Хельхейм

      — За сына вождя! — раздается басистый голос.       — За сына вождя! — поддерживают и другие голоса.       Они тянут свои огромные деревянные кружки ввысь, звонко стукаются ими друг о друга и расплываются в хохоте. Алкоголь из кружек разливается, пачкая одежду веселых и пьяных людей, но это последнее, что волнует жителей деревни.       За окном стоят сумерки. Взошедшая на небо луна играет с садящимся солнцем, солнечный отлив сливается с темно-синим небом. В это время суток просыпаются совы, не спят хищники в особенности волки. Но даже эти животные не подходят близко к деревне из-за шума. А как иначе? Омега вожака, второй человек после их вождя Чогори, рожает! Преемника! В трактире шум и гам из-за такого грандиозного события, горят свечи, поются народные песни. В деревне радостное ожидание: обсуждают имя будущего наследника, его приданое и молятся о легких родах.       Измученный болью парень метался на низкой кровати. Его светлые волосы прилипли к лицу, которое лекарь то и дело обтирал холодной тканью, пытаясь хоть немного облегчить страдания роженицы.       — Тужьтесь! — лекарь, с тревогой вглядываясь в происходящее, повышает голос. Несмотря на пять часов мучительных потуг, ребенка всё еще не было видно.       — Ына... — не выдержав криков мужа, альфа шагнул от порога. Только его голос мог заставить омегу сосредоточиться. Мужчина опустился на колени у кровати и встретился с распахнутыми зелеными глазами, застланными пеленой слез. Видеть этот взгляд, полный невыносимой боли, было для него пыткой.       — Я не могу, — стонал Ына сквозь слезы. В день свадьбы ему обещали, что с рождением ребенка начнется счастливая семейная жизнь, но реальность оказалась невыносимо жестокой.       — Ты сможешь, Ына, — твердо произнес мужчина, сжимая руку мужа. Он успокаивающе гладил его по лбу и мокрым волосам, и под этим прикосновением Ыне на мгновение показалось, что боль отступает.       — Д-да… — выдохнул Ына, цепляясь за слова любимого как за последнюю надежду.       Сердце вожака разрывалось; он сжал ладонь мужа так же крепко, как в день их свадьбы. Ына мучился до самого рассвета, пока за стенами дома деревня продолжала шумно праздновать, не зная о трагедии.       — Омега! — крикнул лекарь и скрылся в доме. Пьяная толпа обступила дома, ожидая выхода вождя. Несмотря на метель, люди не расходились, выкрикивая поздравления и воя от счастья в луну.       Декабрьский мороз был беспощаден. Даже теплые меховые плащи не спасали жителей от пронизывающего холода: у омег горели щёки, альфы не протрезвевшие с вечера, дрожали и стучали зубами, но никто не спешил расходиться.       Вождь не заставил себя ждать. Он вышел к народу, высоко подняв над головой кричащего младенца.       — Мой сын! Мой Тэхён! — прокричал мужчина. — Ким Тэхён, моя плоть и кровь!       Толпа в едином порыве склонила головы, приветствуя нового наследника.       — Тэхён, — повторил вождь, передавая сына лекарю, чтобы тот укутал младенца. Когда ребенка вернули Ыне, омеги почтительно склонили головы и оставили супругов наедине.              Мужчина опустился на колени у кровати, нежно касаясь щек измотанного мужа:       — Ына, смотри, это наш сын.       — Мой малыш… Тэхён, — хрипло прошептал омега, протягивая дрожащие руки.       Стоило младенцу оказаться рядом, как он мгновенно затих. Тэхён распахнул глаза, и Ына завороженно ахнул, увидев в них отражение их союза.       — У него наши глаза… — Ына слабо улыбнулся и тяжело вздохнул.       — Ына? — мужчина перевел взгляд на мужа, но тот уже перестал дышать. — Ына! — крик альфы прорезал тишину, заставив младенца испуганно заплакать.       — Лекарей! Сюда! — взревел вождь.       Снаружи праздник не утихал, и пьяная толпа не сразу заметила перемену. Юный слуга, расталкивая веселящихся воинов, добежал до группы лекарей, которые уже спешно собирали сумки с травами и вещами. Схватив одного из них за рукав, мальчишка выпалил:       — Быстрее! Господину Ыне плохо!        Лекари, переглянувшись, бросили всё и почти бегом устремились к дому вождя, продираясь сквозь ошарашенных людей. Когда они вошли в покои, воцарилась тяжелая тишина. Один из врачей, склонившись над бездыханным телом, лишь коротко коснулся бледной руки и печально выпрямился.       — Мой вождь, он ушел навсегда, — тихо прошептал он, опуская голову.       Джихён не ответил: он словно окаменел, продолжая молча гладить еще теплые щеки своего мужа, не в силах оторвать взгляд от глаз новорожденного сына.       Тэхён внезапно затих, с любопытством рассматривая отца длинными ресницами. В его взгляде отразилось наследство родителей: левый глаз был ярко-зеленым, правый — смесью голубого с зелеными искрами.       — Ына... — выдохнул альфа.       Перед глазами пронеслись воспоминания: десять месяцев брака. Слишком мало для целой жизни, но достаточно, чтобы полюбить до потери пульса.       Джихён не был рожден вождем. Он был вторым сыном в семье альф, он с детства впитал суровость севера: крепкое телосложение и выносливость были его единственной защитой. В двенадцать лет он уже стоял на передовой, участвуя в захватнической войне вместе с отцом и старшим братом.       Это было время бесконечных снегов, обмороженных пальцев и изнуряющих переходов, где отец оберегал его от холода, словно драгоценность. Враг был диким и непредсказуемым: противники носили шкуры волков и лосей, сливаясь с животными не только одеждой, но и повадками. Северяне не были готовы к их тактике — внезапным ночным нападениям прямо в лагере.       В ту ночь, когда братья потеряли отца, Джихён дал себе клятву никогда больше не знать страха. Он стал первым в атаках и мастером хитроумных тактик, но война с выносливыми, закаленными суровым климатом дикарями затянулась на пять лет. Все закончилось, когда отряд Джихёна захватил главное поселение: альфа лично обезглавил вражеского вождя, притащив трофей и тело поверженного врага на коне к своему господину. В награду за этот успех вождь отдал ему в жены своего единственного сына — Ына.       Несмотря на разницу в возрасте, Джихён, принявший новое имя Чогори, не стал отказываться от союза. Ына оказался удивительно нежным и глубоким человеком. После первой же беседы Чогори проникся к жениху искренним уважением: его поражало, как столь юный омега может мыслить так широко и свободно. Даже когда их взгляды расходились, Джихён не переставал восхищаться умом и кругозором своего будущего мужа, и это восхищение быстро переросло в любовь.       