Танец мыслей

Антон обернулся, всматриваясь в покрасневшие от слёз глаза Арсения. Рассказ привёл в потрясение. Антон мотнул головой, спрашивая, всё ли в порядке, и улыбнулся, получив ответ в виде большого пальца, поднятого вверх. Арсению больше говорить не хотелось, он истратил все свои силы, поделившись тяжёлой частью своего прошлого. «Я ещё, долбоёб, про жену спрашивал. Значит, это была комната Сони. Как он сдерживался, входя в эту комнату ко мне?» ― Знаешь, я до последнего думал, что не расскажу об этом. ― Антон отвернулся обратно к обрыву и сделал пару шагов вперёд. ― Однако после твоего рассказа я покажусь тряпкой, если промолчу. ― Я тебя не заставляю. ― Арсений собрался подойти. Мало ли что Антону в голову придёт. Он успел слезть с капота, но чужой голос прервал его. ― Нет, стой там, пожалуйста. Я это проговорю ветру. Знаю, ты всё равно меня услышишь. Только не подходи, прошу, я не сдержусь. ― Хорошо. После небольшой паузы, собравшись с силами, Антон начал. ― Мне три года. Мои родители молодые и счастливые. Мама нянчилась со мной, занималась делами по дому, встречала отца с работы. Отец безумно любил меня, часто играл со мной и каждый вечер приносил из магазина мои любимые конфеты. Работал он прорабом на стройке, на тот момент хорошо зарабатывал, поэтому наша семья ни в чём не нуждалась. Обеспеченные, молодые, счастливые. Мне четыре. Я ещё ничего не смыслю в этой жизни. Но тогда я впервые понял — отца больше нет. Несчастный случай. Вечером он проверял десятый этаж, и у него выключился налобный фонарь. Не заметил, как оступился. Отец стремительно полетел вниз и упал прямо на арматуру, её кончик вышел из грудной клетки. Он ударился головой прямо о бетонную плиту. Его тело, мягко говоря, расплющилось. Хоронили в закрытом гробу. Последний связанный с ним момент, который я помню, — как я притворился спящим, а он нежно поцеловал меня в лоб, прошептав насколько сильно любит меня. Мне всё ещё четыре, когда мама начала пить. Сначала это были тихие вечера с бутылкой, чтобы забыться хотя бы на одну ночь. Следить за мной стала меньше. Мне шесть, когда мама окончательно ушла в запой. Я стал ей не нужен. Единственное, что её интересовало, — очередная бутылка алкоголя. Нет, она не пила сутками. Она была адекватной, к примеру, когда шла получать выплаты. Теперь она была матерью-одиночкой. Мне девять, когда маме стало не хватать этих выплат. Она никогда не работала, поэтому первые её попытки устроиться на нормальную работу оказались провальными. Теперь я не попросту было не нужен, она начала меня ненавидеть за то, что я был лишним грузом для неё. Замуж никто с прицепом не берёт. Ещё и одевать, обувать, кормить, на школьные шторы скидываться надо. Я стал её врагом номер один. Честно, я хотел, чтобы она меня полюбила снова, рисунки ей приносил. Но она их либо сминала и выкидывала, либо использовала в качестве подстилки для своих закусок. Мне всё ещё девять, когда у неё родилась идея. Теперь я каждую ночь был заперт, слушал сначала звон бокалов, а затем стоны. Каждую ночь — новый мужчина. Да, она начала продавать себя, а полученные за ночь деньги тратила на выпивку. Но тратила также и на меня, на новые вещи. Мне начинало казаться, что так она показывает свою любовь, но, как оказалось, она просто не хотела внимания органов опеки. Каждая моя попытка проявить свою любовь к ней заканчивалась моими же плачем. С каждой пролитой слезой во мне начинала зарождаться ненависть. К себе. К маме. Бывало, я специально падал с деревьев, сдирая локти и колени в кровь, — пытался тем самым привлечь её внимание. ― Скотина такая, нахуя по деревьям лазать, если