Хельхейм

      — Хельхейм, ты прекрасен, — Доён улыбается, глядя в зеркало. За прошедшие годы он заметно сдал: кожа вокруг глаз подернулась морщинами, а в волосах пролегла седина. Пока Доён увядал, Тэхён расцветал.       Сыновья превращались в мужчин, и даже Мунбин, прежде не дававший прохода, сменил агрессию на молчаливое отчуждение. Тэхён дрался всё реже — не из-за того, что стал мягче, а оттого, что желающих проверить его «дикаря» на прочность не осталось. Оставшись без достойных противников, он изнывал от скуки, часами пропадая на тренировках.       Отец приставил к нему учителей иностранных языков, готовя к расширению племени. Завоевания шли одно за другим: альфы возвращались с земель покоренных народов, осыпая деревню трофеями. Тэхёна в походы не брали — статус омеги был непреодолимым барьером, — но его яростные истерики по этому поводу вскоре стали притчей во языцех.       Известие о том, что отец сосватал его южному принцу, превратило Тэхёна в стихийное бедствие. Он крушил всё, до чего дотягивались руки, и едва не перебил половину воинов — благо, омеги и дети оставались вне зоны поражения. В глубине души он жаждал выместить ярость на отце, но перспектива снова оказаться в загоне с овцами на целую зиму останавливала его.       С тех пор как отец начал проявлять к нему интерес, раздражение Тэхёна лишь росло. Он дал себе клятву: больше никаких «родителей» — только холодная отчужденность.       — Сегодня твой день, Хельхейм, — Доён едва сдерживает слёзы.       — Или день смерти моего мужа, — парирует Тэхён. Его голос звучит так сухо, что Доён лишь обреченно качает головой — младшего уже не переделать.       На Тэхёне — простое белое платье, расшитое золотом. На груди, словно клеймо, поблескивает крупный бриллиант. Безупречный наряд, излучающий зловещую, почти гипнотическую силу.       — Пиздец, — выдыхает омега, кружась перед зеркалом.       — Тэхён, можешь хотя бы сегодня обойтись без этого? — шикает Доён.       Тэхён лишь закатывает глаза. Страх сковывал внутренности, но выбора не было. Что ждало его здесь? Вождем ему не стать — отец уже растит нового, «правильного» сына-альфу. Рано или поздно от Тэхёна избавились бы: либо сгноили на пастбищах, либо, если бы он стал слишком неудобным, приказали бы перерезать горло в подворотне. Тэхён был реалистом: его мизерные шансы на жизнь в этом племени стремились к нулю. Свадьба была не спасением, а единственным шансом на побег.       — Тэ… — вошедший Санбом осекается, застыв на пороге. — Ты… невероятно красив. Тебе очень идет.       — Я знаю, — ухмыляется омега, не отрываясь от зеркала. Он разглядывает каждую складку ткани, каждую золотую нить. Санбом, наблюдая за ним, невольно кивает: в свадебном одеянии Тэхён выглядел как ожившее божество.       — Сказали, они приплыли, — Санбом старается скрыть радость, боясь задеть чувства друга.       — Пора, — Доён берет Тэхёна за локоть и подталкивает к выходу.       Санбом накидывает на плечи друга тяжелую шкуру белой лисы.       — С этим плащом я сольюсь со снегом, — саркастично тянет Тэхён, поправляя мех.       — Снега почти не осталось, сейчас май, — Санбом хлопает его по плечу и отступает в сторону, пропуская Доёна и «невесту» вперед.       Санбом тоже изменился: к восемнадцати годам детская полнота ушла, уступив место атлетичной стати. Он стал образцом: чувственный, умелый в бою, преданный семье. За ним бегали толпы альф, но Мунбин пресекал любой интерес: никаких свадеб до двадцати пяти. Память о гибели папы Тэхёна — смерть при ранних родах — навсегда изменила законы племени, заставив омег откладывать материнство.       Деревню было не узнать. Ради гостей устроили образцовый порядок: вымыли лошадей, отчистили конюшни, смастерили повозку, достойную короля.              