Related

Руки отца были огромны. Грубую землистого цвета кожу кистей покрывали бурые пятна, а ладони были твёрдыми, как подошвы человеческой стопы. У него не было ног, но он был способен быстрее многих ходить на этих руках. Гордый, величественный, сильный. Такой сильный, что те, кому повезло родиться без значительных уродств, ощущали рядом с ним ущербность. Но только не младший сын. Сабат смотрел на фигуру отца с гордостью и верой в то, что однажды сможет стать таким же. Лучше, чем Мандей, Торсдэй или Тъюсдей. Лучше, чем любой из признанных детей Амадея Рэткина. — Тебя ждёт великое будущее, Сабат, сын мой, — стареющий отец склонился над ребёнком, показываясь из-за края кресла. Большая грубая ладонь коснулась детского лица с нежностью, какой никто не ожидал от этого человека. — Но чтобы построить будущее, мы должны хорошо помнить прошлое. Расскажи, что ты узнал сегодня от наставника? — Я узнал о Вавилонской блуднице, — детский голосок звучал твёрдо. В свои шесть лет младший сын великого отца уже демонстрировал интеллект, достойный преемника. — Он рассказал о том, как она обманула людей, пообещав, что впредь их дети будут рождаться такими, какими они захотят, не затронутыми пеплом войны. Их дети были созданы ее руками и были красивы. Но потом оказалось, что все они — мертвые ветки, не могущие дать плода. И Лилит забрала их души. — Вот как. Ты понимаешь, что это значит? Сабат помотал головой. — Я не понимаю слов наставника, но уже хочу убить эту порочную женщину! — он нахмурился и злобно оскалил молочные зубы. — Он сказал, это она наслала чуму на всех людей! И я не верю что она мертва! Наверняка она смеется над нами, восседая на троне Сатаны! — он яростно топнул ногой, будто давил насекомое, представляя, как наносит удары столь омерзительной ему женщине. Амадей засмеялся смехом доброго великана и поднял сына к себе, привлекая ближе, закрывая огромными ладонями от всех демонов этого мира. — Знай, сын мой, там, где разум подводит, злость поможет тебе выжить и отличить врага от друга. Я очень доволен твоими успехами. Скоро ты подрастешь. И тогда узнаешь всю правду о своём предназначении, — он потеребил большим пальцем пушистое грязно-белое облако волос Сабата. — Надеюсь, ты поймёшь и сможешь простить меня… В объятиях отца гнев ребёнка утих столь же быстро, как и вспыхнул. Он улыбнулся и обхватил его широкое предплечье, утыкаясь теменем в подмышку, вдыхая запах одежд, с первых дней ассоциировавшихся с безопасностью. Ни одна демонесса не могла бы сразить Амадея Рэткина, а значит не существует места безопаснее и лучше, чем рядом с ним. Кресло под ними загудело и сдвинулось, подвозя их к большому столу, на котором стоял обед. Та, что накрывала на стол, ходила словно призрак, и Сабат знал лишь, что она выполнит любой приказ отца. И что она — не его мать. А матери его будто и не было никогда. Во всем огромном дворце отца не нашлось ни фотографии, ни портрета. Но это было невозможно. У каждого человека была мать… …кроме мальчика из его снов. — Отец, у тебя никогда не случалось такого чувства, что где-то есть… другой ты? — Хмм? — на мягком всего мгновение назад лице резко обозначились морщины. Отцу явно не понравился вопрос. — Нет, сын мой, — ответил он после паузы. Тихо, будто украдкой. — Я это я. Одно тело. Одна душа, — он хлопнул себя по груди и закашлялся. — Если ты вдруг встречаешь другого себя — это точно доппельгенгер, — вдруг вмешалась прислуга, подливая брагу в кружку отца. — Лучше беги от него. А не то не дай бог он украдёт твою душу? — Опять ты со своей ведьминской дурью, — огрызнулся Амадей. — Не засоряй мозги моему сыну!

