Едва уловимо

      Поле боя пахнет кровью. Кусочки плоти в высокой траве. У березы два трупа с лопнувшими глазами, красные дорожки на щеках смазал дождь.       — Все живы?       Лицо Ивана искажено, когда он поворачивается к ним. Руки сжаты в кулаки, брови насуплены. Грудь тяжело вздымается. Отряд слушает его, затаив дыхание.       — Подсчитать и проверить раненых. Обыскать врагов, забрать ценное. Остальное — сжечь.       Короткие, рваные слова. Сбитое дыхание. Капля крови на виске. На кончиках сухих мозолистых пальцев еще искрится магия.       Федор думает, что это не должно быть так. Должно быть грязно и сурово, как принято в быту у солдат. Опасно и вдохновленно — они ведь победили. Но вместо этого — горячо и маняще.       Грозно. И оттого сводяще с ума.       Иван бросает на него быстрый взгляд, скользит по лицу сверху вниз настолько мимолетно, что даже не ощущаешь. Поджимает губы в тонкую линию.       — Федор, за мной. Проверим, не оставили ли нам в подарок ловушек.       Ему бы сейчас не идти. Отвертеться, затесаться меж ранеными, проверить кровообращение других солдат. Они — братство. Им важно думать друг о друге. Обо всех сразу — а не только о ком-то конкретном.       Но он падает. Падает все ниже. Не может себя удержать.       — Да, командир.       Он ступает за ним шаг в шаг. Сапоги оставляют четкий след в промокшей насквозь земле, приминают хрупкие луговые травы. Лес пахнет морозной свежестью и свободой, но Федор знает: это обманка. Все вокруг — обманка, и всегда важно быть начеку. Контролировать себя.       С последним у него проблемы.       — Слышишь что-нибудь? — спрашивает Иван, и голос его хрипит от натуги.       Федор щурится. Пробует сосредоточиться, нащупать чужую кровь, незнакомый запах. Проверить за соснами неподалеку, просмотреть дорожки в окрестностях, насколько хватает взгляда.       Не может. Все перекрывает Иван: его едкий пот, взъерошенная макушка и серьезный взгляд. Его сердечный ритм, такой неровный и нервный.       — Я ничего не слышу.       Я слышу. Как долго ты боролся, как сильно ты устал. Как заслуживаешь отдыха, но постоянно настороже. Слышу очень отчетливо.       Иван кивает, доверившись, но спустя секунду замирает. Косится с подозрением, руки сжимают форменный пояс кефты. Уголки его губ дрожат, но Федор видит только кровяную каплю на виске. Еле сдерживается, чтобы не коснуться.       Иван рычит:       — Не вздумай.       Не вздумай что?       Федор моргает. Не смотрит, не смотрит, не смотрит на эту дугу меж бровей, на опасно дрожащие крылья носа. Не стоило идти сюда. Не стоило вообще ничего из того, что было.       Он глубоко. Он пропал.       — Не вздумай коснуться меня, — у Ивана бритвенно острый взгляд и лихорадочные красные пятна на щеках. — Если почувствую, сломаю все пальцы.       Он угрожает. Он правда может сломать. Он бьет Федора наотмашь, даже не прикасаясь. Одно слово — талант.       Сначала это чувствуется смертельно. Как остановка сердца, например. Как выкаченный из легких воздух.       А потом Федор догадывается.       Через силу заставляет себя поднять глаза. Ивана чуть потрясывает от напряжения, он практически не моргает. И говорит не о себе, а об их сердцебитных штучках. Слишком прямой, чтобы замечать намеки.       Федору повезло. И он может разыграть эту карту, чтобы уйти из-под уда...       — А ты? — говорит он, разрывая языком слипшиеся губы. — А ты можешь коснуться меня?       В лице Ивана что-то меняется. Злость переключается затравленностью, похотью и чем-то трепетно нежным, почти не читающимся. Он оглядывается. В пяти метрах от них соратники, отряд, все до единого умеющие слышать кровь и чувствовать чужое настроение. И если они сделают что-то сейчас — это будет. Слишком. Очевидно.       Федор прислоняется спиной к прохладной древесной коре. Смотрит в упор. Пропускает ход.       — Я... — шепчет Иван.       И я, думает Федор. Больше ничего не говори.

***

      Мгновение спустя Иван его целует. Сам.