криворукий и удержаться не можешь? ― говорила мама, грубо прижимая вату с зелёнкой к моим ранам. Я кричал и плакал, молил, чтобы она хотя бы подула, чтобы не было так больно. Но нет. Она прижимала сильнее, велела заткнуться. А закончив, брала за воротник, тащила меня по полу и бросала в комнату, закрывая дверь на замок. Мне десять, когда мама начала меня бить. Вымещала всю злость на мне. Била жестоко, не задумываясь, что перед ней ребёнок, а не груша для битья. Ломала пластиковые палки об мою спину. Тогда я истерил и плакал. ― Ещё один писк услышу — получишь вдвойне, понял меня, сучёныш? Лучше бы я тебя мёртвым родила! ― И снова я получал удар. Мне одиннадцать. Я привык к боли. Теперь она хотела, чтобы я кричал и плакал. Но я даже не шипел. Лежал в своей же крови и терпел. Мне двенадцать. Ночь. Очередной мужик. Полночи звучали только звоны бокалов. Я уже обнадёжился, что сегодня стонов не будет. В такие моменты я даже не хотел выходить из комнаты. Но эта ночь была особенной. Мне захотелось в туалет. Я просто хотел поссать. Постучался, тихо позвал маму, чтобы она выпустила меня. Но, кажется, тот мужчина с ней не знал, что у неё есть сын. ― Кто это там у тебя? ― прозвучал грубый голос, заставивший меня замолкнуть. ― Антон. Ему двенадцать. ― Мама никак не хотела говорить, что я её сын. ― Сын твой? ― спросил всё тот же голос. Я стал прислушиваться, желая услышать от неё это слово. Но ничего не услышал, видимо, она просто кивнула. ― Тогда тащи его сюда, повеселимся, ― нетрезво сказал мужик, явно обрадовавшись своей идее. Теперь мне стало страшно. Они оба. Мама и он, бухие в стельку. Дверь комнаты открывается, и я впервые вижу маму такой. Красивой. Ярко-красное платье, красивые прямые волосы, макияж. Минуту я ею восхищался, пока она не позвала меня рукой, закатывая глаза. Мне двенадцать, я ребёнок, ничего не понимающий ребёнок, шёл за мамой в комнату. На столе все виды закусок, на полу бесчисленные пустые бутылки. На стуле, лицом ко мне, сидел мужик. Лысый, с недельной щетиной, в дорогом костюме, на руках золотые часы. Увидев меня, он хищно улыбнулся. ― Ну что ж, начнём. ― Его голос стал ниже, он прихлопнул в ладоши; шатаясь, встал. Подошёл ко мне, взял за плечо, сильно сжимая. Я умоляюще посмотрел на маму, её глаза дьявольски загорелись. Она с невероятно довольной улыбкой посмотрела на меня и села на диван, наблюдая за нами. Я уже тогда очень сильно испугался и почувствовал, как в трусах стало тепло. Опустил взгляд на брюки — там стремительно разрасталось тёмное пятно. Я обоссался. Конечно же, мужик это заметил. ― Ну-ну, чего это мы обоссались? Больно только в начале, малыш. С нескрываемым смехом мужик начал расстёгивать ремень, быстро раздеваясь. Сняв с себя всё, он снова взял меня за плечо так, что я никак не смог бы вырваться. ― Учись, вот это не больно, но тоже важно, ― проговорил он, убирая руку с плеча и тут же поднося её к моим щекам, сдавливая. Пытался открыть мне рот. Я отчаянно сопротивлялся. Правда, не получилось. Он протолкнул свой член мне в рот, толкаясь глубже, к горлу. Почувствовав рвотный позыв, я сжал зубы, из-за чего получил сильный удар по лицу. Я стою на четвереньках, не видя перед собой ничего. Всё съеденное ранее выходит из меня, глаза слезятся только больше, из носа хлещет кровь. Когда блевать было нечем, я попытался отползти от этой мерзкой лужи на ковре, но не успел. Мужик схватил меня за волосы, проволочил по полу и кинул на диван, на краю которого сидела мама, пьяная, и смеялась надо мной. В её глазах не было ни капли жалости, ей нравился весь тот ужас, что происходил со мной. ― Ах ты сука мелкая, сейчас ты