Спустя четыре года Чогори стал вождем. Несмотря на молодость, его приняли с уважением: репутация бесстрашного воина говорила сама за себя. Однако с браком он медлил, не решаясь коснуться Ына до его совершеннолетия. Чогори ждал покорно, пока восемнадцатилетний омега сам не потребовал, чтобы их союз был скреплен.       Джихён всячески оттягивал свадьбу, ссылаясь на возраст, но Ына был непреклонен. Омега откровенно заявлял, что хочет пометить своего альфу, не желая делить его с другими. А желающих хватало: несмотря на строгие порядки, обнаженные омеги то и дело пробирались в покои вождя, вызывая у Ына приступы ярости. Он не стеснялся в методах, вцепляясь в волосы соперников. Доставалось и самому Джихёну.       Как ни странно, Чогори любил в нем эту гремучую смесь яростной ревности, нежности и проницательности. Он сдался лишь после того, как Ына вернулся после очередной драки с разбитым лицом. Глядя на его синяки, Джихён понял: дольше ждать было уже нельзя.       Если бы Джихён знал, какой ценой обернутся те ранние роды — мучительными разрывами и смертью, — он бы никогда не коснулся мужа в их брачную ночь. Но судьба распорядилась иначе.       Теперь, запертый в тишине комнаты, он был не в силах ни о чем думать, кроме своей вины. Три дня Джихён не покидал покоев и не навещал сына, не в силах оторваться от холодного тела Ына. Он гладил его побледневшие щеки, шепча слова покаяния и клянясь, что вырастит Тэхёна достойным сыном и будущим вождем.       Праздничные наряды сменились траурными. Народ замер у побережья, провожая лодку с телом Ына, которую холодные злые волны быстро уносили в открытое море. Вода добиралась до ног вождя, омывая его обувь, но Джихён не замечал холода. Его взгляд, разбитый и пустой, неотрывно следил за удаляющимся судном. Он с трудом нашел в себе силы поднять руки, подавая знак к началу обряда. Внутри всё кричало от желания броситься в ледяную воду, в последний раз обнять любимого, коснуться его губ, но Джихён лишь застыл, смиряясь с неизбежным.       Тетива послушно подалась назад. Стрела, объятая пламенем, со свистом рассекла воздух и вонзилась в лодку — та вспыхнула мгновенно. Так же беспощадно горело сердце самого Джихёна. В этот миг из толпы донесся тонкий, надрывный крик — Тэхён не унимался, словно чувствуя, как навсегда исчезает в огне частица его души.       — Тише, тише, малыш, — другой омега, кормилица, прижимала Тэхёна к себе, пытаясь унять его надрывный плач. — Такой крохотный, а уже остался без папы…       Он был слишком мягким, чтобы остаться в стороне. Сердце омеги не выдержало вида плачущего ребенка, и он сам вызвался вскормить сына вождя, заменив ему того, кого уже было не вернуть.       — Папа, Санбом хочет есть! — раздался тонкий голос, за которым тут же последовал второй, более надрывный детский плач.       — Сынок, помоги мне, возьми его на руки, — попросил омега, едва сдерживая усталость. Семилетний мальчик закусил губу и упрямо замотал головой.       — Не хочу! — юный альфа повысил голос, перекрывая плач младенцев. — Почему ты заботишься об этом малыше, а не о Санбоме?       — Послушай, солнце, — омега опустился на колени, чтобы встретиться взглядом с сыном. — Он потерял папу, — он замялся, подбирая слова. — Он нуждается в моей помощи.       — Как и Санбом! Он ведь тоже омега! — мальчик с вызовом указал на своего младшего брата.       — Мунбин! Не смей так разговаривать с отцом! — раздался строгий голос отца мальчишки и главы этого дома. Он медленно снял тяжелый плащ, и в комнате сразу стало тесно от его властной ауры. Мунбин хотел что-то возразить, но едва отец приложил ладонь к его губам, мальчик испуганно замолчал.       — Он твой будущий вождь, Мунбин. Ты должен гордиться, что именно твой папа помогает ему, — голос Джихёна стал мягче. Он опустился на корточки, пытаясь погладить сына по голове, но мальчик лишь отшатнулся.       — Но... — мальчишка сглотнул подступившие слезы. Он хотел крикнуть, что его собственный брат вчера почти не ел, что он голоден, но упрямство взяло верх. Мальчик выбежал из дома, а мужчина лишь досадливо цокнул, подхватывая на руки младшего сына.       — Как ты? — негромко спросил он у мужа.       Омега тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от Тэхёна:       — Сердце разрывается от боли за него... и за Джихёна.       — Вождь разбит, — согласился альфа, глядя на беспокойного младенца. — Но он справится. У него есть сын, и есть народ, который ждет его силы.       — Да, ты прав, — кивнул омега, но его голос дрогнул.       Тэхён всё еще не унимался. Даже когда к его губам приложили грудь, пытаясь накормить, младенец лишь яростно выплюнул молоко, продолжая свой надрывный плач.       С того дня вождь ни разу не навестил сына. Для Тэхёна и его кормильца была выделена отдельная хижина, куда Мунбин каждый день — в любую метель — относил Санбома, укутанного в овчины, чтобы малыш мог поесть. Воля Джихёна была законом: приказ заботиться о наследнике превыше всего. Доён с супругом и не думали перечить.       Сам же Джихён погрузился в саморазрушение. Первую неделю он топил горе в старых винах, забываясь в дурмане. К нему по-прежнему тянулись вдовцы, но ночи в покоях вождя стали жестокими: омеги возвращались домой со следами побоев. Джихён не признавал своей ярости, лишь наутро молча осыпал их золотом, откупаясь от собственной совести. Ему было не пристало бить омег, но иного способа выплеснуть ненависть к самому себе он не находил.       Пока вождь медленно разрушал себя, жизнь за пределами его покоев текла своим чередом. Шли месяцы, сменялись сезоны, и вскоре наступил день, когда в доме кормилицы раздался радостный крик.       — Папа, смотри! Санбом сделал свои первые шаги! — Мунбин ворвался в комнату, задыхаясь от восторга и указывая на брата.       Санбом заметно подрос: его глаза теперь сияли отчетливым голубым цветом, а густые золотистые волосы отросли так, что их уже можно было собирать в аккуратный пучок. Мальчик неуверенно переминался с ноги на ногу, сияя от гордости за свой успех.       — А еще он сказал «Мунбин»! — выпалил старший, радостно раскрывая объятия и призывая брата сделать еще несколько шагов к нему.       — Скоро и Тэхён пойдет, и заговорит, правда, мой хороший? — омега улыбнулся, глядя на малыша, прильнувшего к его боку. В лучах редкого солнца его зеленые глаза светились теплотой. Тэхён потянулся к лицу омеги, хватаясь маленькой ручкой за прядь волос и пытаясь её попробовать, но Доён мягко, с материнской заботой, отвел его пальчики.       — Папа! — голос Мунбина прозвучал резко. Мальчик не выносил, когда внимание родителя было целиком отдано другому.       — Да, малыш? — омега ласково взъерошил волосы первенца.       Мунбин надул губы, готовый выплеснуть обиду, но быстро осекся. Свежая память о недавнем наказании — отцовский ремень за прошлую истерику из-за Тэхёна — охладила его пыл.       — Пора спать, Тэхён, — прошептал Доён, заметив, как малыш зевает, потирая глазки крошечными кулачками.       — Санбом тоже хочет спать! — выпалил Мунбин, пытаясь перетянуть внимание на себя. Он потянулся к брату, чтобы поднять его, но Доён жестом остановил сына.       — Тише, — одними губами произнес омега, когда Тэхён вздрогнул от звонкого голоса Мунбина. — Выйди, пожалуйста. Ты его будишь.       Доён проводил сына долгим взглядом и подошел к узкому окну. За стеклом, как и всегда, царила бесконечная зима. Годы здесь пролетали незаметно, сменяясь лишь бесконечной чередой снегов и морозов. Зима казалась вечной хозяйкой этих земель, отступая лишь в мае, когда из-под побуревшей почвы пробивалась первая робкая трава, а люди наконец сбрасывали тяжелые меховые плащи, подставляя лица редкому, ласковому солнцу.       Тэхёну исполнилось семь. Он рос смышленым и удивительно любознательным ребенком: его влекло всё, что попадалось на глаза — даже самые редкие цветы, которые почти не цвели в этих суровых краях. Такое увлечение казалось странным: здесь растениями интересовались разве что лекари, ищущие коренья для отваров.       Но сейчас мысли Тэхёна были заняты игрой. Он звонко рассмеялся, когда его пальцы коснулись локтя Санбома, и, ловко увернувшись, бросился наутек. Дети резвились на залитой солнцем поляне неподалеку от деревни, приминая своими маленькими ступнями свежую, молодую траву, которая лишь недавно пробилась сквозь тающий снег.       — Ты водишь! — звонко выкрикнул Тэхён, разворачиваясь на бегу.       — Но это нечестно! Тебя невозможно поймать, — Санбом надул пухлые губы и остановился, даже не пытаясь продолжить погоню.       — Так беги быстрее, в чём проблема? — Тэхён, тяжело дыша, согнулся пополам, упираясь ладонями в колени. Его лицо раскраснелось от активной игры.       Санбом хотел что-то возразить, но вдруг замер, прислушиваясь. Издалека донесся знакомый обоим голос.       — Мунбин! — Санбом тут же забыл об игре и, радостно вскрикнув, бросился навстречу старшему брату, повиснув у того на шее.       Тэхён выпрямился, поправляя сбившуюся одежду, и невольно задрал подбородок. Между ними с Мунбином давно пролегла невидимая вражда. Их встречи, казалось, были невозможны без колкостей и взаимного раздражения, хотя Тэхён искренне не понимал причины этой вражды. Он — сын вождя, и все вокруг относились к нему с подчеркнутым, почти пугающим почтением. И только Мунбин видел в нем обычного мальчишку, не скрывая своего пренебрежения.       — Санбом, идем, — бросил Мунбин, даже не взглянув на Тэхёна. — Отец ждет тебя. Начинается обучение бою на кинжалах.       От слова «отец», произнесенного с такой уверенностью, в груди Тэхёна что-то болезненно кольнуло. Острая, холодная зависть, которую он так старательно пытался спрятать, вновь отозвалась глухой болью в сердце.       — Я тоже хочу учиться, — подал голос Тэхён, прямо глядя в холодные, как зимнее небо, глаза Мунбина.       — Тебя научит твой собственный отец, — альфа насмешливо хмыкнул. — Это традиция.       Тэхён сжал губы в тонкую линию. Он понял, что это был укол, прямой и жестокий.       — Ты сказал это специально, верно? — голос мальчишки дрогнул, и он сам испугался этой секундной слабости.       — Какая разница, специально или нет, Ким? — Мунбин сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Тэхёна, и ткнул его пальцем в грудь. — Что, уже глаза на мокром месте?       Он знал, куда бить. Знал, как сильно Тэхёна задевает любая тема, связанная с вождем.       — Нет, — прошипел Тэ, чувствуя, как внутри закипает ярость, — Ты просто меня бесишь.       Мунбин залился холодным, неприятным смехом.       — Остынь, мелюзга. Санбом, идем.       Тэхён не выдержал. Фыркнув, он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и, не думая о том, что противник на голову выше и старше, с криком бросился на Мунбина.       Мунбин учился сражаться семь лет. Он с легкостью отбивал неуклюжие удары омеги: перехватил запястье, вывернул его и резким движением отбросил Тэхёна прочь. Тот с глухим стуком приземлился на землю, но тут же вскочил — в его глазах горело лишь одно желание: доказать свою силу.       — Мунбин! — взревел Тэхён, снова бросаясь вперед. Он бил наугад, без стойки, не зная техники, полагаясь только на свою ярость. Мунбину, казалось, наскучила эта игра: он с привычной жестокостью заломил руку омеги за спину и вдавил его лицом в пыль.       — Успокойся, Тэхён. Тебе не победить, — бросил он свысока.       Рядом уже «разводил сырость» Санбом. Мальчик в отчаянии пытался оттолкнуть брата от стонущего Тэхёна. У Мунбина была лишь одна слабость — младший брат. Сдавшись под напором слезливых голубых глаз, он ослабил хватку, но тут же пожалел об этом. Тэхён, извернувшись, впился зубами в икру альфы. Металлический привкус крови мгновенно наполнил рот.       — Ах ты ублюдок! — Мунбин оттолкнул его с такой силой, что Тэхён отлетел на несколько шагов. — Со спины нападаешь?!       Ярость Мунбина, подогретая болью, выплеснулась наружу. Он перестал сдерживаться, обрушивая на омегу удар за ударом. Санбом кричал, пытаясь повиснуть на брате, но тот был слеп от гнева. Поняв, что остановить старшего не под силу, Санбом со всех ног бросился в деревню за помощью. А Мунбин продолжал методично и жестоко избивать прижатого к земле Тэхёна, не испытывая ни капли раскаяния. Боль становилась невыносимой, мир сузился до вспышек боли и пыли, прежде чем сознание окончательно померкло.       Следующее, что он осознал — это прохлада влажной ткани на горящей коже и тихий, дрожащий голос Доёна.       — Тише, мой хороший, — Доён осторожно обрабатывал припухшие, багровые от ударов щеки. — Боже, Тэхён… Ты не должен был бросаться на него. Он старше и сильнее. Теперь твое лицо… — омега осекся, сглотнув невольное ругательство, и по-отцовски ласково взъерошил мальчишке волосы.       — Ай! — Тэхён дернулся, когда рука Доёна коснулась свежей шишки на виске.       — Прости, — вздохнул омега. — Пожалуйста, обещай мне, что больше не будешь с ним драться.              Мальчик молча кивнул, вытирая слёзы, которые всё ещё жгли глаза от боли, и прижался к тёплому телу Доёна, ища защиты, которой ему так не хватало.       — Спой мне «Песнь эльфов», — тихо попросил он.       После трёх часов несмолкаемых рыданий его голос охрип. Перед глазами до сих пор стояла картина: когда Джихён проходил мимо, увидев сына избитым, он даже не обернулся. Он не зашел, не спросил, жив ли Тэхён. Эта пустота в груди болела сильнее любых побоев.       Доён уложил его на кровать, укрыл одеялом и, прижавшись к сыну, начал тихую, тягучую мелодию. Песня эльфов, полная древней магии, мягко окутывала комнату, вытесняя горечь. Тяжелые веки Тэхёна дрогнули и опустились, а напряженное, измученное тельце наконец обмякло, погружаясь в спасительный сон.       Шли дни. Синяки на лице постепенно бледнели, а вместе с ними утихала и горечь отцовского безразличия. Тяга к знаниям и азарт снова взяли верх над обидой. Встретившись с Санбомом на опушке, Тэхён тут же перешел к главному.       — Это и есть вся твоя стойка? — Тэхён азартно прыгал вокруг друга, подзадоривая его. — Покажи еще раз!       — Но… по традиции только отцы учат детей, — Санбом, по своему обыкновению, помедлил, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Он был куда мягче и осторожнее Тэхёна, который вечно искал приключений.       — Да брось, никто не узнает, — отмахнулся Тэхён и плюхнулся на холодный пенёк. — Уйдем подальше, на ту поляну, помнишь? Там нас никто не увидит.       Санбом закусил губу, глядя на друга с сомнением. Затея казалась ему опасной.       — Ну же, Санбом, — Тэхён хлопнул ладонью по месту рядом с собой. — Прошло уже две недели с начала твоего обучения. Я тоже хочу научиться!       Санбом неохотно опустился рядом.       — А почему ты просто не попросишь вождя?       — Отец вечно занят, — коротко бросил Тэхён, стараясь придать голосу безразличие. Но внутри всё сжалось. «Занят» — это было мягко сказано. За эти две недели отец не навестил его ни разу, даже не поинтересовался, жив ли он. Тэхён до последнего надеялся, что тот заглянет, скажет хоть пару слов, но… тишина была ответом.       — А нас… точно не поймают? — Санбом тревожно огляделся по сторонам, то и дело потирая плечо.       — Точно! — Тэхён тут же подскочил, закивав с таким энтузиазмом, словно от этого зависела вся его жизнь. — В обед все в трактире, на поляне ни души.       Омега уже давно всё продумал. Он выжидал момент, выверял время, готовя этот план неделями. Единственным препятствием было убедить Санбома, что для тренировок пора вернуться в строй, особенно теперь, когда синяки почти сошли, оставив лишь легкие желтоватые пятна на коже.       Санбом тяжело вздохнул, глядя на горящие глаза друга.       — Х-хорошо… — наконец сдался он, понимая, что спорить с Тэхёном — только время терять.       С этого дня их жизнь разделилась на две части. Дни были полны обычных детских забот, но стоило всем уйти в трактир на обед, как они пробирались на уединенную поляну.       Время здесь текло странно: годы пролетали стремительно, но дни порой тянулись невыносимо медленно. Мальчишки взрослели, а вместе с ними рос и их общий секрет. Пока деревня жила своим чередом, Тэхён упорно осваивал искусство боя. Вечерами, когда сумерки опускались на поляну, он снова и снова отрабатывал приемы, подсмотренные у Санбома, превращая каждое движение в вызов самому себе.       Первый год юности дался всем нелегко. Тэхён превратился в настоящего смутьяна: то и дело проказничал, пугал соседских детей или выпускал овец из загонов, подкидывая взрослым немало хлопот. Его волосы заметно отросли, и каждое утро Доён бережно промывал их, заплетая в сложную косу с яркими лентами. Тэхён не противился — в глубине души ему нравилось отражение в зеркале.       В то время как Тэхён расцветал, Санбом, напротив, замкнулся в себе. Растущие гормоны отразились на его теле лишними килограммами, и теперь он почти не выходил из дома, избегая посторонних глаз. Ни диеты, ни бесконечные тренировки не приносили результата, и Санбом впал в уныние. Тэхён же искренне не понимал этой драмы. Какая разница, как ты выглядишь? Ведь рядом всегда был Мунбин, готовый сокрушить любого, кто посмеет косо посмотреть на его младшего брата. Тэхён видел в переживаниях друга излишнюю суету, но молчал, понимая, что для Санбома это — незаживающая рана.       Доён, заканчивая заплетать тугую косу, склонился к самому уху омеги, понизив голос до встревоженного шепота:       — Пообещай мне, что сегодня будешь вести себя хорошо, — он повторял это каждое утро, словно заклинание, оберегающее Тэхёна от чужого гнева. — Твой дядя и кузен приехали, помнишь их?       Тэхён поморщился. Тот самый «до тошноты» идеальный кузен и нестерпимо надменный дядя. Тэхёну до боли хотелось высказать всё, что он о них думает, но вместо этого он лишь послушно кивнул. Поднявшись со скамьи, он по старой привычке обнял Доёна, зарываясь лицом в его одежду, от которой пахло теплом и уютом.       — Мне они не нравятся, — пробормотал он, уткнувшись носом в грудь омеги. — Дядя снова будет называть меня «Хельхеймом»…       Тэхён надул губы, и в этом жесте, несмотря на его подросший вид, всё еще отчетливо проглядывал тот самый смышленый ребенок, который когда-то пытался спрятаться от мира за спиной кормильца.             — А что тебе не нравится? У тебя прекрасные имена. И Хельхейм, и Тэхён, — Доён с легким недоумением погладил его по мягким волосам.              — Не нравится, и всё, — Тэхён пожал плечами, не желая вдаваться в детали. — Ребята говорят, что со мной нельзя водиться, потому что моё имя означает «мир мертвых». Это правда?       Доён нахмурился, бережно отстранил его и заглянул прямо в глаза, стараясь говорить твердо:       — Это не так, Тэхён-и. Хельхейм означает независимость. Силу духа и тела. В этом имени заложено право самому вершить справедливость и карать тех, кто заслужил наказание.       Тэхён прищурился, переваривая услышанное, а затем едва слышно пробурчал:       — Я не хочу никого карать.       — И не обязан, — мягко ответил Доён. — Я лишь хочу, чтобы ты знал истинное значение своего имени. Ты — больше, чем просто слова, которые они бросают тебе вслед.       