Тэхён стоял у ворот, впиваясь зубами в щеку. В этой напускной роскоши он чувствовал себя не гостем, а товаром, выставленным на покупку. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя, как холодный майский ветер продувает белое платье, и каждая секунда ожидания казалась приговором.       — Стой смирно, — одергивает Доён.       — Едут! Едут! — радостный визг детей разносится по площади.       — Едут-едут, — цедит Тэхён, имитируя их восторг, но под строгим взглядом Доёна мгновенно выпрямляется, превращаясь в статую.       Красная повозка с грохотом останавливается прямо перед ними. Из нее вываливается тучный мужчина с одышкой, и Тэхён непроизвольно морщит нос. Его уверяли, что жених молод. Впрочем, обещания четырехлетней давности редко стоят бумаги, на которой написаны.       Переводчик, вышедший следом, таращится на омегу с таким нескрываемым изумлением, что Тэхёну хочется рассмеяться ему в лицо.       — Лицо! — шипит Доён, едва не впиваясь пальцами в плечо сына. — Убери это выражение немедленно!       — Я Хельхейм. А вы, стало быть, кто? — Тэхён скользит по мужчине оценивающим взглядом. Расшитый заморский костюм, алый плащ — всё это кричало о власти.       «Еще один цивилизованный», — мелькает в голове, вызывая в памяти образ брата.       — Я король южных земель, Чон Хисын. Поражен, что вы владеете нашим языком, — Хисын подается вперед и тянется к руке омеги. — И ваши глаза… они поистине диковинные.       Альфа запинается, не в силах скрыть изумления — он явно никогда не видел подобных сочетаний цветов. Тэхён же лишь сжимает губы в тонкую линию и демонстративно отводит взгляд в сторону, давая понять: вежливость его не интересует.       — Понятно, — цедит омега. — А где мой жених? Мне обещали принца, а не аудиенцию с королем.       Хисын разражается грубым, заливистым хохотом. Джихён за спиной сына мрачнеет, в упор глядя на Тэхёна — за такое «халатное поведение» тот явно ответит позже.       — Он в карете, — отсмеявшись, бросает король. — Чонгук!       — Как собачку подозвал, — негромко, но отчетливо роняет Тэхён, наклоняясь к самому уху Доёна. Он прикусывает губу, едва сдерживая ядовитую ухмылку.       — Тэхён, замолчи, — едва слышно шипит Доён, в ужасе косясь на гостей.       Из красной кареты, плавно опустив ногу на землю, выходит молодой альфа. Он безупречен: пальто из тяжёлого сукна, холодная уверенность в каждом движении и лицо, достойное чеканки на монетах. Сразу ясно — принц.       Тэхён внимательно оглядывает его, и в глазах вспыхивает нездоровый азарт.       — Смотри, — шепчет он, даже не глядя на Доёна. — У него такой нос, что руки чешутся разбить его об свой кулак.       Заметив, что переводчик уже открыл рот, Тэхён делает короткий, резкий жест рукой: «не смей».       Хисын, заметив эту пантомиму, выпрямляется, пряча руки за спину. Его взгляд становится цепким, изучающим.       — Что он сказал? — вопрос короля звучит с легкой, пугающей улыбкой.       — Может, о том, какой я красивый? — принц расплывается в обезоруживающей улыбке. Тэхён осекается. Смех застревает в горле, когда до него доходит: альфа понимает каждое его слово.       — Да, как вы угадали! — Тэхён не теряется и, не сводя с принца насмешливого взгляда, проходит мимо, словно осматривает товар на рынке.       Хисын, не замечая напряжения между молодыми людьми, доволен:       — Я так и знал, что вам понравится мой сын! Он завидный жених, и не только для нашего королевства.       — Понятно, — бросает Тэхён, даже не повернув головы. Его безразличие — пощечина, которую король, кажется, не замечает.       — Можем пройти в дом? — Джихён рывком дергает сына за локоть.       — Да, конечно, — Хисын брезгливо переступает через подтаявший снег, плотнее кутаясь в свой алый плащ. — Как тут, однако, невыносимо холодно!       