Да неее, не может быть

      Два парня шли по улице и негромко переговаривались. — Лексус, ты же видишь — ему нравится Машка. Он натуральный натурал. Ты в пролёте. — Хуйня. Мой гей-радар не ошибается, Горыныч. Он гей. Ну может быть би. Просто ещё не понял этого. А Машка это так, временное замешательство. — Больной придурок. С кем я дружу? Они же встречаются, ты не знал? — Встречаются? Вот прямо так взаправду? Со свиданиями, поцелуями и сексом? — Они после репетиций вместе уходят. — Это ещё ни о чем не говорит.       Парни замолчали. Один, Горыныч, тревожно поглядывал на своего друга. О том, что Алексей, он же Лексус, гей, Горыныч узнал пару лет назад. А сам Лёша определился со своей ориентацией лет в четырнадцать. Как он через это прошёл, сказать сложно. О своих переживаниях, да и вообще об их наличии, Лексус не говорил. Может быть для него всё оказалось не так сложно, как боялся представить себе Горыныч. Да, боялся. Потому что сам Игорь любил женскую половину человечества и иной вариант плохо укладывался в голове. Свались на его голову собственный кризис ориентации, он бы, наверно, перепутал дверь и окно. Однако факт остаётся фактом — Лексус играл за другую команду, но эпатажа из этого не делал. Жеманных пидорских замашек за ним не числилось, морду он не красил и вообще вел себя достойно. Так с первого взгляда и не скажешь, что парень тащится от членов и задниц своего пола. Может быть поэтому Горыныч смог принять эту сторону своего друга детства, а уж на кого у Лехи стояло — его дело. Такие вещи не выбирают, лишь бы от задницы Горыныча подальше. Но эту сторону вопроса они тоже давно уже обсудили к взаимному пониманию. Как говорится, мальчики — налево, девочки — направо, и обоим хорошо.       Теперь выяснилось, что Лексус конкретно запал на Мишку из школьного квартета. Ну играет себе парень на синтезаторе, и ладно. Как это произошло, в какой момент Игорь не знал. Но признался ему Лексус ещё в прошлом году. Только вот Мишка этот словно не от мира сего — ни с кем не встречался, ни на кого внимания не обращал. По нему вообще было сложно понять, в какую сторону ветер дует. И в отношениях с Машкой, если это вообще можно было назвать отношениями, Игорь был уверен, что между ними ничего такого нет. Поэтому не особенно переживал за Лёху. А вот после этого лета, всё, пиздец, приплыли. Мишка ещё немного подрос, как-то стал увереннее в себе. Он появился в их школе такой загоревший, глаза яркие, волосы выгоревшие, что стало ясно — у Лексуса вариантов просто не осталось. Он окончательно поехал крышей, и теперь Горыныч испугался за друга не на шутку. Особенно когда просек, что Мишка подбивает клинья к своей подружке и, вроде как, всерьёз. Поэтому её предстоящий отъезд Игоря только радовал. На возможные будущие переживания самого Мишки было откровенно говоря насрать. Девчонка уберётся с глаз долой, и у Лексуса возможно появится шанс. Если не затащить своего избранника в омут голубого разврата, то тогда уж окончательно убедиться в его натуральности. Игоря устроил бы любой вариант, до чужой ориентации ему не было дела. А вот переживания друга, который близко к сердцу воспринимал общение предмета своего вожделения с подружкой, заботило сильно. Очень не хотелось проблем. — Скоро она уедет и тогда… — Она говорила, что два-три месяца. — Хуйня, — Лексус упрямо тряхнул длинной челкой, — они уедут в крайнем случае в середине октября. Скорее раньше. — Ты что-то знаешь? Откуда? — Горыныч, логика! Переезд в Москву — это тебе не кот начхал. Да её предки сейчас землю роют получше иного крота! Думаешь они не хотят поскорее уехать? Да и в начале учебного года менять школу проще, чем в середине. Месяц максимум. И тогда… Ох, Горыныч, — Лёха закинул руку на плечо друга, — держите меня семеро.       Глаза Лексуса азартно блестели. — Ну-ну, удачи.

