Нарцисса

Время не лечит, но мысли меняет.

Время о нас, разумеется, знает.

Боли. Утраты. Слёзы. Потери.

И перед носом хлопали двери.

Время не лечит, лишь боль притупляет.

Вроде бы легче… Да Бог его знает!

Был человек — и нет человека.

В воспоминаниях помним об этом.

Время не лечит и не стирает.

С памяти файлы не удаляет.

Было цветным. Недавно-давно…*

^^^

После событий, произошедших в волшебном мире, и, несомненно, изменивших судьбы всех магов до неузнаваемости, понадобится целая вечность, чтобы стать хотя бы подобием версии себя в прошлом. Война надломила всех и каждого, но ничего не изменила. Расизм и дискриминации все еще царили в верхних кругах, затрудняя женщинам и людям «нечистой крови» добиться успешной карьеры добросовестным путем. Лишь с первого взгляда все казалось в корне измененным и улучшенным.  Однако времена-таки сменяли друг друга: минуты перетекали в часы, часы — в дни, дни — в недели, а недели — в месяцы, и боль притуплялась, а весь пережитый ужас стирался из памяти, но не забывался... Новый Министр, Бруклин Сас — замкнутый, но чуткий человек, — стремился преобразовать все, что мог, обладая свои положением. Поэтому у Министерства появились новые цели и планы, начинавшиеся от разработки новых профессий, заканчивавшиеся участиями в различных мероприятиях. И вот однажды в Японии придумали провести общемировой конкурс «Экспериментальных чар». По идее группа из двух человек должна спроектировать и продемонстрировать проявление сложнейших удивительнейших чар, созданных самостоятельно. Не запрещалось использовать древние чары и корректировать их, ведь «все новое — хорошо забытое старое». В итоге десять пар победителей регионального уровня отправятся в Японию и представят уже там свой проект высшим умам и преподавателям со всего мира, а после получат приз в виде 15 тысяч галлеонов и возможность обучаться в любой стране, дабы получить необходимые знания в сфере заклинаний. «Потенциалу не следует пропадать», — как-то раз заявил профессор Нью-Йоркского Университета, который один из первых одобрил идею такого конкурса. Кинуть бумажку со своим именем в пластиковый контейнер, что стоял в атриуме Министерства, Гермионе было крайне трудно. Участвовать ее убедила Джинни, сказав, что ей следует опробовать себя и в этом. В сознании до сих пор мелькала фраза, невзначай брошенная рыжей: «Ты сидишь и тухнешь целыми днями над своими эльфами, Гермиона, сколько можно? Ты же в чарах и заклинаниях просто мастер! Живешь ты не тем...»  Наконец, настал момент истины: Министр должен вынуть по две бумажки несколько раз, тем самым определяя пары, чтобы в конце концов решить, какая из выйдет на международный уровень.  К обоюдному несчастью и огорчению Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер, они оказались в паре, что вызвало шквал и бурю эмоций у сотрудников в моменте и у близких уже после. Невероятно, как скоро у обоих отбилось всё желание: буквально в эту же секунду. Тем не менее, «лучшим» выпускникам Хогвартса хотелось скорее покончить с этим. Именно поэтому они упорно трудились на протяжении трех месяцев не покладая рук, спорили до посинения, а затем спали мертвым сном прямо в креслах их общего (на время) кабинета и пили дешевый кофе из ближайшего автомата, чтобы изобрести Аква Эрукто Дуо**, более изощренную версию Аква Эрукто, суть которого крылась не в создании красивых струй, а в мощном потоке воды, который можно контролировать и который мог бы в один заход потушить Адское пламя или же полить большие территории, что точно пригодится в фермерстве. Приоритетом Малфой и Грейнджер ставили практичность, с чем поначалу Драко согласен не был. И все было не зря, потому что сначала они стали одними из двадцати пар победителей внутри магической Великобритании, а после — одними из семи пар, что поедут в Восточную Азию представлять свою работу. К тому моменту Гермиона точно осознала, что ей это всё не то чтобы интересно: у неё, вероятно, случилось перенапряжение после таких трудов и залегла морщина меж бровей. Эльфы и правопорядок приносят ей куда больше удовлетворения, нежели формулы и сопоставление