Тэхён открывает рот, чтобы огрызнуться в ответ:       — Ага, может…       — Тэхён, — голос Джихёна звучит как холодная сталь. Отец сжимает его локоть так сильно, что кости протестующе хрустят, заставляя омегу замолчать.       — Что? — Тэхён вопросительно выгибает бровь, глядя на отца. — Я всего лишь проявляю гостеприимство. Вам вечно что-то не по нраву.       Он с силой выдергивает руку.       — Тэхён, ради всего святого, веди себя как подобает сыну вождя! — отец рычит, снова хватая его за локоть и разворачивая к себе.       — Чтобы меня удачно выдали замуж и жених не сбежал обратно на свой континент? — Тэхён вырывается, вкладывая в каждое слово яд. — У вас же теперь есть «правильный» наследник, зачем вам двадцатилетний омега, который так неудобно мозолит глаза?       Он делает шаг ближе, глядя отцу прямо в холодные, чужие глаза:              — Но знайте: даже став женой принца, я не скажу вам спасибо. Я буду ждать того дня, когда вы, ваш муж и ваше отродье сдохнете.       Тэхён не дожидается ответа. Он разворачивается и уходит, оставляя вождя одного посреди промерзшего двора.       Весь день Тэхёну приходится просидеть за низким столом, слушая бесконечные переговоры Джихёна и Хисына. Только к вечеру, сославшись на дурноту и волнение, он наконец вырывается из этой клетки. Принца отпускают следом, но Тэхён уже не слышит ничего, кроме шума собственной крови в ушах.       — Долбанное платье… — рычит он. — И продрог до костей, сука.              Он хочет сорвать с себя эти тряпки, но вовремя одергивает руку. Доён вложил в эту вышивку всё свое время и силы, подбирая каждый камень, каждую нить. Тэхён не имеет права уничтожить плоды его труда, даже если ненавидит этот наряд всей душой.       Он делает резкий шаг, путается в тяжелом подоле и едва не летит на пол. В тишине комнаты отчетливо раздается сухой, предательский треск ткани.       — Ах, блять!       Тэхён судорожно приподнимает край юбки, вглядываясь в расползающуюся по подолу дыру.       — Мой жених не скуп на выражения, — раздается сзади низкий, меланхоличный голос. Чонгук. Тэхён узнал бы этот тембр из тысячи. Весь вечер альфа почти молчал, но Тэхён кожей чувствовал на себе его тяжелый, изучающий взгляд.       — О, так ты понимаешь наш язык? — Тэхён выпрямляет спину и демонстративно поправляет подол, делая вид, что порванная ткань — сущий пустяк.       — Я владею более чем десятью, — Чонгук переводит взгляд с расползающейся дыры на подоле прямо в глаза жениха.       — Вау, какой умный, — тянет Тэхён, но в его голосе — лишь холодная ядовитость.       Чонгук медленно оглядывает своего жениха, а после и дома рядом.       — Я просто пытаюсь понять… откуда только отец нашел вас…       — Дикарей? — Тэхён заканчивает за него, в упор глядя на принца.       Альфа на секунду замирает, пораженный тем, как легко жених считал его мысли. Взгляд Чонгука становится острее, внимательнее.       — Еще одно слово в сторону моего народа, — Тэхён делает шаг вперед, почти нарушая личное пространство альфы, — и я за себя не ручаюсь.       Он фыркает, разворачивается и направляется к своему дому, оставляя принца в полной тишине. От его ярости, кажется, воздух вокруг начинает вибрировать, а Чонгук остается стоять, глядя в спину своему будущему супругу с выражением, в котором смешались недоумение и опасный интерес.       «Дикари?!»       Внутри Тэхёна всё вскипает. За четыре года, прошедшие со второго брака отца, деревня превратилась в процветающий город: здесь работали системы орошения, велась торговля, строились дома. Как этот заносчивый принц смеет называть их дикарями?       — Знаешь десять языков, а на деле слеп и туп, как пробка, — Тэхён резко разворачивается и бросается обратно к Чонгуку, который уже собирался скрыться в тепле.       — Что? — Чонгук ошеломленно замирает. — Ты меня даже не знаешь, с чего…       — Ты нас тоже! — Тэхён влетает в его пространство, вцепляясь в воротник дорогого пальто. Его кулаки сжимаются так сильно, что костяшки белеют. — Давай, скажи это слово. Раз такой смелый — договаривай!       Он тряхнул принца с такой силой, что того качнуло, но Чонгук, сбросив оцепенение, вспыхнул в ответ:       — Дикари! Вы — дикари! И ваш город — жалкая деревня, я до сих пор не понимаю, что отец нашел в вас!       Это было последней каплей.       — Всех бил, — отчеканил Тэхён, — неужели тебя не побью?       Удар был коротким и выверенным — годы тренировок на «лосьих тропах» не прошли даром. Чонгук не успел даже выставить блок. Альфу повело, он тяжело рухнул в снег, хватаясь за лицо. Между пальцев потекла густая, горячая кровь, пачкая белоснежные рукава рубашки.       Чонгук смотрит на кровь, испачкавшую ладонь. Дыхание перехватывает от ярости — хочется сорваться, ударить в ответ, но альфа внутри него, словно в насмешку, остается неподвижен. Принципы, вбитые с молоком матери — «не бить омег» — держат его на привязи сильнее любых оков. Он сжимает кулак, вглядываясь в зеленые глаза Тэхёна, полные холодного торжества.       — Что, побьешь меня? — Тэхён наклоняется ближе, с неприкрытым удовольствием наблюдая, как алая струя стекает с носа принца.       — Ты самый дикий из всех дикарей, что я встречал, — цедит Чонгук, с трудом поднимаясь на ноги. Альфа внутри всё ещё молчит, и это бесит его больше, чем боль.       — Лазарет там, — Тэхён небрежно кивает в сторону лечебницы и разворачивается, уходя прочь.       Адреналин, заставлявший его сердце биться как бешеное, схлынул, уступая место странному, почти болезненному спокойствию. Оказалось, чтобы сбросить накопленный за день яд, достаточно было просто пустить кровь своему жениху.       Эта ночь принесла им разные сны: пока Тэхён наслаждался безмятежным отдыхом, чего не скажешь о Чонгуке. Его нос распух, превратившись в ноющую пульсирующую боль. Королевская постель, заказанная ради идеального комфорта, сегодня кажется пыточной камерой. Он ворочается всю ночь, не в силах закрыть глаза.       В голове — лишь образ Хельхейма. Чонгук никак не мог смириться с произошедшим: удар, дерзость, полное отсутствие страха перед королевской властью. Почему отец спускает ему это с рук? Чонгук знал: веди он себя так в своем дворце, его бы сослали к бабушке на перевоспитание в первый же день.       Воспоминание о строгой бабушке привычно отозвалось тревогой в груди. Чонгук отвернулся к стене, подложил руку под щеку и зажмурился. Но сон не шел ни через час, ни через два. Стоило закрыть глаза, как перед взором возникал Хельхейм. Невероятно красивый, но стоило ему открыть рот, как эта красота моментально рассыпалась, сменяясь ядовитой дерзостью.       — Этот Хельхейм… — прошептал Чонгук в темноту, сбивчиво выдыхая.       Будь его воля, он бы никогда не пошел на этот брак. Отец настаивал, уверял в необходимости союза, заставлял учить их язык, часами описывал внешность будущего мужа. Все они были правы — Хельхейм был прекрасен. Но никто, абсолютно никто не предупредил о том, что он — чистое безумие.       Когда Чонгук впервые услышал о сватовстве к сыну вождя северных земель, он лишь рассмеялся. «Дикари», — думал он. Далекие, неотесанные варвары, живущие где-то на краю мира. Он был уверен, что это шутка, пока отец не объяснил: северяне стали слишком активны, и этот союз — единственный способ избежать войны. Тогда это казалось абсурдом. У них была армия, тысячи тренированных альф! Что могли сделать эти горцы?       