узнаешь, что такое боль. В ушах било сердце, я приглушённо слышал хохот мамы и мерзкое дыхание этого пидораса. Меня он раздел быстро. Дал подзатыльник, из-за чего я упал в нужную для него позу, жопой к верху. Он не стал со мной играть. Поймал баночку смазки, которую ему с охотой подкинула моя же мать. Он резко и грубо вошёл в меня. Это было безумно боль, меня будто разрывало изнутри. Тогда я закричал так громко, как не кричал никогда. Он быстро заткнул меня своей потной противной ладонью, да с такой силой, что я даже челюстью раскрыть не мог, чтобы укусить его. Он той же рукой тянул меня на себя, шея готова была в любой момент издать громкий хруст, избавляя меня от этой боли. Ему было плевать, что это мой первый раз, плевать, что я ребёнок, плевать, что он насилует меня перед моей же матерью. Он был слишком жесток. Я уже ничего не видел из-за слёз, которые растеклись по всему моему лицу, по его руке, по моей шее. «Ебётся как кролик» — так говорят про скорострелов, но я не могу сказать, что он был таким, нет. Кроликов в пример привожу как скорость, с которой он долбился в меня. С каждым резким толчком я всё больше вырывался и пытался вырваться, но делал тем самым только больнее себе. У меня кончились все силы на сопротивление. Почувствовав это, мужик убрал руку, закинув её на мою талию, двигая меня, как хотелось ему. Упав лицом на диван, я повернул голову на маму, которая наблюдала и смеялась. Вот теперь гнев во мне горел во всю. Гнев, который я не мог выплеснуть, копя годами. По окончании он схватил меня за волосы и кинул в уже холодную отвратительную лужу крови и блевоты. У меня не было ни сил, ни желания вставать, я пустым взгляд смотрел, как мужик одевался, а потом выпил очередной бокал алкоголя. Сознание покидало меня, когда я отдалённо услышал короткий диалог мамы и мужика. ― Кир, у него кровь. ― Блять, слабенький он у тебя, придётся в больницу. Мне двенадцать. Ребёнок, который надеялся хотя бы на помощь врачей не знал, что люди продажные. Стоило этому Кириллу сунуть пачку денег, как все заткнулись. Месяц пролежал, восстанавливаясь. Месяц не видел никого, потому что никто не приезжал навещать. Выписавшись, у меня не было другого выхода, кроме как вернуться в этот ад. Дома же ничего не поменялось. Только бухать мама начала не просыхая. Ещё года три меня время от времени имели её клиенты. Видимо, стоил я дорого. Мне пятнадцать, когда я знакомлюсь с Димкой. Единственным верным другом. Только Димка спасал меня, постоянно позволяя остаться у себя на ночь. Он не знал про мои ночные кошмары в объятиях мерзких похотливых мужиков, да и не узнает. Дима думал, что я просто от матери-алкашки сбегаю. Я же боялся оставаться на ночь, когда к ней приходили новые мужики, только теперь не богачи, которые имели её за деньги, а собутыльники. Мама перестала продаваться, теперь ей хотелось только бухать. Когда деньги начали кончаться, не желая расставаться с алкашкой, она перешла на палёную водку за сотку. Мне восемнадцать, когда я пришёл домой, чтобы переодеться и уйти, но сумка с моими вещами стояла в подъезде у двери квартиры. Меня выгнала собственная мать, но приютил у себя Дима. Мне двадцать. Я два года работаю на Димкиных знакомых в магазине. Мне звонит тётя Зина, соседка наша, которая живёт прямо напротив квартиры матери. Я думал, с мамой что-то случилось. Но нет. Она всё так же бухала. Оказывается, у меня был дедушка. Он знал обо мне, но из-за матери не хотел появляться. Я его никогда не видел и не увижу. Тётя Зина звонила сообщить о его смерти. Знаешь, какого это, идти на похороны своего дедушки, которого никогда не видел? Я злился на