магических конструкций при создании (или модернизации) заклятий. Когда настал момент сбора чемоданов, Грейнджер объявила Малфою о том, что ему придется ехать в одиночку, попытавшись сослаться на жуткую усталость, долги по работе и прочее. По его скептическому взгляду Гермиона сделала вывод, что он понял истинную причину её отказа, хоть и умолчал про это. Врать-то она совсем не умела... С самого начала вынужденного общения их отношения были очень накаленными и бурными, состоящими из одних препираний, если судить по нейтралитету до этого. Лишь со временим они научились мириться с вспыльчивыми характерами друг друга и даже породнились: между ними образовалось что-то типа дружбы —весьма ехидной дружбы, к слову, ведь подкалывания никуда не делись. Только единожды, не справившись с навалившимися задачами и усталость, они сорвались с цепи, поддавшись страсти и желанию, эмоциям и жажде...  — Я беременна, Драко, — прошептала Гермиона, с некой надеждой в глазах посмотрев на Малфоя.  Они стояли на пароме посреди безлюдного вокзала Кингс Кросс, не отрываясь, смотря друг на друга, от чего по ее коже снова прошлась волна мурашек. Драко сейчас был на пороге новой, совершенно другой жизни, и был крайне взбудоражен из-за этого: в ближайшем будущем его ждут увлекательные события и особенные знакомства с людьми по интересам... Гермиона же сильно терзала себя переживаниями из-за всего того, что творилось сейчас с ней и ее жизнью… В том числе, и из-за его отъезда. Как бы она не хотела нарушать это трепетное мгновение, новость была слишком важной, чтобы молчать. — А я Эйфелева Башня, Грейнджер, — съёрничал Малфой, широко улыбнувшись, видимо, приняв ее слова за шутку или совершенно не услышав ее. В счастливые для него моменты ему было свойственно вести себя грубо, странно окрылённо и эгоцентрично: он спокойно перебивал, его не интересовали ни чувства других, ни они самими в целом; он словно ничего не замечал, вдохновленный мечтами. Эгоист. Он обхватил ее лицо своими широкими ладонями, тем самым заставляя отвлечься от размышлений, и торопливо обнял, поговаривая: — Не чуди тут без меня… — Но, Драко… — Мы это уже обсуждали, — серьезно сказал он, отстранившись. Он склонил голову и заглянул в ее карие очи, — это важно для меня, я очень хотел попасть туда, и вот оно! Удача улыбнулась мне, Гермиона. — Я… — Я тоже буду скучать, — оборвал он ее уже в который раз. Но все же глаза его глядели на нее так, словно пытались запомнить. — В ту ночь, Малфой… — быстро затараторила Гермиона, надеясь донести до него серьезные вещи, но вновь была прервана. — Грейнджер, прекрати, это было ошибкой, благо, мы это поняли и вовремя остановились, — нервная речь превратилась в облегченный выдох, — тем более прошло уже много времени, не стоит вспоминать. Мы друзья, — ещё раз бегло обняв на прощание оторопевшую девушку, Драко шустрым шагом направился в нужный вагон, не считая важным задерживаться. Гермиона рассеянно смотрела ему вслед, пока не завизжал гудок поезда, а на место былой опустошённости не пришла жгучая ярость. Мало того, что он не поверил ей, перебил несколько раз, так еще и оставил одну: на этом пароме и в этой жизни... Учеба в Германии, на которую он ехал, стала смыслом его жизни и существования, как он выражался. И она ничего не могла сделать. Или могла? *** Выхода не было. Срок был уже слишком большим, чтобы прерывать беременность. Она приняла важное решение, которое могло разрушить карьеру, а вместе с тем и ее психику: Гермиона оставила ребенка, которого ни один из них не планировал. Но можно ли назвать его нежеланным? Минутная слабость обернулась для Гермионы мучениями и сильной болью — не только душевной, но и физической. Ее живот словно каменел, сжимаясь в комочек, а через несколько секунд расслаблялся. Промежность и спина сильно ныли. «Это просто схватки, их нужно перетерпеть», — повторяла Джинни из раза в раз. Изначально, когда Гермиона узнала через какие круги ада ей придется пройти от новоявленной миссис Забини, то посчитала, что та слишком преувеличивает, ведь Гермионе казалось, что роды — это нечто прекрасное; это период, когда на