Едва уловимо

      — Эй, ты как?       Иван — не человек, а что-то механическое. Что-то, скрипящее пружинами, шестеренками и маленькими трубками. Он распластывается рядом, сухо интересуется, глядя глаза в глаза. Трогать не спешит, хотя чувствует: все более-менее хорошо.       Стальной. Несгибаемый. Федор осоловело смотрит на его бешено пляшущие по воздуху пальцы. Иван — не человек. Машина убийств. Так какого лешего он делает тут, у его раненого тела, вместо того, чтобы раскидывать врагов в эпицентре битвы?       — Я в порядке.       Они не друзья — но во взгляде, которым Иван его награждает, чувствуется озабоченность. Мимолетная, легкая, словно дымка на ветру. Федор даже думает, причудилось. Ведь Иван — не тот, кто проявляет заботу. По крайней мере, прилюдно.       Рядом разрывается трухой старая ель. Кряхтит, заваливаясь вправо. Федор дергается, пытаясь отползти, и едва сдерживает болезненный стон. Ранена нога, рана обширная, но неглубокая — им обоим не нужно видеть этого, чтобы понять.       Враги близко, но Иван оказывается быстрее. Несколько ловких движений. Несколько яростных взглядов, жгучих, как настоящее пламя.       Несколько мертвых тел.       Иван командует что-то оставшимся в запасе. Резко и четко, не размениваясь на реверансы. Бой — это вам не бал. Потом подхватывает его под мышками. И тащит за деревья и камни, так безапелляционно, что у Федора не хватает мужества возмутиться или задать вопрос.       От Ивана пахнет пылью и порохом. Этот запах — тяжелый, помноженный на кровь и пот — Федор запоминает слишком хорошо.

***

      Наверное, так все и начинается.       Запах преследует его по ночам, просачивается под кожу, впитывается в поры. Федор не уверен, что это нормально, что это — то, чего ждут или ищут на затянувшейся войне. Впрочем, его нервы устали, и он всегда привязывался слишком стремительно, он давно понял это про себя.       Запах кружит голову. Ощущается как что-то сильное, красивое. Бе-зо-пас-но-е. Федор прикусывает губу. Иван — он ведь воин. Он напарник, товарищ, такой же солдат.       Словом, совершенно не тот человек, в которого стоит влюбляться.       Но все происходит само собой. Федор догадывается: сопротивляйся или нет — без разницы, ты рано или поздно окажешься в сетях.       И он закрывает глаза.       Он позволяет себе упасть в эти непрошенные, незваные чувства. Едва уловимые чувства.

***

      — Хочешь яблоко?       Иван мгновение смотрит так, что хочется стереться в порошок или прямо сейчас взять и шагнуть в Каньон. Потом сдвигается чуть вбок на скамейке, оставляя ровно столько места, чтобы можно было примоститься с самого краю.       Федор садится так осторожно, будто сдает экзамен по дворцовому этикету. Замирает. Почти забывает про яблоко.       — Ну, — говорит Иван.       Ох. Это неловко.       Федор достает нож и напоминает себе: нужно дышать. Нужно дышать, держать сердцебиение в норме и стараться не думать _слишком_ громко. Раз. Два. Раз. Два...       — Ты не отдашь его мне целиком? — Иван приподнимает одну бровь, и его голос низкий, грохочущий, как рев водопада.       От него все поджимается внутри, и Федор истерически понимает: _это_ никак не получится скрыть. По виску медленно сползает капелька пота. Он смешон. Он так ужасно, ужасно смешон. Какой же стыд.       — Да, — произносит с некоторой заминкой и протягивает фрукт, — действительно. Что это я.       Когда Иван принимает яблоко из его рук, то выглядит абсолютно спокойным. Конечно, ему легко. Он же не человек. Он твердый айсберг. Скала. А Федор вот — человек. И он покрывается мурашками от одного соприкосновения их пальцев.       Иван долго и вдумчиво жует. Он не гонит его прочь, и Федор молча наблюдает, как двигаются сильные челюсти, как под кожей ходят желваки. Иван — не писаный красавец из столицы. Он боец. Его кожа испещрена шрамами, а ладони загрубели от ветров и тяжкой работы.       Иван — несовершенен. Но Федор никогда не любил совершенных вещей.       — Зря ты так, — наконец выдает Иван, сочно и с хрустом добираясь до сердцевины (Федор не уверен, яблока или его собственной), — твоя нога практически зажила. Ты же знаешь это. Не переживай.       О. Федор с трудом сдерживает облегченно-расстроенный вздох. Кажется, не у него одного здесь серьезные проблемы.

***

      — Зачем мне цветы?!       Иван практически взбешен, и единственное, что радует Федора на данный момент —то, что поблизости никого нет. Они в запустелой стороне лагеря: все на срочных учениях, и у них есть немного времени решить все наедине. Очень удачно.       — Федор! — глаза Ивана полыхают гневом; еще немного — и он перестанет бросаться только обжигающими, как прикосновение кнута к коже, словами. — Отвечай!       Федор думает: у сказочки будет нелицеприятный конец. Ему стоило остановиться еще тогда, когда он стал отдавать Ивану часть своей порции за столом. У Зои был _крайне_ выразительный взгляд — стоило принять его за тревожный звонок. Но он был глуп. Слеп. Он влюблялся все больше ото дня в день.       И теперь, наконец, поплатится за это.       Ведь Иван — не человек. И ответить на чувства — че-ло-ве-чес-ки-е — ему, скорее всего, не дано.       Что ж. Пусть так. Федор все равно не жалеет. Ему нравятся — нравились — эти морщинки у пристальных глаз, эта длинная шея, эта нежная кожа за мило краснеющим от мороза ухом. Эти губы, которые так редко трогает улыбка.       Вздыхает. Оправляет рукава, заставляет себя выпрямиться.       Иван рядом, и его много — самый настоящий шторм, готовый вот-вот сорваться с цепи и разгромить все на своем пути.       Федор сам делает к нему шаг.       Открывает рот, но Иван оказывается — вновь — куда сноровистее и стремительнее:       — Намекаешь, что от меня воняет?!       О. О-о-о-о. Федор думает: если он сейчас засмеется — точно получит в глаз.       Но тяга очень сильна. Почти непреодолима. Он поднимает руки, пытаясь успокоиться, пытаясь запереть хохот где-то внутри. Иван ровно напротив, его лицо пышет жаром. Он краснее фаерболов, которыми так любят швыряться инферны. Федор в попытке удержать(ся) кладет ладони ему на плечи.       — Прости, друг, — голос прыгает, звенит, переполняемый смехом. — Ты все не так понял, — кефта Ивана приятно шуршит под пальцами; Федор невольно оглаживает швы и вышивку, не в силах сдержаться. Они слишком близко, и ему стоит прикусить язык, но: — Подумай еще раз.       Двух смертей не бывать, а одной...       — Что? — глупо переспрашивает Иван, моргнув.       С задержкой так, абсолютно сбито с толку.       Он — зверь. Волчище с огромной, залитой белой пеной пастью. Федор ждет всего спектра оттенков ярости, которые обязательно уже в следующий момент отразятся на этой мужественной, суровой морде. И не боится почти ни капельки.       Заслужил, в конце концов.       Но Иван моргает еще раз. Неловко скашивает глаза на лицо — взгляд расфокусирован, потому что они правда очень, _очень_ близко.       И Федор с удивлением замечает, как трепетно-розовым загораются его уши. О-ох, милый...