***

      Я стоял перед Машкой и пытался осознать, что она только что сказала. — Как в эти выходные? — Да, Миш, мы уезжаем в эти выходные. — Но… Это же всего через пять дней… Маш! — Миш…       Прохладная ладонь легла на мою щёку. — Мама уехала в Москву ещё в сентябре, она нашла для меня школу. Родители активно занимаются перевозкой вещей. Я сама не думала, что они так быстро всё организуют, но им не терпится. Отец боится потерять место… Я могла бы тебе сказать об этом чуть раньше, но что бы это изменило? — Что? Ты знала уже давно? — Не очень.       Она скривила рот и опустила голову. — Я узнала на прошлой неделе. Просто не хотела тебя расстраивать.       Блядь! Я схватился руками волосы и потянул их. Черт, слишком быстро! Мне было обидно, что она промолчала о дате отъезда. Обидно, что она не приняла мои чувства, не захотела встречаться пусть даже такой короткий промежуток времени. Я кусал губы и молчал, а потом не выдержал. Машка только успела удивлённо распахнуть глаза, когда я сжал ладонями её лицо и припал к губам. Это был мой первый поцелуй, я ничего не умел, но сейчас мне было всё равно. Я просто сминал её губы, облизывал их кончиком языка. Я пытался раскрыть их своими, но… Её ладони упёрлись в мою грудь с силой, которую я в ней и не подозревал. Она вся напряглась, и не смотря на мои попытки притянуть её к себе у меня ничего не получилось. Я отпустил её, и она сразу отошла на шаг назад. — Зачем? Вот зачем ты это сделал? — Потому что ты мне нравишься, Маша! Потому что я хочу с тобой встречаться, но ты меня отталкиваешь. И раньше и сейчас. — Я уже сказала тебе, что не хочу резать по живому. Не надо было тебе…       Я всё же подошёл к ней и обнял. — Я помню, что ты говорила. Но, Маш… Ты же понимаешь, что мы можем больше никогда не встретиться? Ты уедешь и на этом всё. У тебя начнётся новая, другая жизнь. Мне в ней не будет места. Неужели я так много прошу?       Я прижимался лбом к её, пытался заглянуть в глаза и чувствовал как мои губы предательски дрожали. — Маш, я прошу… Пожалуйста. Можно я тебя поцелую?       Она молчала, но я принял это как согласие. Я тешил себя даже не надеждами, а… Чёрт, не знаю. Но когда я снова прижался к её губам она мне не ответила. Не было отклика, не было попытки прижаться, обнять меня. Я словно пытался поцеловать истукан. Значит ей всё равно на меня. Точно. Действительно. Без вариантов. Она меня не хотела как парня. Я отстранился. Она стояла, закусив губы, а по щеке ползла одинокая слеза. Пиздец. Это было просто пиздец как тоскливо. Словно что-то умерло внутри, стухло, но выплюнуть невозможно. Нужно переварить и ждать пока уйдёт. Я стёр её слезу своими пальцами и напоследок легко поцеловал в лоб. — Прости, Маш… И… удачи тебе.       Развернулся и ушёл. Я не знаю сколько она стояла там одна, да и вообще стояла ли. Может быть она тут же пошла в другую сторону, может смотрела мне вслед. Я не оборачивался. Мне было так пакостно, так больно, обидно. И угораздило же меня вот так. Впервые в жизни мне понравилась девчонка, я захотел романтики, любви, и вот результат.       На репетиции на этой неделе я не ходил — видеть Машку сил не было совершенно. Написал Горынычу смс-ку, что плохо себя чувствую. После школы уходил сразу домой. Я ждал этих проклятых выходных, чтобы Машка уехала из города, и одновременно хотел остановить время. Я даже подумывал о том, чтобы вообще бросить ансамбль. Всё, на что я был способен, это придя из школы лежать на кровати и слушать музыку. Ни с кем не хотелось общаться, даже с родителями.       Наконец эти проклятые выходные прошли. Машка уехала. Или улетела. Да хоть ногами ушла! За эти несколько дней я передумал кучу всего. Я и злился на неё, и соглашался с ней. Мне хотелось реветь в подушку и одновременно с этим набить кому-нибудь морду.       На следующей неделе я снова пропустил репетиции.       Как-то вечером ко мне в комнату пришёл отец. Сел ко мне на кровать, ни о чём не спрашивал. Помолчав немного, папа начал рассказывать о чём-то постороннем, как у него дела на работе, что слышно нового в городе. Он пытался, я видел это, вытащить меня из моих мыслей, расшевелить. Он предложил свою помощь, даже если это были просто уши, в которые я мог слить всё, что найду в себе силы сказать. В этот момент я снова понял насколько мне повезло с родителями. Я действительно позволил себе размякнуть, наверно поэтому выложил ему всё. И про свой интерес к Машке, и ее отказ, и про свою обиду. Отец слушал, не перебивая, кивал головой, иногда вставлял реплики. Мне стало легче. Уже одна возможность проговорить вслух то, чем я изводил себя на протяжении последних двух недель, позволила ослабить узел, затянувшийся внутри. Я пообещал отцу взять себя в руки.       