свет появляется твой малыш и твоя мини-копия. И если муки настолько сильны, как говорят, то почему женщины после первого ребенка идут за вторым, а то и за третьим? Зачем снова страдать? Увы, Гермиона изменила свое мнение о том, что все легко и просто, сразу же, как только отошли воды. Ее накрыла такая паника и страх, что она не знала, что делать, боясь пошевелиться. Благо, под боком были Джинни и Пэнси, которые всячески пытались ей помочь. Джиневра была за старшую, хоть и была самой младшей. У нее за плечами был опыт, и она знала, что предпринимать в случае чего. Она информировала Гермиону, которая и так перечитала множество громоздких томов о родах и знала основы, все равно была внимательна и сосредоточена, осознавая, что теория отлична от практики. Пэнси также внимательно внимала рассказам Джиневры, полностью доверяя в этом плане. Удивительно. Даже несмотря на то, что Джинни — бывшая жена ее новоявленного мужа, у них сложились нормальные, даже приятельские отношения. Правда, иногда язвительный язык Пэнси стирал все «мостики», которые они вроде как пытались выстроить, вследствие чего рыжая начинала злиться и обижаться. Однако их ссоры не длились долго, просто потому что Гарри и Джинни виделись достаточно часто, чтобы «передать» Джеймса. Бедный мальчик по несколько раз в неделю переходил из рук в руки: выходные он проводил у папы, одну половину рабочей недели у мамы, а оставшееся время - у бабули с дедулей; иногда по ситуации. Гарри совершенно не доверял Блейзу, поэтому наотрез отказывался, даже с Джинни, оставлять им сына дольше положенного, не учитывая хотения малыша и бывшей супруги, в чем Пэнси его полностью поддерживала. Другие никак не вмешивались в их жизни и не препятствовали решениям, что, увы, не обошло Гермиону стороной. Все Уизли, кроме Джорджа и Джинни, выли в ужасе, пребывая в крайне разгневанном состоянии от новости о том, что их милая, мудрая Гермиона, во-первых, беременна, во-вторых, от Малфоя, в-третьих, не от Рона, с которым она, на минуточку, рассталась еще четыре года назад (миссис Уизли до сих пор представляет их свадьбу и деток в своих снах). На протяжении долгих месяцев они пытались уговорить ее на аборт, что Грейнджер сочла очень и очень странным, ведь слышать такое от многодетной и любящей семьи ей приходилось впервой. Грейнджер надеялась на их благоразумие и помощь, ведь когда-то официально была частью их семьи и верила, что никакие разлады, в том числе и их развод с Роном, не смогут это изменить. Но в ответ Гермиона получила лишь дикое непонимание и злость, что, конечно, сильно ее тогда задело. Гарри и остальные здравомыслящие, по мнению Гермионы, люди всегда вставали на ее защиту и старались оберегать от всего плохого, включая ссоры и, следовательно, нервные срывы. А в такой долгожданный и ответственный день абсолютно все перестали доставать Гермиону, прекратили перепалки и распри и постарались проявить как можно больше заботы, чем приятно порадовали её. Даже Персефона ухаживала за ней, постоянно хлопоча вокруг: смачивала потный лоб полотенцем, подавала все, что Грейнджер было нужно: будь то водичка или книга. Да, даже в родовой палате Гермиона Грейнджер умудрялась читать. Она пыталась отвлечься, и сначала у нее это вроде как получалось, но после боль стала слишком невыносимой, а веки начали слипаться от изнеможения. Когда раскрытие стало достаточным, за Гермионой пришли врачи и отвезли в специальное родовое помещение. Во время этого адского процесса она по максимуму старалась сдерживаться, постанывая и тяжело дыша, потому что в одной из книг вычитала: «Крик во время потуги снижает те усилия, которые в этот момент прикладывает будущая мама, и этим самым лишает малыша кислорода. Кроме того, кричащая женщина гораздо быстрее теряет силы и устает...» А Джинни говорила, что ее визги не успокоят, а только испугают маленького человека, что только явился в мир. Гермиона была в легком небытие, когда ей неожиданно на грудь уложили вопящее создание чуть ли не бордового цвета всего в слизи. Сознание отказывалось проясняться, мир в глазах вдруг стал ускользать от нее, и она отключилась.