Тэхён кивнул, соглашаясь. В его голове уже начали выстраиваться совершенно иные планы. Теперь, когда он знал значение своего имени, обидчики не просто получат по заслугам — они получат «справедливость» от самого Хельхейма. Бить он теперь будет не просто со злости, а с холодным осознанием собственной правоты.       Доён по-прежнему жил с Тэхёном, стараясь привить ему манеры и этикет, положенные омеге по традициям их племени. В этих землях всё было строго: папы обучали хозяйству и грации, а отцы — военному делу.       «Санбому повезло», — горько думал Тэхён, наблюдая за другом. У того была полноценная семья, где каждый знал свою роль. У Тэхёна же был лишь вождь, его собственный отец, который смотрел сквозь него, будто он был пустотой.       Именно поэтому он шумел, проказничал, нарушал границы — он жаждал любого отклика. Он был согласен даже на суровое наказание, на гнев, на проклятия, лишь бы услышать хоть что-то, кроме ледяного молчания. Но вождь был непреклонен: он лишь устало качал головой, не опускаясь до криков или ругани. Его равнодушие ранило больнее любого удара. Тэхён понял, что его «бунт» ничего не меняет. Он решил продолжать в том же духе, но теперь это была не надежда, а вызов — он будет вести себя так до тех пор, пока ему самому не станет до тошноты от этой бессмысленной игры.       Сбегая из дома, где его каждый жест был лишь попыткой достучаться до равнодушного отца, Тэхён искал спасения в тишине леса. Там, среди вековых стволов, маски надевали уже не на него, а он сам становился хозяином положения.       Самое огромное дерево в лесу давно стало для Тэхёна персональным тренажером. Омега отточил свои навыки до такой степени, что каждое движение стало выверенным и опасным. Единственной проблемой оставалось отсутствие собственного оружия — он все еще вынужден был тренироваться кинжалом Санбома, который тот бережно хранил.       — Тэ… — Санбом, тяжело дыша, прислонился к шершавой коре, пытаясь перевести дыхание. — Лодка причалила. Все должны быть в ряду встречающих, нас хватятся! Тэхён лишь хмыкнул, безразлично отбрасывая в сторону пучок сухой травы, и вытянул из травы заранее заготовленную тяжелую палку.       — И что? — отрезал он, даже не глядя в сторону деревни. — Они приехали не ко мне, значит, я свободен. Давай, побудь моим соперником.       Он бросил вторую палку другу. Санбом ловко поймал её, хотя в глазах читалась явная тревога.              — Тэхён, если нас найдут…       — Не найдут, — перебил его светловолосый. Его поза мгновенно изменилась: плечи расправились, взгляд стал холодным и сфокусированным. — Нападаю!       Не дожидаясь ответа, Тэхён сделал резкий выпад вперед. Палка свистнула в воздухе, и Санбом едва успел уйти в сторону, понимая, что сегодня другу не до разговоров.       Поединок был равным лишь первые мгновения. Санбом быстро начал выдыхаться, и после очередного выпада палка вылетела из его ослабевших пальцев, глухо ударившись о снег. Тэхён тут же сменил гнев на милость, помогая другу подняться.       — Смотри, ноготь сломал, — Санбом с досадой протянул руку, указывая на сорванный край ногтя.       — Сильно болит? — Тэхён виновато отбросил свою палку в сторону. — Прости, я не хотел… Пойдем, нужно промыть.       Он приобнял друга, ведя его в сторону деревни и пытаясь отвлечь разговором. Но едва они поравнялись с таверной, как привычный, властный голос разрезал воздух:       — Санбом!       Санбом просиял, мгновенно забыв о боли, и обернулся. Тэхён же напрягся, словно натянутая тетива. Мунбин, окруженный компанией таких же молодых альф, подошел к брату, привычным жестом взъерошив его волосы. Но стоило его взгляду переместиться на Тэхёна, как улыбка погасла, сменившись знакомой холодностью.       — Тренировки закончились? — Мунбин перехватил руку брата, и его лицо мгновенно потемнело, когда он увидел поврежденный палец. — Ты поранился?! Как ты вообще умудрился так себя изувечить? Быстро в лазарет!       Мунбин бросил на Тэхёна взгляд, полный нескрываемого презрения. Хотя ему самому в этом году исполнялось двадцать, его отношение к сыну вождя не стало мягче — напротив, оно лишь огрубело.       Тэхён демонстративно скрестил руки на груди, язвительно приподняв бровь.       — Чего тебе? — бросил он, встречая ледяной взгляд альфы. — Мешаешь. Мы как раз в лазарет и направлялись, если тебя это так волнует.       — Не беси меня, сучёныш, — прорычал Мунбин, нависая над Тэхёном. В его превосходстве не было сомнений: он был выше, шире, тяжелее — типичный альфа, привыкший к власти.       — Ты кроме «сучёныша» хоть какие-то слова знаешь? — Тэхён хмыкнул, глядя на него с холодным прищуром, и демонстративно плюнул альфе под ноги. — Как выучишь что-то новое — обращайся.       — Тэхён, прошу, не надо… — Санбом испуганно попытался удержать друга за плечо, но тот резким движением сбросил его руку.       — Хочешь получить по морде? — Мунбин оскалился, в его глазах вспыхнул дикий огонь. — Давно я тебя не прикладывал, тварь.       Он грубо отшвырнул брата за спину, чтобы тот не путался под ногами, и сделал решительный шаг вперед. Тэхён, несмотря на вспыхнувший в душе страх, лишь отступил на пару шагов, принимая вызов.       «Опять они за свое», — по толпе пронеслись ленивые перешептывания. Взрослые лишь ускоряли шаг, не желая ввязываться в очередной конфликт, ставший для деревни до тошноты привычным зрелищем.       Но называть это «конфликтом» было бы слишком мягко. Это была кровавая закономерность. Каждая встреча заканчивалась одинаково: Тэхён провоцировал, Мунбин срывался. И каждый раз Тэхён оказывался в лазарете — с разбитым лицом, сломанными ребрами, а порой и вовсе без сознания. Он знал, что проиграет, знал, что будет больно, но его это словно не останавливало. В этом было нечто пугающее — его упорное желание раз за разом подставлять себя под удар.       — Может, стоит их разнять? Все же гости… — раздался чей-то робкий голос, тут же потонувший в общем гуле.       — Да брось, сейчас начнется самое интересное! — усмехнулись мужчины, обступая подростков плотным кольцом. Друзья Мунбина даже не скрывали веселья: они знали финал этой драмы наперед и с предвкушением отошли в сторону. Один из них, ухмыляясь, протянул Мунбину деревянный футляр.       Тэхён сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает холодная решимость.       «В этот раз всё будет иначе. Я с ним не дрался целый месяц».       