Да неее, не может быть

      Сентябрь. Последний год обучения в школе. И последний год участия в школьном ансамбле соседней школы. Ансамбль, конечно, громко сказано. Квартет. Две гитары, синтезатор и ударник. Солиста у нас не было, поэтому мы играли только инструментал, зато играли хорошо. Я играл на синтезаторе, спасибо музыкальной школе по классу фортепиано. И я был единственным пришлым, остальные двое парней и девушка учились в этой же школе. Попал я сюда можно сказать по знакомству — мой школьный учитель музыки оказал мне протекцию, и вот я здесь. Мы играли вместе уже два года. Этот год будет последним.       Я стоял у окна в актовом зале. Тихо, ведь все уже разошлись по домам. Почему я не ухожу? Не знаю. Я вдруг понял, что мне хорошо в этом месте, наполненном эхом голосов, музыки, смеха и чего-то ещё. Запах натёртого мастикой паркета. Запах партьер, наполовину закрывающих окна.       У стены комнаты стояло фортепиано, его использовали на классных уроках музыки. Обычный инструмент обычной районной школы. Ничего особенного. В своё время столько сил было вложено в мои занятия на таком же. Гаммы — кошмар моего детства. Потом пьески, большие и маленькие произведения, любимые и не очень композиторы. Кто ходил в музыкальную школу и сам всё это знает, а кого эта участь миновала — никогда не поймёт. Жалею ли я о том, что родители решили дать мне музыкальное образование? Наверно нет.       Я подошёл к инструменту и открыл крышку. Пробежал пальцами по клавишам. Я ещё не прощаюсь. Мне просто грустно. Там, за порогом, в скором времени начнётся новая жизнь. Самостоятельная. Взрослая. Я боюсь? Немного. Как и любой нормальный подросток на пороге выбора. Кажется, что весь мир у твоих ног, ты всё сможешь. И в то же время страшно от неизвестности.       В груди что-то сжалось. Это не был страх или дурное предчувствие. Просто защемило. Я вдруг остро осознал, что взрослею. Я сам в ответе за свою жизнь, уже не родители меня ведут — я сам выбираю путь.       Дверь открылась, и в зал влетела Машка. Глаза злые, на щеках румянец, острые ключицы видны из-под ворота футболки, узкие джинсы обтягивают худые ноги.       Машка. Хорошая девчонка. Мой друг.       Мы познакомились и подружились в стенах этой школы — она играла в нашем ансамбле на гитаре. Спросите как — не вспомню. Само собой получилось. Постепенно. В какой-то момент я осознал, что она — мой друг. И всё.       Мы ходили в разные образовательные школы, и это, наверно, было к лучшему. Нам с ней не приходилось выбирать между школьными друзьями и друг другом. Это были параллельные миры. А наш с ней общий — эта музыка и часть пути по дороге домой. Мы редко виделись с ней по выходным, редко созванивались, но были подписаны друг на друга в соцсетях.       Воспринимал ли я Машку как девчонку, с которой можно встречаться, целоваться и может быть что-то большее? Сложно сказать. Она не была красавицей. Среднего роста, худющая, как щепка, пепельные волосы, серые глаза, маленькая, даже очень, грудь. Словно она ещё не расцвела, не налилась соком. Но по сравнению с некоторыми моими одноклассницами, у которых формы могли радовать глаз своими объёмами, она мне нравилась больше. Словно последний рубеж детства. Пока она такая тонкая и хрупкая, взбалмошная и непосредственная, пока в ней нет этой манерности, с которой рано повзрослевшие девочки смотрят на пацанов. Мне было комфортно рядом с Машей, а ей — рядом со мной. Я был в этом уверен, иначе мы бы просто не общались.       