***

Грейнджер думала, что роды — это самое сложное, но, как оказалось, придумать имя для ребенка было практически непосильной задачей для Гермионы. Спустя ровно сутки после родов, когда Грейнджер, более или менее оклемавшейся, выспавшейся и наевшейся, принесли младенца из отделения для новорожденных, она вдруг поняла, что не знает, кого родила. Гермиона всерьез не помнила ничего со дня родов, видимо, ее болевой шок был слишком силен. Стыд и срам! Она не решилась узнать пол еще во время беременности, предпочтя оставить это сюрпризом, но все же чувствовала, что будет мальчик, да и Блейз говорил, что у Малфоев рождаются одни парни. Еле выбравшись из постели из-за сильной тянущей боли в нижней части тела, Гермиона, вытянув шею, посмотрела на люльку, стоящую немного поодаль от ее ложа, и заковыляла ближе. В колыбели лежал маленький сверток, похожий на кокон бабочки, а из него выглядывало малюсенькое, сморщенное личико, напоминающее ящерку. Грейнджер давно смирилась с тем, что ее ребенок будет сильно похож на Малфоя, так что не удивилась, когда вместо бровок у дитя обнаружила лишь белый пушок. Она очень долго и завороженно рассматривала спящее чудо и не могла поверить, что сама родила его: такого крохотного и милого, с пухлыми губками и прелестными щечками. — Доброе утро, мисс Грейнджер! Сейчас я осмотрю вас и малышку, а после пущу к вам ваших родных, — радостно пропела вошедшая колдомедсестра Мунго, от чего у Гермионы сбилось дыхание. Малышку… значит, девочка? Тогда-то и начались ее глубокие мыслительные процессы. Она поняла, что в одиночку придумать имя девочке будет еще труднее, поэтому подключила всех, начиная с Блейза, заканчивая Джеймсом (она не могла не поинтересоваться у ребёнка, как бы он хотел, чтобы звали его подружку). Но было ясно одно: это должно быть что-то величественное, как и сам род Малфоев, даже несмотря на то что фамилию ребенок будет носить ее. Гарри предложил последовать традиции Блэков и выбрать имя в честь созвездия. Все согласились и посыпались варианты. Астра… Вега… Бетельгейзе… Дева… Венера… Гермиона могла только слушать и кривиться от ужаса. Мало того, что это было совсем не созвучно с фамилией, так еще и имена были какие-то слишком странные, мягко говоря. Персефона решила окунуться в имена богинь, ведь имя своей дочери она именно таким бы и выбрала. Их было невероятно много, некоторые даже приглянулись Гермионе, но все равно это было что-то не то. Ввиду этого между друзьями часто случались перепалки: одним нравилось одно, другим — другое; поэтому этот выбор затянулся на целую неделю, отчего бедняжку все это время звали просто «малышка» или «девочка», а в голову ничего не шло. Ничего особенного и выдающегося. Однажды Гарри настолько сильно разозлился на придирчивую Гермиону, что выпалил, что проще вообще назвать ее Нарциссой и не тратить свои последние нервные клетки на это простецкое дело: своему сыну он придумал имя задолго до того, как он у него появился — еще в школе. «Малфой бы тебе ноги исцеловал», — задумчиво кивнул Блейз. Уже измученная этим занятием Гермиона согласилась.