Две недели ушли на то, чтобы залечить синяки после последней стычки, а две — на изнуряющие тренировки в лесу. Он довел свои движения до идеала, отрабатывая удары на Санбоме и даже на лесных лосях — глупое, опасное занятие, после которого приходилось улепетывать от разъяренных животных, не оглядываясь.       «Я, мать твою, с лосями сражаюсь, — пронеслось в голове, пока он смотрел на Мунбина. — Тебя-то я точно одолею».       — Че стоишь? Нападай, — Тэхён принял боевую стойку и одарил соперника кривой ухмылкой.       Со стороны он выглядел почти комично: тонкие, словно прутья, руки и ноги, которые никак не хотели наливаться силой, сколько бы он ни тренировался. Казалось, один мощный удар — и от него ничего не останется, но глаза омеги горели таким фанатичным огнем, что даже у бывалых альф невольно пробегал мороз по коже.       — Козлина, — прорычал Мунбин, выбрасывая кулак.       Удар был тяжелым и предсказуемым. Тэхён, чьи рефлексы за месяцы тренировок в лесу стали почти животными, увернулся с легкостью. Не теряя ни секунды, он ответил своим выпадом. Мунбин легко парировал, но Тэхён уже бил в другом месте, вкладывая всю злость в серию быстрых атак. Один удар в живот достиг цели — даже сквозь мышцы альфы Тэхён почувствовал, как тот сбивает дыхание. Мунбин рявкнул, теперь уже по-настоящему заводясь.       — Бедный Тэхён, снова его отделают до беспамятства, — послышалось в толпе. Один из зевак лениво цокнул, но никто и не думал вмешиваться.       — Не зевай, — тихо, почти грустно пробормотал Тэхён. В его глазах, лишенных привычного страха, горел лишь холодный азарт. — А то пропустишь удар в ебало.       И он действительно попал. Впервые за всё время он чисто вложил кулак прямо в челюсть Мунбина. Тэхён вспоминал, как хвастался подобными моментами Доёну, но сейчас хвастовство сменилось ледяным сосредоточением.       Ответ Мунбина прилетел внезапно. Тэхён не успел уйти с линии атаки и лишь в последний момент успел выставить предплечья, принимая удар на себя. Кости отозвались глухой болью, из горла вырвался невольный скулеж, но он устоял.       — Не зевай, сучёныш, — выплюнул Мунбин, смакуя каждое слово и готовясь к следующему рывку.       Тэхёна перекосило от ярости — он ненавидел, когда его же собственные слова обращали против него. Он бросился на альфу, не обращая внимания на боль, принимая удары, чтобы хоть раз достать самому. Мунбин, почувствовав заминку, воспользовался своим преимуществом: рванул его на себя и, повалив в снег, принялся методично бить по лицу.       — Ах ты ублюдок… — прохрипел Тэхён. Его пальцы, впившись в костяшки альфы, отчаянно пытались остановить этот град ударов. Сквозь звон в ушах он нашел брешь и ответил серией быстрых ударов, но разница в весе была непреодолимой — Мунбин снова придавил его к земле, вдавливая в промерзший грунт.       Они боролись долго, превращая снег в грязное месиво. В какой-то момент Тэхён почувствовал, как его длинные, когда-то любовно заплетенные волосы прилипли к земле. В ноздри ударил резкий, до боли знакомый запах древесной смолы. В голове словно что-то щелкнуло, пробуждая глубоко запрятанное, болезненное воспоминание из далекого детства. В глазах потемнело от осознания. Не раздумывая, он рванулся, ухватился за рукоять кинжала, висевшего на поясе Мунбина, и вырвал его из ножен.       Толпа вокруг ахнула — оружие в драке было под строжайшим запретом. Но Тэхён не нанес удар. Одним резким, рваным движением он полоснул по собственным волосам, отсекая золотистую косу под самое плечо.       Тяжелая прядь упала в снег. Тэхён поднял на ошеломленного альфу взгляд, в котором больше не было ни страха, ни азарта — только чистая, ледяная ярость. Теперь он был свободен от образа «послушного омеги».       — Скотина! — Тэхён швырнул кинжал в сторону и с диким криком набросился на альфу. В нем словно открылось второе дыхание, каждое движение стало яростным и точным. — Это ты? Это ты тогда испортил мои волосы?!       Он бил не как обычно — он вкладывал в кулаки всю накопленную за годы обиду. Все косые взгляды, все побои, ледяное безразличие отца — всё это вырывалось наружу. Почему все вокруг считают его никчемным? Только Доён был рядом, но даже его забота казалась Тэхёну клеймом.       — Ха… — Тэхёна с силой впечатали в снег. Удар в скулу был таким мощным, что зубы клацнули, а во рту мгновенно разлился привкус крови.       — Я? Я?! — Мунбин навис над ним, и в его глазах пылала собственная, не менее жгучая ненависть. — Да, я! И знаешь почему? Потому что пока Санбом голодал, мой папа тратил остатки сил на тебя! Ты был присоской, выблядком, который отнял у нас папу! Мой папа был прикован к тебе, он не мог вернуться к своей семье, а сейчас, когда он ждет ребенка, его снова не отпускают, чтобы ты, сука, не дай бог не почувствовал себя одиноко!       Мунбин тяжело дышал, его кулак застыл в воздухе.       — Ты — сорняк, который нельзя вырвать, — выплюнул он, срываясь на хрип. — Тупой, наглый бурьян. Никто здесь не видит в тебе «Хельхейма», Тэхён. Ты — просто обоссанная сука.       Он замахнулся снова, но в ту же секунду Тэхён, совершив немыслимое для омеги движение, вывернулся и придавил Мунбина к земле. На мгновение альфу пробрал животный ужас: глаза Тэхёна, обычно спокойные, сейчас светились хищным, почти нечеловеческим золотом. Но Мунбин быстро опомнился, перехватил его руку и нанес ответный удар. Левая щека Тэхёна превратилась в кровавое месиво. Мунбин засмеялся, обнажая зубы, покрытые алым.       — Что, подучил пару приемов и решил, что стал ровней мне? — Мунбин поднялся, пошатываясь, и рывком поставил Тэхёна на ноги, вцепившись в ворот его рубахи так, что ткань затрещала. — Думал, я не узнаю про твои тайные тренировки? Я не Санбом, Тэхён. Я слежу за каждым твоим шагом.       Альфа обернулся к замершей толпе, тяжело дыша:       — Эта скотина не уважает наши традиции! Он учился драться в одиночку, как дикий зверь! Видите, как он избивал ваших детей?       Тэхёна затрясло. Сначала от вспыхнувшего страха, но уже через секунду — от слепой, всепоглощающей ярости. Он рванулся, сбивая Мунбина с ног, и снова навалился сверху, осыпая его ударами. Несмотря на разрывающие тело боль и усталость, он чувствовал себя неуязвимым, почти могущественным. Его яростный, отчаянный вопль, полный боли всех этих лет, разнесся над поляной.       Мужчины из толпы двинулись к ним, пытаясь разнять дерущихся, но Тэхён отмахивался от сильных рук, как бешеный пес. Он знал: второго такого шанса у него не будет — свалить Мунбина, когда тот уязвим, сейчас, пока они оба на пределе сил!       