***

Сабат снова видел этот сон. Он случался нечасто, но каждый раз выглядел так реально, что он ещё долго не мог выкинуть его из головы. Он шёл через темноту, в конце которой сияющим прямоугольником виднелся выход. И на пороге света снова стоял он — юноша в светлых одеждах, носивший то же лицо, что и Сабат Рэткин. Стоял, но не делал шага вперёд, в темноту. Сабат подошёл к проему и застыл прямо напротив него. Из-за бьющего из-за спины юноши света невозможно было рассмотреть мир позади. Они разглядывали друг друга молча, пока вдруг одновременно не дернули шеями вбок. — Доппельгенгер… — всплыло в памяти сквозь сон это странное слово и само пришло на язык. Мальчик по ту сторону прохода ответил что-то на мурикане, который юному воспитаннику Амадея ещё предстояло выучить. Потом он протянул к нему руку. Она двигалась медленно, словно тень, в которую она погружалась, была густой и вязкой. Но он продолжал, и лишь когда пальцы почти коснулись лица Сабата, тот резко отшатнулся. — Нет! Ты не заберёшь мою душу! Не заберёшь! — выкрикнул он и убежал прочь в привычную, безопасную темноту.

***

Абель резко вынырнул из короткой дрёмы, чуть не выронив из рук пад, с которым заснул в процессе чтения интерактивной энциклопедии. Тряхнув головой, он протер глаза и тут же зажмурился — за окном белой спальни ярко светило солнце. Образы сна стремительно таяли, срываясь на дно забвения, но все же крошечный осколок зацепился за восприятие. — Доппельгенгер… — повторил он, чтобы став материальным, этот отголосок уже не покинул его мысли. — Доппельгенгер, — сказал он снова, обращаясь к паду. — Что это значит? — Доппельгенгер — старонемецкий, обозначает «двойник». Термин уходит корнями в европейскую литературу девятнадцатого века. Означает темную злую суть, подавленную в разуме человека. Иногда подразумевается злой дух, имеющий цель заменить собой его личность, иногда — симптом диссоциативного расстройства. В готических преданиях двадцать первого века этот образ отделился в злого двойника, которого можно было встретить как близнеца. Рассказчики страшных историй обычно пугали слушателей приписывая им способность красть у людей души. — А что такое душа? — Религиозная концепция, призванная отделить личность человека от физического бытия, порождённая естественным страхом перед смертностью. — Странно, — он дернул головой вбок и отложил пад. — Почему мне это приснилось? — Ответа на этот вопрос нет в базе данных, — ответил голос из пада. — Механизмы человеческого сна нуждаются в более тщательном исследовании для выявления причин тех или иных видений. Это может быть проявлением глубинной тревоги. Некоего неосознанного вами страха, принимающего форму тёмного двойника. — Но моя жизнь идеальна, — Абель в недоумении усмехнулся и отложил пад. Подойдя к окну, он подставил лицо солнечным лучам. — О чем я вообще могу тревожиться? За спиной раздался приятный стук полимерных подошв по полу и с ним шорох тяжелого плаща. Абель обернулся — в дверях спальни стоял отец, похожий на него, как отражение, постаревшее скорее обладателя. Но все же совсем не такой, как измученный мальчик из сна. В том не было холодной твердости Абрахама Свона. В его глазах горела злость и страх. — Снова спишь средь бела дня? — отец мягко сжал его плечо и тепло улыбнулся — так, как не улыбался никому больше. — Да. Я читал про древних животных и немного замечтался, — Абель улыбнулся в ответ, и образы из прочитанных материалов быстро вытеснили двойника из сна. — Мне так понравились улитки. Удивительные создания. Хотел бы я когда-нибудь подержать одну в руках. — Уверен, нашему репродуктивному центру под силу будет создать для тебя улитку. — Нет, я хотел бы… потрогать настоящую. Увидеть как они выползают после дождя из-под корней деревьев чтобы пожевать свежие листья, как часть большого живого механизма природы… — По-твоему то, что мы создаём — не настоящее? — одернул его отец резко и холодно, и улыбка с его лица бесследно исчезла. — Я… не знаю. Просто здесь каждое живое существо рассказано как удивительная встреча. Неожиданность. Открытие. Но если ты сам его сделал — ничего чудесного в этом уже не будет. — Мир, каким он описан здесь, уже давно не существует, Абель, — пояснил отец, сжав второе плечо сына. — Так что это он не настоящий, а не мы. И сама возможность создать любое живое существо из набора генов людям из того прошлого показалась бы истинным чудом.