У неё была какая-то родственница, которую ей приходилось иногда навещать. То ли тетка, то ли другая родня. Факт в том, что женщина эта была редкой барахольщицей — ничего не выкидывала, постоянно что-то покупала, даже если не открывала покупки, а так и хранила их в коробках. Не дом, а кладовка, забитая разными вещами. Вроде как есть такое заболевание, а может я путаю. А Машка — редкая чистюля. И одета всегда аккуратно, одежда чистая, а главное — она терпеть не может лишнего шматья. Даже по магазинам за вещичками ходить не любит. Что за девчонка? Зато с ней просто. Комфортно. И поговорить всегда есть о чём. Но это так, к слову. Так вот, когда она эту свою родственницу навещает, то потом ходит злая, как чёрт в юбке. Вернее, в джинсах.       Вот и сейчас она, похоже, из тех самых гостей.       Машка влетела в зал и словно принесла с собой запах улицы, а в глазах — злость. — Привет, — я был рад её видеть, — ты пропустила репетицию. — Ага. Была у этой… Пыталась разобрать коробки, только всё напрасно — я откладываю, чтобы выкинуть, а она снова убирает. Пригодится мол. Что там может пригодиться? Обувь неношенная десятилетней давности? Двадцать пять сковородок? Вот скажи мне, Миш, как можно жить в доме, в котором нужно передвигаться с осторожностью, по тропинке, блин, между комнатой и кухней? Вот как?       Что тут скажешь? Я сам не понимаю людей, помешанных на вещах. — Маш, ну ты же её давно знаешь. И уже не переделаешь. Ну чего ты?       Я вдруг заметил в её глазах слёзы и растерялся. Это был первый раз, когда я увидел ее ещё не плачущей, но на грани. И из-за чего? Из-за чьей-то глупости? Раньше она не принимала быт своей родственницы настолько близко к сердцу. Стало неловко, но я осторожно положил ладонь на её плечо и притянул к себе. Её макушка была как раз под моим подбородком. От волос пахло шампунем и чем-то ещё. Она никогда не пользовалась парфюмом, и это тоже было одним из её огромных плюсов. Но сейчас я понял, что вдыхаю её запах. Её кожи, её тела.       Я чувствовал под ладонями острые лопатки, а тепло от дыхания пробиралось под мою рубашку. Мы ещё ни разу не были настолько близко друг к другу. Честно говоря, я не знал, что должен сделать, но в этот момент почему-то отчётливо осознал её девичью хрупкость. Это было настолько необычное ощущение, словно в моих руках оказалось нечто неземное, чудесное. Я боялся спугнуть это чувство, боялся разрушить этот момент доверчивости, который вдруг нас настиг. И впервые подумал о ней именно как о девушке, а не о друге. Я осторожно касался её спины и, поддаваясь импульсу, уткнулся губами в волосы. В груди родилось странное чувство. Стоя в пустом зале, я обнимал свою подругу, и мне было настолько хорошо, что хотелось остановить время. — Машка… Пойдём поедим мороженого.       Захотелось романтики. Вместе, держаться за руки, касаться друг друга. В голове пронеслись картинки свиданий из фильмов, над которыми ещё год назад я брезгливо кривил губы и посмеивался. А теперь… Мне безудержно захотелось её теплоты. — Маааш…       Она подняла голову и отступила на шаг. — Миш, прости. Сорвалась. Сил больше нет.       Похоже те чувства, что родились во мне пока я её обнимал, не нашли отклика в ней. Обидно. — Пойдём. Мороженое это то, что мне сейчас надо. Заодно расскажешь, что сегодня было на репетиции.       Либо она мастерски притворялась, что ничего не почувствовала, либо… Либо она действительно ничего не чувствует ко мне. Стало грустно, даже тоскливо. Глупо, конечно, но я был уверен в своём шарме, своей привлекательности.       