Когда к нему подступили двое крепких альф, Тэхён издал низкий, гортанный рык. Звук, который он издал, был пугающе похож на рычание взрослого альфы.       «Он — и не Хельхейм?» — пронеслось в голове. Омега разразился диким, надрывным смехом, но тут же осекся, почувствовав, как воздух вокруг внезапно стал тяжелым и холодным.       — Тэхён.       Тело пробила ледяная дрожь. Тэхён замер, чувствуя на себе взгляд, от которого кровь стыла в жилах.       — Отец, — выдохнул он, едва разжимая губы.       Воспользовавшись его заминкой, мужчины наконец оторвали омегу от Мунбина. Тэхёна колотило от переизбытка адреналина, он не мог сделать вдох, не мог успокоиться, но, встретившись взглядом с вождем, внезапно затих. В этом взгляде, обращенном на него, не было ни гнева, ни сочувствия — только то самое равнодушие, которое ранило больнее любого удара.       Мужчина сурово смотрел на сына сверху вниз. Зрелище было не из приятных: оба подростка, Тэхён и потерявший сознание Мунбин, превратились в кровавое месиво.       — Что? — прохрипел Тэхён, собирая языком кровь во рту. — Похвалишь меня?       Он не успел сплюнуть — рука вождя с пугающей скоростью рассекла воздух, одарив омегу такой звонкой пощечиной, что в ушах зазвенело.       — Ты выхватил кинжал, — отрезал отец. — Ты будешь наказан.       Тэхёну хотелось одновременно рассмеяться и закричать от невыносимой боли. Отец волок его к дому, не глядя на растерянных гостей и помощников. Проходя мимо, Тэхён встретился взглядом с Санбомом — тот смотрел с такой жалкой виной, что внутри всё похолодело.       «Предатель».       — Какой к черту кинжал?! — заорал Тэхён, когда его с силой впихнули в дом. — Если бы я его не выхватил, он бы забил меня до смерти!       — Следи за языком, когда обращаешься к вождю! — прорычал мужчина, и в этом рыке не было ни капли отцовской тревоги.       Тэхён впился в него взглядом, полным ярости и отчаяния.       — Следить? А с кем я сейчас разговариваю: с отцом или с вождем?! — он сплюнул густую кровь прямо на дорогой ковер.       Отец замахнулся снова, но Тэхён не отшатнулся. Напротив, он подался вперед, подставляя разбитое лицо.       — Хочешь ударить снова? — голос предательски сорвался на хрип. Соленые слезы, стекая по щекам, начали нестерпимо щипать раны, особенно разбитую скулу. — Ну же, бей!       — Ты нарушил столько запретов, что простых пощёчин будет мало, — холодно проговорил вождь, словно выносил приговор преступнику, а не собственному сыну.       В этот миг Тэхён всё понял. Он искал справедливости, искал внимания, искал отца, но нашёл лишь стену. Его вопрос был исчерпан: перед ним стоял не отец, а холодная, бездушная верховная власть племени.       — Значит, с вождем, — прошептал Тэхён. Его руки мелко дрожали, а тело молило об отдыхе, но внутри всё горело. — Так вот почему Мунбин называл меня круглым сиротой… Джихён!       Он выкрикнул имя отца, которое узнал лишь краем уха от других, а не из уст того, кто дал ему жизнь. Мужчина потемнел, его глаза опасно блеснули красным, вены на шее вздулись от сдерживаемой ярости, но Тэхёна было уже не остановить.       — Интересно, папа рад такому раскладу там, на небесах?       Тэхён замолчал, глядя на искаженное лицо отца. Он не понимал, откуда в нем, тринадцатилетнем подростке, взялась эта пугающая проницательность.       — Ты думаешь, я дерусь и всё крушу просто от глупости? — его голос дрожал. — Если бы ты позволил хоть кому-то обучить меня, я бы не стал прятаться по лесам, как трус, и выпрашивать у Санбома уроки. Я не был бы тем жалким ребенком, которого ты вычеркнул из своей жизни в тот же день, когда умер папа! Или тебе это приносит удовольствие? Ты запер меня у Доёна под предлогом «воспитания омеги», чтобы я не мозолил тебе глаза, пока ты развлекаешься с другими?!       Последние слова сорвались в истеричный крик. Тяжелая рука отца с размаху ударила его по разбитой щеке, но Тэхён даже не вздрогнул. Он захлебывался рыданиями, чувствуя, как соль разъедает свежие раны.       — Вон. К себе, — гортанно рыкнул вождь, больше не желая слушать.       Тэхён не стал спорить. Он вылетел из дома и бросился к дому Доёна. Но там было пусто. В голове промелькнула догадка: Доён сейчас с тем, кого отец любил больше — со старшим сыном.       Тэхён рухнул лицом в чистую постель и зарыдал. Он плакал не от ударов и не от боли в теле. Он оплакивал отца, который стоял перед ним, но которого у него больше не было.       Дом Доёна находился на отшибе, и в нём царила давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием омеги. В то же самое время из главного зала, расположенного в самом сердце деревни, доносились отголоски праздника. Эхо смеха гостей просачивалось сквозь стены домов, насмешливо вторя тихим всхлипам Тэхёна, который был для этой праздничной суеты лишь досадным воспоминанием.       — Ну и зрелище устроил твой сын, — хохотнул старший брат, хлопая Джихёна по плечу так, что тот едва заметно поморщился. — Чего ты так суров с мальцом?       — Я не хочу об этом говорить, — отрезал вождь, брезгливо сбрасывая руку брата со своего плеча. — Лучше расскажите, как доехали. Джисон, — он перевел взгляд на племянника, стоявшего неподалеку, — ты заметно подрос.       Альфа-подросток, ровесник Тэхёна, стоял по стойке смирно. В отличие от сына вождя, он был воплощением спокойствия: не перебивал старших, не ерзал, лишь внимательно слушал, впитывая каждое слово. Идеальный наследник. Именно таким Джихён хотел видеть своего собственного сына.       — Да брось ты! — не унимался брат, не замечая ледяного взгляда вождя. — Твой малый-то вон какой способный! Альфу постарше в лазарет отправил, видел бы ты его хватку!       Джихён сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Он промолчал, не желая признаваться, что его сын попадает в лазарет едва ли не чаще, чем выигрывает.       — Мой сын вообще в драки не лезет, — хвастливо гоготал старик, подталкивая Джисона в плечо. — Скучно с ним, никакой искры. Зато хлопот не доставляет.       Джихён лишь коротко кивнул, глядя на идеального племянника. В его глазах читалась не гордость за сына, а лишь холодное раздражение, которое он едва сдерживал, чтобы не выплеснуть его на всех окружающих.       Вместо колких слов, младший альфа, Джисон, лишь услужливо налил вина своему отцу и дяде.       — Видишь, какой он? Это всё Матильда, — старик с гордостью кивнул на своего сына. — Воспитала настоящего мужчину. А твой, Джихён, растет дикарем! Таких я люблю. Согласись, Тэён?              