***

В следующий раз он нескоро встретил мальчика в темноте. Точнее, тот был уже не мальчиком — юношей, таким же как он сам. Его лицо все ещё было похожим, словно отражение в зеркале, равно как и его манера двигаться и говорить, но на нем застыло выражение злобы и боли. Оно было бледным, и в нескольких местах по нему разбросаны были голубые язвы, как от болезни Мары-Альдебаран. Волосы были почти совсем белыми, слипшимися, неуложенными. Глаза ввалились, сухие широкие губы потрескались. Тьма позади него уже не была такой непроглядной. В ней проступали очертания стен, испачканных чем-то влажным, блестящим в лучах проникающего через проем света. — Здравствуй, — обратился к нему Абель. — Есы подойдош ближи — заразишьсы чумой, — ответил искажённый двойник на столь же искаженном мурикане. — Матушка Эвита подарила нам иммунитет ко всем известным болезням, — с улыбкой возразил Абель и протянул руку через темноту. В этот раз человек с той стороны проема не отшатнулся, лишь продолжая пораженно наблюдать, пока молодой Свон кончиками тонких пальцев уверенно стряхнул голубые крупицы заразы с язвы над левым глазом. — Чума не может мне навредить. — Знащит ты бездушый, — выплюнул юноша в ответ. — Души не существует, — Абель покачал головой. — А ты кто? Моя… темная сторона? Доппельгенгер? — Нет. Нет! Это ты, а не я! — последовал гневный ответ, и человек с той стороны резко ткнул пальцем в его грудь. Но тут же вздрогнул, взглянув на собственную руку. Абель проследил за его взглядом — бледная ладонь была покрыта ещё не засохшей кровью, и ее прикосновение отпечаталось на светлой одежде. — Нет. Нет!

***

Сабат проснулся от собственного крика. Над ним прикованный к стене висел труп недавно убиенной жертвы, уже пахнущий разложением. Он резко вдохнул и закашлялся, выплевывая кровь из поражённых болезнью легких. Чума, обещавшая убить быстро, сжигавшая людей за считанные дни, отчего-то именно в нем разрасталась медленно. Так медленно, что даже спустя пять лет он ещё был дееспособен, и никто не мог предсказать, когда его жизнь наконец оборвётся. Юноша из его сна выглядел абсолютно счастливым. Чистым и светлым, как дьявольское искушение. А за спиной его — райский сад с голубым небом и цветущими лозами, оплетающими шпили домов. Мир, какого он не видел даже тогда, когда ему ещё позволено было ходить под солнцем. Сейчас же весь его мир был этот подвал, и все его гости — узники отца, обречённые на смерть, остающиеся здесь безвременно гнить, а его лучшая трапеза — срезанная с человеческих костей плоть. Сабат хотел молиться. Хотел исповедаться священнику, чтобы тот разрешил его тревогу, объяснил, чего хочет этот странный двойник, совсем не похожий на тёмное злое отражение. Но запятнанным чумой не было входа в церковь. Да и в других домах им никто не был рад. Отец с детства вливал ему в уши обещания величия, но вдруг в одночасье проклятая печать болезни перечеркнула всё. Исчезла любимая сестра. Исчезли наставники. Исчезло будущее. Лишь любовь отца осталась с ним — но всё же на безопасном расстоянии. Он сидел на полу и смотрел на дверь. Такую же как во сне. Он подходил к ней и гладил холодный металл, представляя, что за ним — не тёмный туннель, ведущий к душевой и лифту к поверхности, а райский сад, в котором ждал этот беззастенчиво добрый и мягкий светлый человек, по нелепости носящий такое же лицо, как чумной узник подвала. — Знаешь, Фёдор, — пробормотал он, скучающе глядя на гниющий труп. — А может он и прав. Может — это я его тёмный двойник, живущий где-то в аду? У меня ведь… так и нет матери. Может быть я… — он закрыл глаза и вспомнил руки отца, большие и сильные, всегда нежные и заботливые к нему. — Нет. Я не такой. Иначе как я мог заслужить его любовь?

