Больше никогда

Говорят, что у творческих людей очень хрупкая душа. Ну и пусть себе говорят. Моцарт знает, что это вздор. Хрупка не только душа, но и тело. Очень страшно каждый раз прикасаться к побелевшим до цвета фарфора рукам коллеги. Страшны и те раны, что в темноте кажутся почти чёрными. Первые минуты, когда он только видит друга потерявшим сознание в кресле, самые трудные. И именно в них нужно не спасовать и сохранить спокойствие. Хочется и убежать, и отхлестать его по щекам, чтобы скорее очнулся, вот только ни то, ни другое не выход. - Прости меня. Я знаю, что это не выход. Так говорит Сальери, пока Вольфганг прикладывает к его ранам холодную ткань. Моцарт взглядывает в его лицо и согласно кивает, а потом вновь опускает голову, чтобы скрыть подрагивание губ. Вот бы эту болезнь можно было вылечить кровопусканием. Вот бы вместе с кровью вытекала и боль, которая терзает маэстро бессонными ночами. Он даже готов высасывать её, как яд из змеиного укуса, даже отравиться ей, лишь бы его друг снова смог улыбаться днём и спать ночью. Что угодно, только бы помочь Антонио. Когда он сидит на коленях в объятиях ещё слабых рук, он прячет лицо в тёмных волосах, пока перебирает их, в надежде утаить разочарованные вздохи. Он разочарован не в друге, конечно же, нет, ведь с этим сложно что-то поделать. Как долго воздерживавшийся пьяница рано или поздно схватит бутылку, так и Сальери снова возьмётся за нож. Перед этим, кстати, терпит всё дольше, старается справиться как-то иначе: пишет музыку, пьёт (вредно, но хотя бы не так опасно), зовёт к себе друга, в конце концов. Держится молодцом, так что разочарован Моцарт точно не в нём. В себе. В себе как друге, как опоре. Ощущение собственного бессилия порой доводит до злых и горьких слёз. Кажется, что он бездействует, но что тут сделаешь? Хоть весь свет обойди - лекарства для того, что болит у друга, нет. Остаётся только крепче прижимать его к себе и самому прижиматься в надежде, что любовью можно сделать хоть немного легче. Он жмётся к коллеге ночами, когда остаётся у него, и спит очень чутко в надежде услышать шаги в другую комнату, даже если он будет без обуви. Констанция говорит, что болезнь наступила от избытка волнения. Может, в чём-то она и права, вот только пользы от её правоты никакой. Они оба ничего не могут с собой поделать. Даже в лихорадке Амадей шепчет сухими губами: "Маэстро, пожалуйста, не надо... Больше никогда, Вы обещали..." Во снах ему видится друг, которому, должно быть, очень одиноко. Одиноко, больно и даже немного страшно: кто протянет ему руку помощи, кто осветит путь ему, блуждающему в кромешной тьме, если не Моцарт? Невыносимо лежать в постели, когда хочется прибежать, чтобы улыбнуться, утешить, отвлечь... Как дать силы другому человеку, если у тебя самого их не осталось? Они всегда понимали друг друга без слов. И когда Вольфганг, сидя на полу, смотрел в глаза Антонио, и когда тот пришёл его навестить. Сальери всё понимает: и печальную истину, и немую просьбу, когда умирающий хватает его за предплечья. Он кивает, чтобы успокоить друга. Конечно, он больше не будет. В эту секунду он и правда искренне в это верит. Моцарт тоже всё понимает и сглатывает горечь: будет. Но не со зла, ему просто плохо. И, закрывая глаза, он печалится лишь об одном. Он так и не смог всё исправить. И шанса больше никогда не будет.