А ещё позже позвонил Горыныч. — Ты как? — Что? — Чувствуешь себя как? — Нормально. Случилось что? — Тут такое дело. Новый же год скоро. В школе будет дискотека или концерт. Ты на репетиции ходить будешь или…? Ты скажи прямо, мы тогда новеньких искать будем. Нам вдвоем с Лексусом не вытянуть… Ладно трио, а дуэт как-то вообще стрёмно. Так что? — Я приду, Игорь. Простите, что так получилось. Я… — Да не, всё норм. Мы понимаем. Тогда будем ждать. Расписание ещё помнишь? — Прикалываешься, да? — Только немного. Ладно, давай. Увидимся.       Я чувствовал, что он улыбается. Надо на самом деле брать себя в руки. Черт с ней, с Машкой. Будет и на моей улице праздник.       В ближайший день репетиции я пришёл в машкину школу. Я боялся призраков, которые должны были меня встретить здесь, но… Ничего. Пустота.       Парни встретили меня будто ничего и не произошло. Только Игорь спросил как дела, и на этом всё успокоилось. Мы постепенно начали готовить программу к новогоднему концерту. Несколько минусовок, которыми мы собирались разбавить остальные номера. Нужно было выбрать и выучить то, что подходило нам.       Машке я не писал и не звонил. Я решил дать ей время успокоиться и привыкнуть к новому месту жительства, новой школе, новым друзьям. Совершенно не хотелось навязываться ей и выпрашивать себе кусочек общения. Захочет — мой номер она знает, нет — значит нет. Но порой вечерами на меня наказывала грусть. Я пялился в потолок своей комнаты, и душу раздирала тоска по тому, что так и не сбылось, не реализовалось. Именно в один из таких тоскливых вечеров мне пришла в голову идея разобрать одну из очень старых песен, которую я услышал каким-то случайным образом. Сначала я нашёл её, а потом уже услышал минусовку и пропал. В этой музыке было всё: печаль, надежда, свобода, любовь. Слушая этот инструментал я словно покидал свою комнату, себя и свои пустые переживания. Я становился свободным. И поэтому захотел разучить её на синтезаторе, хотя она и была написана для электрогитары. За такими повседневными событиями я и сам не заметил, как закончилась четверть.       Предстоящие школьные каникулы были мне на руку — я договорился с учителем музыки, что мне позволят ходить в актовый зал, где был синтезатор. Если и не на нём, то можно было попробовать на фортепиано. Я врал, как дышал — что у моих соседей родился ребенок, а я не хочу мешать им своей игрой на инструменте дома. Лишь бы позволили. Приходить в зал и заниматься тем, что было мне вдруг стало безумно интересно. Я никогда не был одержим музыкой, но именно эту композицию захотел научиться играть.       Сидеть дома в четырех стенах не было желания, словно те две недели были моим пределом, поэтому в первый же день каникул я отправился в школу. У меня были скачаны табы для гитары, но это вряд ли могло мне помочь. Пришлось подбирать музыку на слух. Я работал, как сумасшедший, и сам поражался своему подъёму. Если бы не старые занятия в музыкальной школе, то мне пришлось бы туго, но я старался как мог. Второй и третий день каникул прошли в том же режиме и темпе, но результат меня радовал.       А потом…       Что это было? Ещё секунду назад я самозабвенно сидел за инструментом, подбирая мотив любимой «The Prophet» Gary Moore, как вдруг на глаза упала пелена. Нет, это мне глаза завязали. — Кто здесь? Чё творишь?       Молчание. Я дернулся, чтобы снять повязку, но мои руки крепко прижали к спине. Мгновение, и я обездвижен. — Пусти, сука!       Над ухом раздался тихий смешок, и на мою шею легла ладонь. Не женская или девичья, мягкая и нежная с тонкими пальцами. Тот, кто держал меня в прямом смысле за горло, был одного пола со мной. Мужские пальцы, жёсткие и сильные, держали мою шею крепко. По щеке прошлось чужое дыхание, обжигая кожу. Я снова дернулся. — Тшшшш… — Кто? И… зачем?       