***

Оказавшись в подвале, Сабат стал спать нерегулярно, ведь над ним больше не было неба, чтобы видеть, день сейчас или ночь. И сны, в которых к нему являлся светлый юноша, стали случаться чаще. Он всё так же стоял у двери, с интересом заглядывая внутрь, но никогда не делая шага вперёд. И Сабат, поначалу чувствуя к нему лишь ненависть и недоверие, постепенно привык и стал жаждать его общества. Ведь иного, кроме черепов и призраков, ему было не дано. — Слушай… почему ты не уйдёшь отсюда? — двойник говорил его голосом, но в то же время это был совсем другой голос. Голос человека, никогда не знавшего боли. Мягкий, обволакивающий, как объятия матери, которой он никогда не знал. — Кажется, там где ты есть, очень неприятно находиться. — С чего ты взял? И с чего ты взял, что я могу уйти? — Я встретил женщину. Она пришла издалека, напуганная, больная чумой. Она смогла уйти и получила исцеление. И она счастлива здесь, со мной. Значит — и ты сможешь. — Твои слова — лишь дьявольский обман. Чуму невозможно вылечить. И одному Богу ведомо, сколько ещё я буду страдать. — Бога нет. И страдать тебе вовсе не обязательно. Ты можешь просто выбрать другую жизнь. Или тебя держат насильно в этом… неприятном месте? Сабат нахмурился. Он больше не видел в этом человеке своё отражение в каком бы то ни было виде. Потому что его отражение не могло быть столь наивным и невежественным, будто Господь совсем не дал ему ума. Но и злиться на этого ущербного человека он не мог. — Та женщина. Как её зовут? — Я зову её Венди. — Венди… почти как Уэнсдей. Так звали мою старшую сестру. Она из-за меня умерла. А может и не умерла. Может она сбежала туда, к тебе? К этому чудесному свету? И ты украл её душу… кто ты всё-таки такой, если не доппельгенгер? — Меня зовут Абель. А ты…

***

Абель проснулся от того, что чужая рука с размаху упала на его лицо. Резко вдохнув и поморщившись, он быстро осознал — это просто Венди металась во сне. Поймав продолжавшую что-то нервно искать конечность, он прижал её ладонь к губам и нежно поцеловал. Она проснулась и медленно моргая уставилась на него. Испуг постепенно таял на её лице. — Дорогая моя, что тебе опять такое снится? — спросил он, нежно погладив её пальцы, усыпанные маленькими коричневыми пятнами, как и всё остальное тело, собирающиеся в узоры, похожие на звёздные скопления. — Я так виновата перед тобой, так виновата… — запричитала она, бросаясь в раскрытые объятия. — Ты виновата только в том, что украла моё сердце. — Мне снился дом… моя семья. Я ужасно по ним скучаю, но они не примут меня обратно. Они все так строго на меня смотрели. Особенно мой бедный маленький брат… он был бы сейчас почти как ты. Но он уже умер. Точно умер. Ведь уже столько лет прошло… — Как я? — Абель мысленным взором посмотрел на человека по ту сторону двери. Больного, озлобленного убийцу, который становился тем более мрачным и жестоким, чем больше радости было в жизни наследника империи Свона. — Немного младше. Я его растила, а потом… — Венди прикусила нижнюю губу, и глаза её наполнились слезами. Это случалось часто. Слишком часто для возлюбленной самого счастливого из людей, и его мысли каждый раз омрачались от невозможности исцелить её старые раны. — Всё время забываю, как много между нами лет. Ты восхитительна, Венди, — он смазал большим пальцем её слёзы. — И я уверен, что однажды мы сможем преодолеть непонимание и объединить наши семьи.

***

Крик наполнил темноту, преодолевая все барьеры, несущийся будто из иного измерения. Жуткий, отчаянный крик, от которого дрожь пробежала по спине Сабата Рэткина, личного палача отца. Он отнял не одну жизнь и преуспел в том, чтобы дарить максимум мучений своим жертвам, и слышал мольбы на все лады и тональности, но этот крик пробрал его до костей. Сабат зажал уши, но это не помогало. Крик продолжался, словно пойманный ушными раковинами он сумел проникнуть внутрь, и теперь метался загнанным зверем под кожей. И иного выхода не осталось, кроме как выпустить его. Он лишь раскрыл рот, и вопль сам вырвался из груди, раздирая горло будто пересохшая острая трапеза. Он длился долго, и прервался лишь когда лёгкие сдавил приступ кашля. Это был не сон. Или же всё-таки был? Он вскочил на ноги и подошёл к двери. Открыл её, ожидая увидеть либо коридор, либо свет из другого мира. Но там оказалась лишь тьма. Густая и непроглядная. И из глубин этой тьмы доносился плач. Но вдруг он затих, и Сабат услышал приближающиеся шаги. Медленные, нетвёрдые, хлюпающие, будто кто-то шёл по залитому кровью полу его подвала. В тусклом пятне падавшего из-за его спины света показалось изуродованное лицо женщины. На ней была грязная рубашка, на коже — сплошные раны и так много крови, что не понять было её цвет. Она выглядела так, словно это он сам только что пытал её, как одного из узников. Словно мстительный дух, который пришёл отомстить палачу. Но сколько он на неё ни смотрел, не узнавал в ней ни одну из жертв. — Прости меня… — прошептала она, схватив окровавленной рукой с вырванными ногтями край его фартука. — Прости меня! — Уэнсдей? — он сам не знал почему вспомнил о давно покинувшей этот мир сестре. Но ответа так и не получил — из непроглядной тьмы вытянулась белая рука и схватила жертву за горло, увлекая обратно в царство пыток столь жестоких, что даже Сабат Рэткин не мог вообразить, раз уж кто-то решил, что в его подвале быть лучше, чем там.