***

На горизонте внезапно объявился Теодор Нотт, заявив, что из достоверных источников он узнал о каком-то ребенке Малфоя, многозначительным и лукавым взглядом покосившись на смущенного Блейза. Забини слезно поклялся, что не хотел рассказывать, но не смог сдержаться, мол, эта новость так сильно шокировала и удивила его, и ему нужно было с кем-то поделиться своими мыслями. — Тогда стоило рассказать вообще всему волшебному миру об этом, — язвительно произнесла Гермиона, мысленно свернув мулату шею, — чего уж так мелочиться. Но несмотря на прочие неурядицы, Гермиона начала привыкать к мамским будням. Благодаря поддержке и помощи близких уже совсем скоро Грейнджер вклинилась в эту рутину и не могла представить жизни без своей маленькой кареглазой Нарциссы. Теодор очень быстро подружился абсолютно со всеми из их небольшой компании и стал важной ее частью. Звучит аморально. Слизерин и Гриффиндор. Фантастика. Гарри и Гермионе понадобилось некоторое время, чтобы свыкнуться с Блейзом, — не говоря уж про семейство Уизли, которые до сих пор в шоке, — а тут появился еще один. Но Забини заверил их, что и Нотту можно доверять. Больше всего предпочтений Тео отдавал Цисси. Он буквально боготворил ее и Джеймса, поговаривая что-то о том, что у него обязательно будет десять детей; он практически поселился у Гермионы, помогая ей со всем. Грейнджер, если честно, начала уже думать, что это Малфой его послал следить за ней и оберегать, ведь был тем еще параноиком, но Тео был не из тех людей, которые слушаются и повинуются. К пяти годам Нарциссы Гермиона и Теодор начали встречаться, — и, конечно, же никто об этом не узнал, — но их союз не продлился долго и они быстро расстались. Грейнджер просто не выдержала бесхарактерного, но веселого парня, хоть он и дарил ей море эмоций и цветов. Тео стал для Цисси самым настоящим лучшим другом. А как бы взрослые ни старались подружить Нарциссу и Джеймса, ничего не получалось. Они лишь ссорились и дрались, обзывая друг друга. Никто не мог понять, почему так происходит, пока они не заметили, как Джеймс ревниво смотрит на Нотта, не одобряя его близкие взаимоотношения с Цисси.  Гермиона героически боролась с желанием вырвать себе волосы на голове, когда Нарцисса шкодила, что происходило чуть ли не каждый день. Своенравная девчушка не слушала никого, в придачу обучая этому и Серафиму, дочь Гарри и Пэнси, которая была лишь на одиннадцать месяцев младше Нарциссы. Поттеры так же еле сдерживали себя, чтобы не накричать на дочь Гермионы, потому что пылкий характер Симы, доставшийся ей от отца, становился еще более невыносимым. После проделок детей Гарри строго и несколько осуждающе смотрел на Гермиону, потому что инициатором любых приключений всегда была Цисси, как и зачинщиком любой ссоры или конфликта. Гермиона могла лишь просить прощения у друзей и ссылаться на плохие гены Малфоя. Она делала все возможное, чтобы совместить работу юриста и воспитание своенравного ребенка, но, увы, это не всегда удавалось. Но у Гермионы Грейнджер должно получаться все и всегда, плюсом на «превосходно»! Конечно, все видели, что ей трудно, поэтому старались не давить, а по возможности помогать. Материнство — это действительно тяжело. Однажды, придя домой, настолько взбешенная неудавшимся рабочим днем Гермиона выгнала наглого Теодора из своего дома и приказала держаться от них подальше, уверенная в том, что это он так пагубно влияет на ее дочь. В тот вечер досталось и Нарциссе, которая опять ей перечила и не давала отдохнуть. К ее удивлению, после этого та стала более сдержана. Гермиона понимала, что, возможно, слегка переборщила, но ни разговоры с ней об этом, ни попытки прояснить ситуацию, стараясь не обвинять ее в ее поведении, ничуть не помогали. Она просто-напросто закрылась в себе. И она не знала, что с этим делать.

***

Еще когда Нарциссе исполнился только годик, Гермиона начала показывать ей колдографии Драко, рассказывать о нем и вспоминать все свои имеющиеся счастливые воспоминания с ним. Она даже и не думала утаивать от дочери, кто ее отец, потому что не видела в этом смысла. Блондинов в их окружении не было, а догадливая девчушка сразу бы сложила два плюс два, скажи Грейнджер, что ее отец, например, Тео. Исключительно благодаря тому, что Гермиона не упоминала о том, что Драко является заносчивым снобом, у Цисси в голове сложился прекрасный образ ее идеального отца, которым она безумно восхищалась и гордилась. Все слушали ее длинные восхваляющие речи о Драко с сочувствующими и грустными взглядами, хоть и старались этого не показывать, просто потому что были уверены: «Малфой не вернется». Нарцисса же лишь знала, что папа работает, но помнит о ней и любит ее, поэтому ежедневно ждала их встречи. Если между Гермионой и Нарциссой случались недопонимания, то вторая всегда твердо была уверена, что права, поэтому до посинения могла отстаивать свою точку зрения и до последнего не соглашаться с ней (до чего упряма!), но Гермиона, гложемая мечтами научить дочь признавать свои ошибки, стойко доказывала обратное, что конечно же влекло за собой недовольства. Если у Цисси заканчивались аргументы, она начинала повторять свои заезженные фразы по типу: «А вот папа…», «Мой папа бы согласился со мной…», «Папа хороший, в отличие от тебя…», «Папа бы так не сказал…» Гермиона игнорировала такие провокационные выражения, пытаясь подавить неприятное щемящее чувство в груди и заставить внутренний голос замолчать. Если с этим Гермиона могла еще хоть как-то мириться, пытаясь мысленно оправдать деяния своего ребенка всеми возможными правдами-неправдами, то поведение друзей ее ошеломляло. Грейнджер с раздражением смотрела на них, когда кто-либо заводил разговор о «поганце Драко и ней, бедной Гермионе», мол, зачем она ему доверилась. Эти люди, не знающие всей ситуации, пытались убедить ее в немыслимых вещах по типу «не стоило оставлять ребенка, Гермиона, он неблагодарный и не заслужил», на что она могла молча лишь открывать рот, теряясь в волнах ярости и не веря, что это было сказано ее близкими. Теми, кто когда-то защищал ее от Молли Уизли.  Конечно, и до этого никто не верил в их с Драко дружбу и его добрые намерения, а тут нашлась причина начать поливать его грязью в три раза больше… Хотя сама Гермиона его ни в чем не винила: все, что Грейнджер делала, делала осознанно, включая желание сохранить ребенка — Нарциссу она родила для себя, а не для Малфоя, как бы это эгоистично не звучало. Создавалось ощущение, что никто из них не думал, что своими словами может ее задеть. В свою очередь Гермиона никогда не отказывалась от своих, чего бы они не натворили, с кем бы не связались, но в ее сторону это, вероятно, не распространялось.  Это ее личная жизнь, почему они к ней пристали?  Поттер порой выкидывал что-то типа: «Ну, Гермиона, я пытаюсь помочь и уберечь тебя». От собственного ребенка? Да это абсурд! Видимо, им просто-напросто доставляли неудобство внешность Нарциссы (в частности, светлые волосы и надменный взгляд), ее проделки, да и она сама в частности. Не раз она очень плохо шутила над своими дядями и тетями, что влекло за собой их злость и тихий ужас, ведь кому понравится, когда при всех ты сядешь на диван, измазанный шоколадом, или в твой шампунь добавят розовый краситель и зеленые блестки (к слову, после этого, Нарциссу в гости никто особо не звал). Один Теодор вроде и пытался перевести все в шутку, да и у него не всегда это получалось. 