Мы вышли из дверей школы и отправились в кафешку. Я смотрел на её тонкие нервно подрагивающие пальцы с коротко подстриженными ногтями, на беспокойство в глазах и пытался понять, что же произошло. Она молчала, я тоже. Совершенно не хотелось идти сейчас домой. Хотелось смотреть на неё. Я потянулся рукой к её лицу и убрал за ухо порядку выбившийся волос. Просто повод коснуться. Меня мучило её беспокойство. — Пойдём в парк? — Что? — похоже она очень глубоко ушла в свои мысли. — Говорю пойдём в парк. Погода замечательная, домой совершенно не хочется.       Я расплатился за наш заказ, и мы вышли на улицу. По дороге я рассказывал как провел лето, что было на сегодня на занятиях в школе, какие книги прочитал, какую музыку слушал. Постепенно мне удалось отвлечь Машку от её грустных дум, она вовлеклась в разговор, оживилась. Где-то, в какой-то момент, в каком-то месте я поймал ее руку и сжал пальцы. Маленькая ладошка, тонкие пальчики. Я поднёс их к губам и легко поцеловал. — Ты чего, Миш? — Захотелось. Безумно захотелось. Не злись только.       Она помолчала немного, потом тихо сказала. — Я не злюсь. Просто странно это. — Странно. Ты права. Столько лет мы с тобой дружим, а сегодня я вдруг заново тебя увидел.       Я легко погладил её по щеке. Кончики пальцев словно кололи иголкой. — Я сам себя не узнаю. Но мне хорошо здесь… сейчас… рядом с тобой. — Миш, ты вообще соображаешь, что ты говоришь? Я ведь могу напридумывать себе то, чего нет… — Почему нет? Вот оно, есть. И придумывать не надо.       Я, похоже, совсем сегодня потерял голову, потому что притянул Машку к себе совсем близко и обнял, прижал к груди и зарылся лицом в её волосы. — Маааш… Ты мне нравишься… А я тебе нравлюсь?       Почему моё сердце словно оборвалось и полетело вниз? Я ждал ее ответа, и мне было немного страшно. Но Машка молчала. Потом её руки легли на мой пояс, но голову она так и не подняла. — Да… Ты мне нравишься, только… Нам будет сложно встречаться. — Почему сложно? Мы же вместе играем. Я буду провожать тебя домой. Будем встречаться и гулять в выходные. Маааш… — Миш. Мы уезжаем… Моя семья… Отца переводят в другой город и вот…       Это было неожиданно. Словно хук слева. Или в живот. Или по ребрам. — И… Когда? — Скоро… Два или три месяца. Сейчас папа занимается переводом. Нужно ещё жильё подыскать. — Подожди, ладно он. Но зачем вам с мамой уезжать? Тебя со школы срывать, мать с работы. И куда вы уезжаете?       Я говорил сбивчиво. Очень сложно было осознать и уложить в голове то, с какой стремительностью меняется жизнь. — Может вам с мамой пока остаться здесь? Ну, как там у твоего папы дела пойдут? А, Маш, не молчи! — Мы уезжаем в Москву, Миш. Никто от таких перспектив не отказывается, сам понимаешь. Родители в восторге, меня не спрашивают.       Москва. Ещё бы! Кто бы в здравом уме отказался от переезда в столицу? Блядь! Не успел я осознать, что мне нравится Маша так, как может нравиться девочка, и на тебе! Она уезжает. — Тогда… Пока ты не уехала, давай встречаться? — Зачем, Миш? Чтобы потом по живому резать? Чтобы больнее было?       Она опустила руки и отошла на шаг от меня. Как-то резко стало холодно, до костей пробирал озноб. Она, конечно, права. Лучше ничего не начинать. Ведь оторвать от себя того, кто прирос с кожей и костями будет в разы больнее. Больно будет ей, когда она уедет. И мне, когда останусь один. Мне ещё хуже будет, потому что я останусь здесь, в этом городе. Я буду ходить в её школу, в парк, по этим улицам и везде будет её призрак.       Она права. В груди всё сжалось. Я, кажется, забыл, что надо дышать, пока она резко не хлопнула меня по спине, заставив вздрогнуть. — Миииш? Ты как? — Нормально. Ты поэтому сегодня такая? Чуть не расплакалась в школе?       