***

Ветра пустошей яростно трепали накидку, скрывавшую герметичный костюм чумного палача. Идти было трудно, хоть местность и была пологой, а ориентир — чётким. С каждым шагом ему казалось, что вот-вот сейчас он оступится и упадёт, и уже больше не сможет встать. Что чума, десятилетиями спящая в нём, проснётся и соберёт свою жатву. — Ты наконец-то решил уйти? — голос Абеля раздался в разуме Сабата, такой же спокойный и мягкий, как и всегда. Незримой тенью он шёл рядом, и его добродушие лишь усиливало горечь. Обида, предательство, ложь. Вся его жизнь оказалась одной большой ложью. Все его страдания — бессмысленными. И даже бесконечная преданность отцу, даже его любовь, остававшаяся такой же искренней, ничего не меняла. — Это был не мой выбор. Семья изгнала меня, — ответил он. Слова искажались маской. Смысла говорить вслух не было, ведь его собеседник не был материален. Достаточно было мыслей. Но ему хотелось озвучить их. Сделать материальным. Отпустить от себя хотя бы часть разъедавших его чувств. — Но за что? Ведь ты делал всё, что они говорили. — Всю жизнь меня учили ненавидеть таких как ты. Считать себя более настоящим. А оказалось, что у меня нет души. И я как и ты… ненастоящий. — Ты настоящий. Вот ты идёшь, и под твоими шагами вздымается песок. Ты оставляешь следы. Они настоящие. И этот песок. И ты. И этот костюм… он ведь не нужен тебе больше. Голос Абеля был не единственным, что терзал его во время этого долгого пути. В его мыслях эхом звучали полные ненависти и отвращения упрёки родственников, начиная с молодого Сандея, кончая троюродными тётками, имён которых он никогда не слышал. Но чем дальше он шёл, тем тише становились эти голоса, и даже голос отца, тщетно пытавшегося защитить, постепенно таял. Человек из снов, которого он считал лишь игрой разума, одуревшего от одиночества, оказался реален и смотрел на него с обложки Human Knows десятилетней давности. Такой же счастливый и светлый. И женщина рядом с ним так похожа была на пропавшую сестру… — Я действительно доппельгенгер. Твой доппельгенгер, Абель. Я должен был прийти и… украсть твою прекрасную беззаботную жизнь. Но всё пошло не так. Я заболел. А ты — умер. Как так вышло, что я тебя пережил? — Но зачем же её красть? — призрак в его мыслях улыбнулся тепло, даже после таких слов не испытывая ни капли злости. — Я бы и сам с радостью поделился. Ведь ты мой брат. Я всегда так хотел иметь брата… такого непохожего на себя. Сабат остановился, переводя дух, и уставился прямо перед собой. Его глаза не видели Абеля, но он точно был там. — Почему ты здесь? Ты не можешь существовать после смерти. У тебя нет души. И у меня тоже. Как может быть так, что ты говоришь со мной? — ещё один порыв ветра сорвал с головы капюшон и неприятно засвистел в деталях воздушного фильтра. — Или я схожу с ума и ты моё воображение? Или это чума добралась до моего мозга? — Скоро перед тобой снова откроется дверь, — ответил Абель, и в его словах звучала добрая улыбка. — И я буду там. Буду там, чтобы указать тебе дорогу. Только дойди. Его голос размножился эхом в черепной коробке, превращаясь в низкочастотное гудение. Прислушавшись, Сабат понял, что этот звук был реален и принадлежал энергокабелю, лежащему где-то совсем рядом. В пылевой дымке показалось очертание высокой стены, и в ней светлый проём. Он побежал вперёд.