Я чувствовал, как сильно ударилось о ребра сердце. От резкого глотка кадык проехался по коже чужой ладони. В волосы скользнули чьи-то пальцы и потянули голову назад, заставляя её открыть шею. Адреналин херачил по жилам, заставляя кровь пульсировать в висках. Это всё произошло так неожиданно, что я даже не успел испугаться. Я больше разозлился на этого придурка, который помешал мне в такой момент, сбил настрой, а теперь без стыда и совести водит носом по шее, мажет губами и обжигает дыханием. — Пусти, придурок. Морду набью.       Вместо ответа по шее рассыпались лёгкие поцелуи, волосы тянули две руки, а чьи-то губы повторили линию подбородка и… Меня поцеловал… Думаю, что парень. Что-то подсказывало — этот извращенец не был взрослым мужчиной. Кто? Я ведь даже не заметил, чтобы в актовый зал кто-то входил, правда я вообще в этот момент ничего не замечал. Теперь приходилось расплачиваться за своё легкомыслие и увлеченность тем, что мои губы терзал чей-то жадный рот, а я даже не мог вырваться. Вернее мог, но… Не хотел? Мне нравился этот безумный поцелуй. Такой жадный, внезапный и… чувственный. Сам я так целоваться не умел. Если бы умел, то может быть Машка не оттолкнула меня. Воспоминание о моём фиаско как-то совершенно некстати всплыло в голове. Да, от такого бы поцелуя она точно бы не отказалась. Как не хотел отказываться и я от того, что меня тянут, сминают, и тут же проводят по губам нежным кончиком языка, рождая внутри дрожь. Я забыл как дышать, унесясь в какие-то неведомые выси. Уже не хотелось кричать и вырываться, требовать свободы для рук. Хотелось и дальше… Так же нежно и страстно… Вминаться губами в эти, упругие и теплые, влажные от слюны и пахнущие мятной жевательной резинкой… Я терял разум, это было понятно мне абсолютно.       Внезапно всё прекратилось. Мои волосы ещё мгновение назад были в плену чужих пальцев, а теперь они свободны. Нет давления чужой ладони на шею, и от этого пусто и холодно. Нет влажной теплоты на губах, заставившей разум оплыть под напором ощущений. Я судорожно выдохнул и вдохнул, повел руками, до этого связанными за спиной, и понял, что свободен. Стащив с глаз повязку огляделся, но в зале я был один. Подскочил со стула. Подбежал к двери, выскочил в коридор, но и там никого не было. А ведь я даже не услышал шагов. Голова кружилась, но это могло произойти из-за резких движений. Я уговаривал себя, что именно в этом причина. Да. Дело не в том поцелуе, который продолжал гореть на моих губах.       Я был ошеломлён произошедшим. Меня поцеловал парень, а я стою, прислонившись к дверям, словно пьяный, и пытаюсь собраться с мыслями. Хоть с какими-нибудь. Кто это мог быть? Зачем вообще совершать подобную глупость? К чему такой риск? Я мог услышать, мог начать сопротивляться. Ведь если бы я был настроен достаточно решительно, то смог бы вырваться, я был в этом уверен. Но в том-то и дело, что я этого не сделал. Не захотел. Потому что… Мне понравилось. И эта внезапность атаки, и моя беспомощная неподвижность, пусть и не сильно правдивая. Я испытал столько эмоций за то время, пока меня, блядь, целовали. Я что, грёбаный извращенец? Меня насильно поцеловал парень… Завязал глаза и обездвижел руки… Но мне это понравилось. Чёртов ублюдок! Как он мог так поступить? Знать бы ещё кто это. Оставаться здесь я больше не мог. У меня просто не было на это сил, я хотел движения, нужно было выплеснуть куда-то свои эмоции, переключить себя. Собрав вещи и закрыв класс, я покинул здание.       Прямо. Поворот. Прямо. Я шёл, не особенно замечая куда именно, пока на углу не столкнулся с кем-то. — Извините, — не всматриваясь в прохожего, я проговорил на автомате.       Я посторонился, но вдруг услышал: — Мишка! Ты глаза бы разул.       Подняв голову я увидел Горыныча и Лексуса. — Ты что здесь делаешь? — Я? — Ну не мы же! — Да я просто… Шёл… Типа гулял.       О том, что буду на каникулах ходить в их школу я им не говорил. К нашим репетициям моё внезапное желание музицировать не имело никакого отношения, и мне даже в голову не пришло кому-то говорить о своих изысканиях. — А вы куда?       Надо же было что-то сказать. — Мы в кафешку. Айда с нами.       Сколько я их знал - они всегда вместе. И как только не устают друг от друга? Почему бы и не пойти с ними? Отвлечься от своих мыслей — именно это мне было нужно сейчас больше всего. Перебить горьким кофе вкус мятной жевачки на губах самое то. Я кивнул головой. — Пошли.