***

Драко вышел из душного здания вокзала и вдохнул влажный лондонский воздух, пропитанный свежестью. Его легкие слегка защекотало, потому что он успел отвыкнуть от прохлады за долгие годы проживания в теплом Фрайбурге. На обучении в Германском университете, который на удивление хорошо сочетал в себе и маггловские, и магические принципы, Малфой значительно повысил уровень своих знаний. Драко от и до изучил все о заклинаниях и проклятиях и отныне был решительно настроен внести свою лепту в развитие и продвижение и магического Лондона. У него уже имелась пара идей, над которыми он пообещал себе поразмышлять в ближайшее время. Просто сейчас его мысли занимало кое-что совсем другое… Грейнджер. Его лучшая подруга, девушка, которая была его полной противоположностью. Самый важный и близкий человек в те последние месяцы после смерти его матери, что он жил в Лондоне. Та, кто отличалась от всех. После их «расставания», Гермиона совсем перестала писать и отвечать ему на письма, что сильно насторожило его, но загруженность и заботы в университете не давали думать о чём-то другом, помимо учебы. Учителя не давали студентам ни спуска, ни поблажек, ни даже секунды передышки! Но несмотря на это десять лет для него пролетели незаметно, особенно с получением работы: Драко стал сам преподавать в этом университете, ведь ему было чем поделиться с юными умами.  Наверняка и в жизни Гермионы тоже многое изменилось. Была ведь причина, по которой Гермиона прекратила их общение. Драко вдохнул освежающий воздух, возвращаясь в реальность и грязную погоду пасмурного города. Посмотрев на горизонт, он вдруг осознал, как сильно скучал по этому противному и сырому городу, где произошло много всякого дерьма, но также где он родился и вырос, стал личностью и важным для некоторых людей человеком. Он сразу аппарировал в небольшой закоулок с мусорными баками между какими-то домами в маггловском районе, решив отправиться в Мэнор позже. Поправив и так идеально сидящий черный деловой костюм, Драко вышел на тротуар. Оглядевшись, он нашел взглядом нужный дом под номером пять, в котором, как он помнил, некогда жила Гермиона, когда они еще дружили, и зашагал в его направлении. Рядом, через дорогу от Драко, находилась детская площадка, на которой было всего трое ребят: мальчик и две девочки. Светленькая сидела за мольбертом, то и дело поглядывая на парня, которого, судя по его лицу, принудили к позированию, в то время как брюнетка носилась между ним и юной художницей, видимо исполняя приказы белокурой, которая говорила, как мальчику лучше встать, или что ей нужно принести, или… Вариантов было много: дети непредсказуемы! Усмехнувшись, он покачал головой.  Внезапно Малфой осознал, что остался всего дом до коттеджа Грейнджер, отчего заметно занервничал и начал кусать губы изнутри. Он не мог предположить, чем обернется для него эта встреча, как Гермиона отреагирует на его непредвиденное возвращение, с чего им стоит начать разговор. Ему казалось, что сейчас его хватит удар, как некогда старика Люциуса. Малфой резко выдохнул и уже занес кисть, чтобы нажать на звоночек у входной двери, но вдруг остановился. А если Гермиона не простит его за то, что он оставил ее тогда? Он сильно корил себя. Действительно раскаивался. Драко понял, что поступил неправильно в тот день: ему нужно было как следует с ней попрощаться, а не торопиться в это гребаный университет. Он так по-свински поступил, а ведь Гермиона… — Вам что-то нужно, сэр? — произнес твердый девичий голос и вырвал Драко из мыслей. Он словил себя на том, что все также стоит с занесенной рукой, как истукан. Обернувшись, Малфой увидел тех самых трех детей и нахмурился. Спрашивала его светленькая, волосы которой, как ему показалось, отливали золотом. Неожиданно ее глаза широко распахнулись и она внимательно начала рассматривать Драко. К его удивлению, ее глазах появились… восторг и радость. — Кто живет в этом доме? — кашлянув, спросил Малфой. — Я, — глухо ответила она и спешно прошмыгнула в пространстве между ним и дверным косяком, отворяя проход в дом. Недоверчиво проследив за ней взглядом он уж было решил, что ошибся, и Грейнджер давным-давно переехала, пока не… — Цисси, вы слишком за…, — недовольно крикнула какая-то женщина, голос которой был смутно похож на голос Гермионы Грейнджер, — …держались. Она показалась в коридоре в желтом фартуке и с розовым полотенцем на плече. Ее каштановые кудри пребывали в ужасном беспорядке и были заколоты палочкой в зоне темечка, потому что виден был только ее кончик. Весь ее домашний вид кричал о том, что она делала что-то с мукой, ведь Грейнджер с ног до головы была вся измазана этим нечто. Но она не стала хуже из-за этого. Все такая же милая. Ему показалось, что она ничуть не изменилась. Только глаза… такое чувство, что они стали мудрее. Они встретились взглядами и Драко замер, слегка раскрыв рот. Вот она.

