что делает тебя особенным?

      Они ночевали в полях близ Хребта. Не потому, что им было некуда идти, а потому, что Люмин так нравилось больше. Вернее, идти им двоим все-таки было некуда — Дайнслейф отказывался останавливаться на ночь в городах, принадлежащих архонтам, а путешественнице нравились прохладные ветра, которые дули с горы, и по этой причине каждый вечер они разбивали близ Хребта лагерь, разводили горячий костер и провожали закат. Вообще-то за долгие века жизни Хранитель ветви порядком подустал видеть безликое солнце, наблюдать фиолетовую полосу в небе, что с каждой проходящей минутой становилась темнее. Надоели ему и звезды, проглядывающие сквозь редкие тучи; за свою жизнь Дайнслейф насмотрелся на их холодный, далекий свет так много раз, что становилось тошно от одной только мысли. Однако рядом с Люмин, почему-то, все становилось по-другому: солнце не казалось фанерным куском, лишенным лика, звезды не были такими далекими, — Хранитель даже был уверен, что, протяни он руку, то с легкостью наберет их в пригоршню и завяжет в букет. С путешественницей, которую он встретил совершенно случайно на руинах своей родины, все как будто бы снова обретало смысл.       В траве блестела роса, а в прохладном воздухе, отдавая ему быстро тающее тепло, танцевали искры. Люмин сидела на коряге, завернувшись в простецкое одеяло, и ворошила потрескивающий в огне хворост. Отбрасываемые пламенем блики скользили на ее лице, на мягких локонах и на дугах радужки, и при взгляде, робко брошенном на путешественницу, Дайнслейф думал, будто ее окружает ореол солнечного света. Они проводили вечер молча. За целый день оба устали настолько, что, кажется, сил на долгие разговоры не было совсем: сначала им пришлось выполнять это глупое поручение по поимке кота       (несколько раз Дайнслейф чуть не свалился с дерева под хохот Люмин),       затем — драться с хиличурлами недалеко от Монда. Бой с одним из них был таким нелегким, что Люмин, отдуваясь, жаловалась всю обратную дорогу до Мондштадта на смекалку монстра, нашедшего для себя щит. Хранитель ветви, знающий некоторую правду, лишь солидарно помалкивал.       В произошедшем, однако, были и свои плюсы: сейчас на земле у их ног лежало несколько сломанных масок и наконечников, которые, как заверяла Дайнслейфа путешественница, им обязательно пригодятся; на бумажной подстилке рядом с костром сушились собранные у обочины ягоды, а чуть поодаль валялся сломанный горн. Люмин сама не знала, зачем вообще подобрала его после победы над монстрами, а Дайнслейф перестал спрашивать о его предназначении спустя несколько неудачных попыток и просто смирился — все равно не смог бы ничего добиться, кроме многозначительного взгляда. Так они и проводили сегодняшний вечер, греясь у жаркого костра и слушая, как высоко в горах заунывно плачет ветер.       — Как думаешь, Дайн... — в какой-то миг Люмин решила нарушить тишину первой. Она бросила ветку в пламя, которое вгрызлось в нее с неподдельным восторгом и ответило снопом искр, отправленным в ночной воздух, подобрала колени и обернулась к Хранителю. — Что делает людей особенными?       Это был первый раз, когда путешественница вообще задавала ему подобный вопрос, и поначалу Дайнслейф даже не нашелся что ответить. Он взглянул на нее; Люмин же на него больше совсем не смотрела. Она пристально наблюдала за пламенем, сосредоточенно хмурилась и обнимала колени. Хранителю даже показалось, что на щеках у нее выступил бледный румянец, но он списал это на горячий воздух, контрастирующий с прохладой наступающей ночи и Хребта, скованного снегом. Дайнслейф задумался. Он рассеянно моргнул и поднял взгляд, но небосвод, обрамленный созвездиями, ничего не ответил, — в этот раз Хранитель ветви остался наедине с собой.       