Больше никогда

Это кошмар. Невыносимый, непрекращающийся кошмар длиною во много лет. Это как идти по узкой винтовой лестнице без перил. Если держаться рукой за стену, не поместишься. Приходится ступать осторожно, видя под собой темноту. Когда спускаешься по спирали, кажется, что ничего плохого не происходит: подумаешь, ты же с краю, пришёл просто посмотреть. Только вот в мрачной глубине ничего не разглядеть. Наклоняешься пониже… Камень крошится под ногами. Всё рушится. В глазах темнеет. Сальери прекрасно знает, что на дне адское пламя, иначе почему, когда он приходит в себя, ему так жарко, что кружится голова? Знает ведь, так зачем идёт туда каждый раз? Ах да, потому что кажется, что всё обойдётся, что он заглянет, а потом выйдет. Так легко забыть, что лестница узкая, пока не попытаешься развернуться, чтобы подняться обратно наверх. С открытыми глазами почти так же темно, как с закрытыми. Конечно, ведь в его мире всегда царит мрак. Правда, если всмотреться, пока тяжёлые веки не опали обратно, можно увидеть слабое мерцание язычка пламени и ещё какой-то свет, пока сложно разобрать, какой. - Маэстро? От одного звука этого голоса Антонио вздрагивает всем телом. Как он мог не узнать второй источник света? Это же его друг. Лучший. Наверное, даже единственный. Его маленькое солнышко Амадей. Вольфганг сидит на коленях перед креслом и встревоженно вглядывается в лицо коллеги. Увидев, что тот очнулся, он облегчённо вздыхает. - Слава богу! Я так испугался… Тут же нападает сильнейший стыд. Жгучий настолько, что даже больно. Это ведь не первый раз. Но мальчишка всё равно почему-то остаётся рядом. Конечно, надо бы рассориться с ним, прогнать его, не пускать на порог, потому что он заслуживает лучшего… Но не хватает духу. Особенно жестоко будет сделать это сейчас, когда он робко касается пальцев, поглаживает тыльную сторону ладони, словно пытаясь успокоить, хотя успокаивать, кажется, нужно его, потому что руки всё ещё дрожат, а в уголках глаз что-то поблёскивает. Антонио чувствует себя таким неблагодарным. Его друг приносит влажные от холодной воды полотенца и осторожно прикладывает к ранам. Жжение проходит, как и острая боль, остаются лишь отголоски пульсирующей. Глядя на кротко склонённую светлую голову, на коленопреклонённую перед ним хрупкую фигурку, Сальери едва может сдержать слёзы. Он в который раз клянётся себе, что бросит, честное слово, бросит, завяжет ради этого нежного мальчика, только бы он не печалился из-за его поражений. Тот всё понимает. Поднимает лицо и смотрит с ободряющей улыбкой, но в глазах плещется грусть. Он не разочарован, нет, разве что тем, что не знает, как помочь. Разве можно запереть дверь в темноту, если она находится в голове другого человека? Можно только быть рядом. Для Антонио он стал лучиком света. Тот манит мальчишку к себе ещё слабой перевязанной рукой. Когда он сидит на коленях, перебирая тёмные волосы ледяными от воды пальцами, уверенность в решении завязать только крепнет. - Не волнуйтесь, маэстро. Я всегда буду рядом. Больше никогда. Он больше никогда не расстроит его. Его руки всегда будут тёплыми, а беспокойство не тронет черт его личика. Больше никогда. Ладони больше никогда не коснутся щеки, его или чьей-либо ещё, а выражение лица больше никогда не изменится. По дороге с кладбища Сальери пытается убедить себя, что не должен делать этого. Его ныне покойный друг был бы огорчён, как всегда. Но друг ли он после того, как безжалостно нарушил своё обещание? Этот гнев - всего лишь один из оттенков всепоглощающей горечи, которая не даёт вздохнуть. Это продолжается и днём, и ночью. Из этого Ада нет выхода. Кроме… Нет. Нельзя. Ради него. Но ведь он не узнает, верно?.. И Антонио снова срывается. К удивлению, стыд его больше не мучает. Больше никогда Вольфганг не будет смотреть снизу вверх с нежностью и печалью. Больше никогда он не застудит руки в холодной воде. Больше никогда ему не придётся страдать из-за «друга». Он наконец-то в лучшем месте, которого заслужил. Поскорее бы встретиться там, чтобы больше никогда не расставаться…