Едва уловимо

      — Ты издеваешься?       Грохот. Запах гнилых листьев. Стоны.       Они снова в бою, вокруг искрит и взрывается заклинаниями воздух. От запаха пороха трещит голова. Внутри все трещит тоже — тянется и лопается с неприятным свистом. Федор не сразу понимает, почему.       Потом догадывается: ранен. Опять. Как глупый и неумелый мальчишка.       Иван оказывается рядом за считанные мгновения. Лицо перемазано в грязи, рукава кефты неудобно задраны. Он смотрит зло, с остервенением, и Федор от обиды на самого себя хочет прикусить язык. Он снова подводит его, подводит отряд.       Стыдно.       Иван дергает за шкирку, приваливает к дереву. Громко, стараясь перекричать шум, спрашивает:       — Ты в порядке? — уголки губ нервно дрожат.       Федор впопыхах ощупывает грудь — кефта протерлась, но от пуль спасла, торопливо говорит:       — Да, да, — и пробует зажать руками рану.       Но там, на порванной ткани и проглядывающей под ней коже, уже руки Ивана. Горячие, требовательные, они перекрывают ток крови, действуют быстро и уверенно. Федор зачем-то накрывает их своей ладонью. Сжимает чуть крепче — то ли в жесте поддержки, то ли в паническом порыве. Он не знает. Он слышит гул собственных порванных вен и уплывает следом за утекающей кровью.       Иван резко обхватывает его за макушку, дергает вверх и вперед, возвращая рассеянное внимание в норму.       — Держись, — у него строгий и жесткий голос, но уловить в нем трепетные нотки достаточно просто. — Не вздумай сдаваться.       Федор думает: ни в коем случае.

***

      В лазарете светло, тепло и пахнет мятой.       Взволнованные и торопливые гриши снуют туда-сюда, Федор с нетерпением ждет возможности к ним присоединиться. Нога почти не беспокоит, а на фронте еще слишком много дел, которые нуждаются в его участии. Федор сцепляет зубы — еще чуть-чуть. Чуть-чуть потерпеть, и он выпорхнет из грязно-белой палаты свободной птицей.       — Как ты?       Иван собран, двигается размеренно и неторопливо. Он старается выглядеть спокойным, практически безразличным, и стоит признать: получается хорошо. Будь на месте Федора кто другой — поверил бы. Но Федор умеет видеть детали.       Слегка порозовевшие уши, загнутый воротник. Ладони сжаты в кулаки. Наверняка несся к лазарету большими стремительными шагами, но ни за что не признается.       Федор прячет улыбку.       — Все хорошо, — кивает на перевязь. — День, другой — и буду в строю.       Иван кивает. Морщины на высоком лбу становятся глубже, убегают к глазам и вискам. Он явно о чем-то думает, причем так тяжко и громко, что Федору его немного жаль. Впрочем, сейчас главное не лезть под руку — Иван скор на выводы и расправу, и ему нужно самому расставить приоритеты.       Федору хочется, чтобы он сам расставил приоритеты.       Наконец Иван решается. Осторожно, как под угрозой сгореть заживо, опускается на постель рядом с Федором. Медленно, оглушительно медленно вытягивает руку вперед — и цепляет пальцами подбородок. Пальцы шершавые, мозолистые, но Иван старается, старается так искренне и бесхитростно, что Федору правда приятно их прикосновение.       — В следующий раз, — произносит Иван, пытаясь звучать безапелляционно, — будь осторожнее.       И это могло бы быть приказом. Угрозой. Давлением. Но пальцы Ивана осторожно оглаживают кожу, по миллиметру притягивают ближе. Федор следует за ними, слепо и доверчиво, как котенок. Сам прижимается в аккуратном, невероятно трепетном касании губами к губам.       Иван мгновение неподвижен, словно каменное изваяние. У него обветренные сухие губы, лавандовый вкус, и он старается не дышать. В любой другой ситуации такая реакция была бы обидной, но... но Федор слышит его сердце.       Оно поет.       Прекрасно.

