвищ Чонгук ему надавал, но эта согрела даже сердце Чимина. — Да, — кивнул и повернул голову в бок, боясь выдать себя. — Да, из-за тех самых булочек с маком. Снег, не останавливаясь, шёл. Медленно падал на землю, касался фонарей и людских красных носиков. Снег успокаивал, особенно при свете луны, чаруя и вызывая светлую грусть при потерянной в мире душе. Глаза у Тэхёна лишь моментами сияли. Последний раз Чонгук написал час назад, пожелав спокойной ночи. Ему не ответили — он и не ждал. Просто писал. Посуда в квартире вся помыта, в шоу так и не выявили победителя, а серый диван продолжал моментами скрипеть. Чимин приметил, что у истории этих двух изначально был цвет серый. Успокаивающая грусть. Цвет серый. Тэхён тот человек, с которым нужно переехать в Киото. Говорят, там птицы громче поют и лавки удобные. А ещё имеет место быть абсурд, что владеет его мыслями до сих пор. — Чимин? — Тэхён подал тихий жалобный голос, вжимаясь в спинку дивана, с которой слиться — мечта тысячелетия. На пальцах пластыри с лягушками. Чужая серая толстовка помогала согреть вечно дрожащее тело. Луна искала свою фазу. Везде вокруг было до устали тихо. — Сходишь мне за маковыми булочками? — только маленькая просьба, еле выползшая наружу, покрывало фантомным пледом в разноцветный квадратик. Чимин глянул на время. Двадцать три сорок три. Все булочные уже давно закрылись, а пекари спят слаще своих же творений. — Сколько тебе взять? Иногда Тэхён плакал. Каждое его иногда было посвящено одному лишь Чонгуку. Тэхён плакал всегда только из-за Чонгука. Чонгук бы эти слёзы поцелуями вытирал. И всё это без «бы».