Дайнслейф думал долго — так, по крайней мере, показалось ему, — и всякий раз, когда казалось, что он нашел подходящие слова, они мгновенно теряли всякий смысл. Вообще, для того, кто прожил такую же долгую жизнь, привычные вещи больше не казались привычными; сюда же относились и пресловутые эмоции, которыми Хранитель, впрочем, грешил в последнее время слишком часто. Всему виною была Люмин и его собственная слабость. Невзирая на проклятие, постепенно берущее верх, несмотря на свое происхождение, Дайнслейф по-прежнему оставался человеком — слабым и уязвимым.       Об этом путешественница впоследствии напомнит ему не единожды, однако до той поры у них будет еще несколько веков, проведенных вместе.       Сейчас, так или иначе, он продолжал искать ответ. Люмин тоже не была человеком — это Хранитель ветви узнал еще во время их первой встречи, — но многие вещи она воспринимала иначе. Гуманнее, как сказал бы Дайнслейф. Судьбу они на двоих делили одну и, тем не менее, были абсолютно разными. Возможно, именно это так привлекало его в Люмин. Наверное, именно это позднее погубит его окончательно.       Вскоре Дайну показалось, будто он наконец отыскал подходящие слова. Вздохнув, он помассировал опущенные веки, разгладил ладонями складки на коленях — несколько нервно — и вновь поглядел на путешественницу. Люмин терпеливо ждала, пламя отплясывало в ее медовых глазах и на губах. Дайнслейф испуганно осекся, тряхнул головой, отметая всякие мысли о персиковых губах своей спутницы, и произнес:       — Что угодно. Внешний вид, образ мышления, слова и поступки. Некоторые даже говорят, что последнее для них значит очень многое, но я считаю подобные заявления лицемерием — на слова, особенно лестные, люди ведутся не менее охотно.       Люмин пристально уставилась на Хранителя ветви. Дайнслейф же, еще немного подумав, продолжил:       — Сила для некоторых тоже имеет не меньшее значение. По крайней мере, так думают они сами, когда не могут отличиться чем-либо еще. На моей родине человека определяли мораль и большой ум; второе, вместе с беззаветной преданностью, ценилось превыше всего остального. Потому что в знаниях лежит сила. Но также в них кроется и погибель.       На последней фразе Дайнслейфа девчонка чуть покривилась. Порою Хранитель болтал слишком много, и когда это происходило, Люмин пыталась как можно быстрее заткнуть ему рот и направить разговор в другое русло. Однако сейчас был иной случай — сейчас ей и впрямь было интересно.       — Тогда что делает особенной меня? — спросила путешественница. Дайнслейф, явно не ожидавший подвоха, вновь рассеянно моргнул и замолчал.       Это было долгое молчание, сопровождаемое пытливым взглядом от путешественницы, которая, казалось, прожигала в нем дыру. За то время, пока он думал, Люмин поднялась со своего места и подсела рядом. К реальности Хранитель ветви возвратился, когда девичье плечо коснулось его собственного. Дайнслейф взглянул на ее маленький хрупкий силуэт, скользнул взглядом по волосам, впитавшим в себя солнечный свет. Пальцы у него нетерпеливо заныли, и кое-как Хранитель все-таки подавил в себе желание обнять Люмин, придвинуть к себе ближе и не отпускать ее целую ночь. Дайн вздохнул, отрывая взгляд от девичьей фигурки, взглянул на пламя и отозвался:       — Все. Золотистые локоны. Нежные глаза. Даже цветы в волосах, — красивые вещи могут поднять людям настроение. Мне, например, эти цветы совершенно не идут, но в твоих руках они смотрятся иначе.       — А что делает меня особенной для тебя?       Уже в третий раз за короткий отрезок времени Дайнслейф обнаружил, что ему не хватает слов. Они путешествовали вместе уже почти год, и все чаще Хранитель ветви ловил себя на мысли, что к Люмин он постепенно привязывается. Возможно, всему виною служили декады скитаний — Дайнслейф так долго был один, что сейчас с удовольствием отзывался на любые знаки внимания. И от Люмин их было так много, что, сам того не замечая, он стал искать их в любом жесте, направленном к себе. Вот только, по правде, он не знал, как обращаться с этим чувством, и списывал все на сантименты — еще одна слабость человеческого сердца.       — Все дело в том, — продолжала Люмин, — что я считаю тебя больше, чем просто своим другом или спутником.       Дайнслейф в недоумении уставился на нее:       — Что находится за пределами дружбы?       — Любовники.       На мгновение у Хранителя перехватило дыхание. В горле неожиданно пересохло, и он почувствовал, как по спине карабкается жар, а волосы мокнут от испарины.       — Почему? — спросил Дайнслейф.       — Потому что я люблю тебя больше, чем друга.       — Разве это не обычная сентиментальность? — моргнув, настороженно заметил Дайнслейф.       Люмин на мгновение нахмурилась и хмыкнула. Сузив глаза, она проницательно и остро взглянула на Хранителя. Дайну показалось, что под радужкой у нее собрался и тут же рассеялся весь окружающий сумрак.       — Тогда какой вид симпатии ты чувствуешь по отношению ко мне? — настаивала на своем путешественница. Люмин надеялась, что не просто дружеский.       Дайнслейф подпер кулаком подбородок. На лазоревой радужке в форме четырехконечной звезды проскользнула искра костра, лицо приобрело задумчивое выражение.       — Что ж, я... не могу сказать с точностью, кем считаю нас друг для друга.       — Но ты сомневаешься, — парировала Люмин и прежде, чем Дайнслейф сумел что-нибудь ответить, продолжила: — Ты просто пока не определился, как быть с собственными чувствами. Как человек, имеющий за плечами огромный опыт, именно в этой части ты невероятно медлителен.       С ее губ скользнул смешок, который неожиданно показался Дайнслейфу очаровательным. Он напрягся, судорожно выдохнул и сжал пальцы в кулаки. Люмин повернулась лицом к костру, мыском обуви толкнула в огонь камень, лежащий в пыли, и коснулась виском плеча Хранителя.       — Но я могу подождать. Я достаточно терпелива.       — Многое мне по-прежнему непонятно. Думаю, я не должен торопиться. Хотя бы первое время.       — Ты можешь, — согласилась путешественница, — но я не советую. Кроме того, я могу быть и очень нетерпеливой. К примеру...       Ее взгляд неожиданно сместился. Дайнслейф, заглянув в глаза Люмин, увидел в них задумчивость, сдобренную непоколебимой решимостью. Путешественница потянулась к нему, схватив пальцами за плащ до натяжения ткани, дернула к себе, вынуждая склониться ближе. Хранитель ветви безропотно покорился, одной рукой облокотившись о бревно позади Люмин, второй неосознанно даже для себя придержал девчонку за талию. Люмин придвинулась так близко, что Дайнслейф почувствовал сладкий аромат цветов и запах костра в ее волосах, смог ощутить горячее прерывистое дыхание на губах. Следующий миг, казалось, длился непозволительно долго, воздух сделался горячим и влажным. Но наваждение развеялось, едва только путешественница прильнула к нему с поцелуем. Дайнслейф замер, затаил дыхание. Он непонимающе уставился на Люмин, которая, нахмурившись, обреченно вздохнула.       — Другого я и не ожидала, — пробормотала Люмин.       — К чему это?       — Это, — разжав вокруг плаща пальцы, путешественница отстранилась с новым вздохом, слетевшим с губ, — к тому, чтобы ты понял как можно быстрее.       Хранитель было попытался что-то ответить, но упрек во взгляде Люмин остановил его от дальнейших слов. Облизнув губы, Дайнслейф прижался к путешественнице чуть ближе. Весь оставшийся вечер они провели в тишине, прислушиваясь к треску костра и подкармливая пламя хворостом. Люмин целовала его и впредь: мимолетно прикасалась губами к щеке, желая доброй ночи. Но в этом нежном, кратком поцелуе было что-то иное — более загадочное и многозначительное.       От него в груди становилось необъяснимо тепло.