***

— Гермиона, ну же! — крикнул Блейз своим басистым и грубым голосом, поэтому Драко сразу узнал его. Нахмурившись, он встретил Забини, вышедшего проверить, что же стряслось, своим самым я-хочу-убить-тебя диким взглядом, потому что… какого черта он забыл здесь?! — Малфой? — кажется, восклик мулата был слышен на другом конце Лондона, отчего Драко скривился. Вдруг со всех сторон послышался топот и чьи-то возгласы, а спустя десяток секунд в узком проходе коридора, кажется, собрались абсолютно все знакомые. Поттер, Пэнси, Уизлетта, Тео… Но его удивило отсутсвие Уизела. — Что? — недоуменно рассматривая их, также, как и они смотрели на него, спросил Драко, — что здесь происходит? — повторил он более твердым голосом. Гермиона хлопала своими густыми ресницами, замерев и, кажется, совсем позабыв дышать. — Это мой папа, да, мам? Я помню его: это он был на тех колдографиях. Папа? Мам?  Все перевели взгляд на девочку, которая с нетерпением во взгляде металась глазами от Драко к Гермионе. Грейнджер распахнула рот, но не смогла проронить и звука, как и отвести взора от дочери. Она совершенно застыла, удивленная появлением нежданного гостя. — Идем, Цисси, им нужно пого… — Нет, — резко оборвал Драко Блейза, сверля девочку недоверчивым взглядом. Он не был зол — он был в ужасе. Драко не мог понять, кто она, с какого перепуга ее называют его дочерью и если она все же его дочь, как она появилась на свет. Все подняли брови в изумлении, а Забини лишь закатил глаза, не став спорить. Шоу начало затягиваться, поэтому Малфой спросил: — Почему ты не сказала мне, Грейнджер? — почти прорычал он. Закрыв глаза и с силой сжав челюсти, Драко справиться с агрессией и ворохом непонимания и вопросов. Он не мог поверить, что все то время пока он обучался на другом континенте, у него здесь, в Лондоне, росла дочь, о которой он ни сном, ни духом не знал. — Я пыталась, Драко, — как-то огорченно рассказала Гермиона, отведя от него взгляд, — тогда, на вокзале… — В смысле? — тупо спросила белокурая девочка, нахмурившись, но ее никто не услышал. — Как тебя зовут? — попытавшись успокоиться, вдруг спросил ее Малфой. Он решил переключить внимание на ребенка, ведь на ни в чем неповинную девочку он накричать не посмеет. — Нарцисса, — странным тоном ответила она, и для Драко весь мир словно остановился.  Гермиона Грейнджер назвала их дочь Нарциссой. В честь его покойной матушки, упоминание имени которой причиняло неимоверную боль… Ведь он так сильно скучал по ней… Ему хотелось и рыдать от горя, и прыгать от восторга. Драко неожиданно осознал, что она являлась ее точной копией: бездонные карие глаза, светлые, слегка вьющиеся шелковистые волосы, правильные аристократичные черты лица, уверенный и одновременно с этим милый взгляд. Выглядела она совсем так, как выглядела его мать на своих детских колдографиях, которые та часто показывала ему. — Можешь подойти ко мне, Нарцисса? — тихо спросил блондин, а в его взгляде начала мелькать надежда. Он не знал, как правильно себя вести: стоит показать, что он тут авторитет, или дать волю эмоциям? Малфой был в недоумении. Драко был ошарашен.  У него есть дочь. От Гермионы Грейнджер. Нарцисса покосилась на мать, как бы спрашивая разрешение, на что Гермиона еле видно кивнула, и двинулась в направлении к родному отцу. — Я… я не знаю, что сказать, — пробормотал Драко, опускаясь на корточки и начиная внимательно и без зазрения совести разглядывать ее лицо. — Какой душещипательный момент, — тоненьким голосочком восхищенно прошептала девочка, волосы которой цветом напоминали смоль. — Тебе помочь? — невозмутимо спросила Нарцисса, высокомерно подняв брови. Драко, нахмурившись, озадаченно посмотрел в ее карие глаза, обрамленные янтарными крапинками и так похожие на кору дерева. — Цисси! — шикнула на нее Гермиона, на что девочка ухмыльнулась той самой малфоевской ухмылкой, из-за чего Драко чуть не упал в припадке от вожделения и упоения. Но лишь рвано выдохнул, пытаясь не потерять связи с реальностью. Драко держался за последнюю, самую свою крошечную, крупицу самообладания, когда смотрел на нее. Она идеальна. Грейнджер — чудо. Он знал об этом, но сейчас в который раз снова убедился в этом. Он уже боготворил ее. Мысленно, но это не важно. Эта сообразительная женщина наверняка уже увидела это в его взгляде, в том, как он смотрел то на нее, то на Цисси.