***

      На войне они часто меняются ролями, и в этом есть определенная насмешка судьбы.       Федору ее чувство юмора кажется специфическим, особенно, когда дрюсскелли похищают Ивана прямо во время миссии. Это страшно, а еще генерал говорит, что это чистое безумие — идти за ними в одиночку. Вокруг леса, нескончаемые и тускло-зеленые. Найти в них одного-единственного сердцебита — не факт, что живого — невозможно.       Федору такие доводы не убеждают. Да, сердцебит один. Да, дрюскеллей целый отряд, и нет никакой гарантии, что они не вздернули его на ближайшем суку, как плешивую псину. Но Федор знает то, чего не знают окружающие — сердце Ивана стучит. Стучит так же особенно, как в тот день, в который они впервые признались друг другу.       Оно поет. Зовет. Ведет за собой через все вшивые перелески и овраги.       Даже закрыв глаза, Федор сможет отыскать путь. Сердце Ивана — маяк, и его свет нестерпимо, невероятно ярок. Благодаря ему Федор не разобьется.

***

      Он убивает их всех. Одного за другим. Заставляет легкие скукоживаться, спутывает и разрывает артерии. Сжимает сердца незримой рукой.       Сводит с ума. Всех по порядку. Дико, зло. С нескрываемым наслаждением.       И когда на замшелой поляне не остается ни одного дрюскелля, он находит Ивана. Его лицо в крови, а руки посинели от пут, но не выглядит ни напуганным, ни удивленным. Только благодарным... восхищенным?       На Федора еще никогда и никто так не смотрел.

***

      В воспитательных целях генерал отсылает их на несколько дней во дворец. Конечно, за дело, но Федор рад небольшой передышке. Ситуация накаляется, шансы умереть бесконечно растут. Не то чтобы он боится смерти, скорей еще не готов. Не сейчас, пока сказано и сделано так мало.       Иван подлавливает его в коридоре, едва закончив собственную работу.       — Ты, — он неожиданно смущен, прячет глаза, и Федор с нежностью думает: когда, когда все успело стать настолько серьезно, — не хочешь встретиться вечером?       Вместо ответа Федор прижимается и целует прохладный висок. Их никто не увидит в этом крыле, вполне позволительно пойти на такую слабость.       — Конечно, — шепчет, опаляя дыханием ухо.       Иван похож на контуженного, когда он отстраняется. Даже забывает моргать. Федор надеется, что он вспомнит, как управлять собственным телом, в ближайшую минуту, иначе рискует потерять сознание.

***

      В комнате Ивана приятный полумрак и неожиданно пахнет фруктами. Федор замирает на пороге на несколько долгих секунд, обдумывая стратегию. Иван у кровати, застыл, как вкопанный, большие пальцы цепляются за вышивку кефты, взгляд нечитаемый. Он напряжен, как волк на охоте, и словно ждет подвоха.       Но Федор не собирается обманывать. Ни его, ни себя. Все искренне. Честно. И вроде даже взаимно.       Что ж.       Он делает шаг, ловко расстегивая крепления. У самой кровати кефта сдается и падает к его ногам. На лице Ивана не сводит судорогой ни один мускул, но Федор теперь видит его глаза. Бешеный бездонный зрачок. Радужки почти не осталось.       Ух ты.       Он прикасается к его щеке кончиками пальцев. Чувствует мелкую-мелкую, тщательно сдерживаемую дрожь. Делает еще один шаг. Теперь они стоят вплотную, расстояния между телами — минимум. Подвинешься чуть вперед — вожмешься в чужую мощную грудь.       Федор мягко улыбается, приподнимая бровь.       — Обнимешь? — и это — самое тактичное приглашение, на которое он способен сейчас.       Главное не давить. Главное не давить. Федор очень, очень старается.       Иван торопливо кивает. Жмурится, вымеряя дыхание. Глаза под веками мечутся. Ему словно нужно опустить, снять все внутренние щиты.       Ничего страшного, Федор понимает. Федор подождет.       Иван осторожно прижимает его к себе, обвивает руками талию.       А потом вздрагивает — будто ломается, решается, прыгает во все это с головой. Обхватывает ладонями лицо и целует. Несдержанно. Жадно. Искренне.       Правильно. Так, как Федор давно мечтал.