Она молча кивнула головой. Мы пошли дальше по аллее. Глупо, но я так и не смог отпустить ее ладонь, а она и не пыталась её вырвать. Жалкие крохи того, что могло бы быть, да не судьба. — Мне страшно, Миш. Новый город, столица. Новая школа. Как я впишусь во всё это? Они же там все снобы, в этой Москве. И ни одного знакомого, ни одного друга…       Я только крепче сжал её ладонь. Мне были понятны все её опасения. — Всё будет хорошо, Маш. Ты справишься. Ты умная и хорошая. Ты нормальная. С тобой интересно поговорить. Ты не мямля. С тобой всё будет в порядке, я в это верю. И ты в себя верь, слышишь?       Она молча кивнула. — А на каникулах я к тебе приеду в гости, если захочешь. И если мои предки отпустят. И ещё мы будем болтать с тобой по Скайпу. Ведь будем?       Что ещё я мог сказать? Я пытался поддержать Машку, чтобы она не упала духом, хотя на душе было тоскливо. — Будем, Миша. Обязательно будем. И открытки по почте слать, и письма. — Да ну тебя! Я её тут поддерживаю, а она!       Машка рассмеялась. Наконец-то.       Вечерело, и мы отправились обратно. Сегодня в первый раз я проводил Машку до ее дома, дождался пока она зайдёт в подъезд. Пусто. Я чувствовал как внутри родилась пустота. Она пока ещё не заполнила собой всё пространство, но уже начала отвоевывать территорию, заявлять на меня свои права. Сам не заметил как я оказался у своего дома. Весело начался для меня учебный год, ничего не скажешь.       С этого дня начался обратный отсчёт. Каждую репетицию я ждал с нетерпением, ведь там я мог видеть Машку. Она уже сообщила в школе о своем переезде. Кто-то радовался за неё, всё-таки перед ней открывалось больше возможностей. Кто-то наоборот злился и завидовал этим самым возможностям. В выступлении на новогоднем концерте она, понятное дело, участвовать уже не будет, но на репетиции всё равно приходила. Я смотрел на неё, как она перебирает гитарные струны тонкими пальцами, на тени от ресниц, на закушенную губу. Я смотрел и пытался запомнить, хотелось сохранить её образ в памяти. Ведь очень скоро всё, что мне останется — это воспоминания.       Может быть именно её приближающийся отъезд, невозможность быть вместе, утекающее сквозь пальцы время да вкупе с её отказом и придавало ей в моих глазах особенную привлекательность. Она становилась недосягаемой, ускользала от меня. Это будоражило и одновременно печалило. Я даже не могу сказать сколько в моих чувствах было романтической сентиментальности, а сколько обычного желания получить удовлетворение своей физиологии. Потому что да, я стал мечтать о близости с ней иного рода. Мои неопределенные мысли о противоположном поле сейчас стали вполне конкретными. Я хотел Машку. Не могу сказать, что стремился затащить её в постель, но вот о возможности поцеловать её — да. Узнать вкус её губ, ощутить под пальцами обнажённую кожу. Лёжа в постели я фантазировал о том, как раздеваю её, целую маленькую грудь, забираю в рот соски. Но больше всего я тащился от её спины. Беззащитный позвоночник, острые лопатки, тонкая шея… У меня вставало стоило лишь представить как она сидит на моих бедрах спиной ко мне, а я держу её за заведенные назад локти… Представить как мы занимаемся именно сексом у меня получалось плохо, сказывалось отсутствие опыта, но Машка стала постоянным объектом моих фантазий. И по утрам, когда я видел свой стоящий колом член, именно она заполняла мои мысли пока я отчаянно дрочил в тишине своей комнаты. Как хорошо, что у меня была своя комната! И мои родители уважали моё личное пространство — они никогда не входили без стука.       Я был уверен, что никто не догадывается о тех мыслях, которые я лелеял в своей голове. То, что я стал провожать Машку до дома после репетиций, или если мы встречали кого-нибудь из знакомых на прогулках по выходным. Я был уверен, что всё можно списать на её предстоящий отъезд.