***

Под неловкие взгляды и перешептывания, они переместились в столовую, где всего час назад Грейнджер, под ручку с Паркинсон и Уизлеттой, приготовила обед. Благодаря последним двоим, все выглядело прилично, но Драко, если быть честным, боялся даже пробовать стряпню Гермионы, но старался держать подобающее добродушное выражение лица. Нарцисса села между родителями, как и захотела. Драко сделал вывод, что здесь она была королевой, потому что абсолютно все исполняли ее прихоти и желания. Вон, Поттер благородно придвинул ей стульчик. Только Грейнджер, казалось, старалась быть построже с ней, правда, отказать в чем-то единственной дочери было непосильно даже для нее. Напротив них за круглым столом расположилась чета Поттеров. Малфой с едва скрываемым скепсисом наблюдал за Поттером и Пэнси, которые выглядели на удивление счастливыми. Он был еще в Лондоне, когда Уизлетта и шрамоголовый развелись, но о бывшей лучшей подруге и Поттере он не знал и сейчас был крайне удивлен этим союзом и двумя детьми. Даже их с Грейнджер «пара» казалась ему более привычной правильной. А эти совершенно не клеились у него в голове. Слева от Пэнси, в руках которой находился маленький мальчуган, на вид которому было около двух месяцев, сидела девочка, точная ее копия и явно ровесница Нарциссы, и повзрослевший Джеймс. Ну и расплодился Поттер. Малфою потребовались усилия, чтобы закатить глаза мысленно.  Рядом с сыном сидела Уизлетта, а подле нее Забини, оказавшийся близ Грейнджер. По сути, он абсолютно беспричинно сейчас сжимал челюсти и кулаки, но мулат совершенно не вызывал в нем доверия, несмотря на то, что когда-то являлся его близким другом.  — Ну наконец-то семейство Малфоев воссоединилось! — радостно воскликнул Тео, падая на свое место между Драко и Гарри, за что ощутил на себе сразу все взгляды: кто-то кинул недоуменный, кто-то гордый, — который, конечно же, принадлежал Нарциссе и ее темноволосой подруге, — а кто-то сверлил его яростным взором.  — Все омрачается тем, Теодор, — заговорщически начал Драко, — что я скоро женюсь.