свою маму. За всё. За то, что издевалась надо мной, беззащитным. За то, что не говорила про дедушку. За то, что не любила меня. Этот накопленный годами гнев перерос в хроническую агрессию на всё и всех. Когда все разошлись, ко мне подошёл мужчина в чёрном костюме. Представился нотариусом и пригласил к себе в офис, якобы дедушка оставил завещание. Дедуля наблюдал за мной, знал, в каких условиях я жил, знал маму. Видимо, извиняясь за своё отсутствие в моей жизни, оставил мне квартиру. Честно говоря, я обрадовался. Теперь мне есть где жить, и я мог больше не сидеть на шее у Димы. Мне двадцать два. Я остался в квартире один, начался кошмар. Я начал вспоминать. Вспоминать всех мужиков. Вспоминать, как они оплачивали час со мной, как мама смотрела на меня холодными глазами. Я начал сходить с ума. Заметив, что Антон начал трястись, Арсений сделал шаг вперёд, вытирая мокрым рукавом слёзы. Он ожидал чего угодно, но не этого. Арсений и сам заплакал практически в самом начале рассказа, не решаясь подойти к Антону и позволяя высказать ему всё, что он копил годами. Он подумал, что это конец истории, но Антон, вздохнув, продолжил. ― Димка рассказал про прекрасную работу в Москве. Я решил, почему бы не свалить из Воронежа. Оставить всё там и свалить. Встретил тебя. Такого потрясающего, заботливого, любящего. Корил себя за каждую свою ошибку. И вот, тот день, когда я оставил тебя. Когда написал письмо и сбежал. Позвонила тётя Зина и сказала, что маме осталось день-два, рак и цирроз печени мучали её два года. А я не знал. Я встретился с ней тогда, не сдержался и наорал на неё, ушёл, хлопнув дверью. Агрессия полностью отключила мой разум в тот день. В ту же ночь звонит Женя и говорит, что мамы больше нет. Знаешь, как я хотел сдохнуть тогда? Она не заслужила моей жалости, но я не должен был так с ней расставаться. Вроде на этом всё, остальное ты знаешь. ― Нет. Расскажи мне, что это? ― Арсений достал из кармана пузырёк. ― Откуда это у тебя? ― красные глаза Антона округлились. ― Хотя не важно. Когда маму похоронили я остался на кладбище ещё часа на два, не знал куда идти, что делать. Ко мне подошёл Женя, под предлогом знакомства мы пошли ко мне, стали бухать. На эмоциях рассказал про свои перепады настроения. Рассказал, как боялся причинить тебе вред из-за приступов агрессии. Тогда он предложил два варианта: психолог или это. Как ты понимаешь, я выбрал самый лёгкий. Ты правильно понял, это наркота. Я был под наркотиками в ту проклятую ночь, когда причинил тебе боль. Женя предупреждал, что могут быть побочки, но я ожидал головную боль, бесконечное веселье, обморок. Я не ожидал, что побочкой окажется моя же агрессия, умноженная в сто раз. Я не хотел причинять тебе боль! Не хотел! Антон прокричал последние слова и заревел. Всё то, что он держал в себе годами: насилие, вечные крики, равнодушие матери, потери — всё выливалось в истошный крик. Антон упал на колени и потерял над собой контроль. Он стучал ладонями о тёплый песок, поднимая гору пыли и не замечая, что острые края камней разрезали ладони. Арсений сразу же смекнул, что у Антона началась истерика. Он подбежал, упав на колени, развернул его к себе и крепко-крепко прижал к своей груди. ― Тоша, Тошенька, любимый, всё будет хорошо, слышишь? Ветер дует не против! Не бьёт по лицу! Мы справимся! Вместе! Теперь парни стояли на коленях, вцепившись друг в друга, как всякий утопающий цепляется за спасательный круг. Для них открылись новые лица. Два израненных парня, измученных своими воспоминаниями, которым как никому другому нужна была помощь. Два парня, у которых в голове проносился бешеный танец мыслей.