Второй альфа лишь послушно кивнул, ухмыляясь своим мыслям. Джихён сжал бокал, подавляя вспышку раздражения.       — Брат, попридержи язык, — бросил он, раздраженный бестактностью родственника.       — Да брось! Приведи-ка сюда Тэхёна, — старик подался вперед, явно захмелев. — Хочу на него посмотреть, поболтать. Чего ты его вообще выселил в другую хижину? Он же твоя кровь и плоть, а живет как изгой.       Джихён пропустил выпад мимо ушей и, коротко кивнув слуге, приказал привести сына.       — И пусть не смеет смывать кровь! — добавил старик, довольно потирая руки. — Воин должен быть в шрамах и крови, это единственное украшение!       Слуга удалился, но вернулся почти мгновенно. Он подошел к Джихёну и, опасливо оглядываясь, прошептал что-то на ухо вождю. Лицо Джихёна окаменело. Слуга доложил, что Тэхён заперся в хижине и ревет так, что слышно на всю округу — он наотрез отказывается выходить.       — Брат… в следующий раз, — холодно отрезал Джихён, не глядя на родственника. — Тэхён… отдыхает после драки.       Старик разочарованно хмыкнул, но спорить не стал:       — Ну, отдых так отдых. Воинам тоже нужно восстанавливаться, — он залпом выпил вино и снова переключился на своего сына. — Правильно, детей надо оберегать, пока они не окрепли. Вот мой сосунок… — он снова похлопал Джисона по плечу. — Получает ремня только от меня, но знаешь, что?       — Что? — Джихён равнодушно отпивает вино.       — Он ни разу не получал. Слишком идеален. Тэян, старший сосунок, огребал постоянно, как твой, — старик ухмыляется, но вдруг цепенеет. — Кто тронет мою плоть и кровь — головы лишится.       Джихён хмыкает:       — Дети дерутся, это в порядке вещей.       — Да? А вытащенный кинжал — тоже в порядке вещей? — старик облизывает тонкие губы и осушает золотую чашу.       — Он всего лишь срезал мешавшие волосы, чтобы продолжить бой, — спокойно поясняет Джихён, пригубив свое вино.       — И за это ты унизил его при всех? — смех старика превращается в сухой, ядовитый лай. Тон меняется мгновенно: от беззаботного к откровенно издевательскому.       — Нет. В другом он провинился, но это целиком моя вина. Он учился сражаться сам.              — А пощечина? — Джисон не унимается.       — Чтобы пришел в себя.       — Вот как, — старик переводит косой взгляд, и его голос снова обретает привычную, обманчивую мягкость.       Снаружи, в саду, где закатное солнце окрашивало листья в медь, разговор двух братьев был куда менее учтивым.       — Нашел, — Тэён задирает голову, замечая брата в кроне дерева.       — Чего тебе? — Тэхён не оглядывается. Он весь в синяках и ссадинах, завороженно следит за редким закатом, не желая отвлекаться на Тэёна.       — Хотел сказать, ты был крут в той драке.       Тэён, безупречно одетый в выглаженные брюки и пальто, выглядел чужеродным пятном на фоне этой дикости. Тэхён знал: где-то рядом живут соседи, «продвинутые» во всем — их дядя, например. Дядя, которого угораздило носить женское имя Матильда. До нелепости смешно.       — М-м, ага. Еще что-то? — рычит омега. Брат портил весь вид.              — Чего грубишь? — Тэён пытается вскарабкаться на ветку, но после первой же безуспешной попытки пинает ствол и тут же поджимает ушибленную ногу, морщась от боли.       — Хули пинаешь дерево, если сам немощный? — бросает Тэхён, не сводя с брата холодного взгляда.       — Мы не «немощные», мы цивилизованные, — Тэён брезгливо поправляет полы пальто, выпячивая грудь.       Тэхён мысленно окрестил его «расфуфыренным петухом», хотя видел ту птицу всего раз в жизни.       — Цивилизованные? — омега скептически приподнимает бровь. — По тебе не скажешь.       Тэхён смеется над собственной шуткой, но брат лишь хмурится, прочищая горло для важного заявления:       — Зато я не дикарь, как ты!       Тэхён заходится смехом, хватаясь за живот, и в следующий миг срывается с ветки. Удар о землю болезненный, но он лишь продолжает давиться хохотом.       — Ты... ты нормальный? — Тэён отступает, глядя на него как на умалишенного.       — А ты? То распинался, какой я крутой, то «дикарь» в спину кидаешь, — Тэхён выпрямляется, с силой давя языком на щеку и разминая кулаки. — Теперь давай, «цивилизованный», узнаешь, на что способен кулак дикаря.       Драка закончилась так же быстро, как и началась, оставив после себя лишь тяжелое дыхание и примятую траву.       — Слышьте, это... — Тэхён небрежно входит в лазарет.       Омеги, привыкшие к его появлению, не дожидаясь слов, молча тянутся к аптечке.       — Где болит? — привычно спрашивают они.       — Не мне, — Тэхён кивает на дверь, ведущую к роще. — Я Тэёна избил. Он там, в кустах, отключился.       По лазарету проносится коллективный стон. Тэхён, довольный собой, разворачивается и чеканит шаг в сторону поляны. Домой ни ногой. Воины уже рыщут по округе, чтобы доставить его к дяде, но он скорее сдохнет, чем добровольно явится к отцу. Разве что за сундук золота... Ладно, за два сундука. Но если золота нет — пусть дядя ищет его сам.       Спустя месяц вердикт был вынесен: год на конюшнях, пасти овец и коз. Тэхён смирился с навозом, но пасти овец?       — Пасти? Вы серьезно? Я для этого слишком хорош, — он всё же переступил порог отцовского дома, чтобы встретиться с вождем лицом к лицу.       — Размахивать кулаками ты горазд, так в чем проблема? — вождь медленно поднимается с матраса. — Если нападет волк — ты его голыми руками задушишь. Неужели козы страшнее?       — Я не буду их пасти, — шипит Тэхён. — Ночевать в поле, чтобы пара безмозглых овец не разбрелась? Ну уж нет.       — Как только срок наказания выйдет, я лично возьмусь за твои тренировки.       Тэхён заливается горьким смехом:       — Нет, спасибо.       — Тэхён, омега обязан уметь защищаться.       — Я что, недостаточно людей перекалечил за этот месяц?       — Твоя техника имеет множество изъянов. Я помогу тебе её отточить.       — Звучит как одолжение, — цедит он сквозь зубы. — Мне не нужна ваша помощь. Вы мне ничем не обязаны.       — Хватит упрямиться.       — Тогда... — Тэхён делает паузу, в глазах вспыхивает недобрый огонек, — дайте мне другого альфу в учителя.       Отец молчит. Тэхён знает: нет ничего унизительнее для вождя, чем признать, что он не в силах обучить собственного сына. Это позор. И именно этого Тэхён и добивался.       — ... Решим, — отрезает отец. — Когда выйдет срок.