Но теперь, находясь здесь, в самом сердце их земель, Чонгук смотрел на вещи иначе. Люди вокруг были выше его, массивнее, в каждом движении чувствовалась скрытая мощь, закаленная в схватках с самой природой. Принц, всю жизнь живший в мягком климате и знавший о войне лишь по картинкам в учебниках, впервые почувствовал себя уязвимым. Он понял, почему отец так торопился. Это не был просто династический брак. Это был вопрос выживания.       При первой встрече Чонгук был ошеломлен. Белое платье, глаза — странная смесь зелени и холодной голубизны, которую он не встречал ни на одном из южных островов, — и этот тонкий, едва пробивающийся запах мяты. Первые минуты Чонгук был искренне обворожен.       Но уже через час его вежливый интерес сменился недоумением, а после удара — глухим раздражением. Он ведь просто высказал то, что думал! Неужели правда в этом краю — повод для кровопролития?       До свадьбы оставалось три дня, и племя гуляло так, будто завтрашнего дня не существовало. Пьяные альфы врывались в круги, пытаясь «поздравить» будущего мужа и заодно съязвить насчет его несносного характера — и немедленно получали по морде. Для Тэхёна пьяницы были лучшими боксерскими грушами.       Чонгука раз за разом выталкивали к главному столу, к Хельхейму. Тот сменил парадное платье на привычную одежду, став еще опаснее и притягательнее. Чонгук, придерживая рукой распухший нос, молча наблюдал, как его жених с грацией дикого зверя ввязывается в очередную драку. В эти моменты принц не чувствовал гнева — лишь странное, тягучее возбуждение. Он смотрел на Тэхёна, как смотрят на бушующую лавину: страшно подойти, но невозможно отвести взгляд.       В трактире царил хаос: Тэхён, словно вихрь, метался между столами, сбивая с ног любого, кто попадался под руку.       «Дикарь», — пронеслось в голове Чонгука, и он предпочел выйти на свежий воздух.       Едва он отошел от шумного крыльца, как столкнулся с кем-то из северян. Вроде бы, знакомились в день приезда.       — Чонгук? — альфа приветливо кивнул.       — Простите, я… забыл ваше имя, — Чонгук виновато улыбнулся. За этот вечер он запомнил только одно лицо — Хельхейма. Такое невозможно стереть из памяти: эту ангельскую внешность в сочетании с поведением разъяренного зверя.       — Тэян, — мужчина беззлобно пожал плечи. — Неудивительно, столько народу. Пойдем обратно, угощу нашим напитком. «Ём» — сами готовим, крепкая штука.       Тэян потянул его к дверям трактира, из-за которых доносился очередной звон разбитой посуды.       — Не особо хочется, если честно, — попытался отступить Чонгук. — К тому же, у нас… традиция. До свадьбы жениху и омеге лучше не видеться лишний раз.       Он надеялся, что это отвадит Тэяна. Мысль о том, чтобы снова оказаться в одном кругу с Хельхеймом, вызывала неприятный зуд в области распухшего носа.       — Хельхейм же вроде всё еще внутри, — добавил Чонгук, внимательно следя за реакцией собеседника.       Тэян хмыкнул, ничуть не смутившись:       — Странная у вас традиция. Но он как раз вышел.       Чонгук замер. Где-то совсем рядом, в тенях вечернего трактира, только что мелькнула знакомая фигура, и он не был уверен, хочет ли он встретиться с Тэхёном снова так скоро.       — К-когда? — переспрашивает Чонгук, чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Буквально минуту назад, — Тэян кивает в сторону поворота.       Чонгук оборачивается и успевает заметить лишь мелькнувшую золотистую прядь, скрывшуюся в тени темного переулка. Хельхейм. Чонгук узнал бы этот силуэт где угодно.       — Пошли, — Тэян не дает ему времени на раздумья, увлекая внутрь трактира.       Внутри душно, шумно, и пахнет крепким «ёмом». Чонгук больше не сопротивляется: в конце концов, он принц, он обязан уметь держать удар. Даже такой. Через полчаса он уже сидит за столом, сжимая в руках тяжелую кружку. Алкоголь ударил в голову неожиданно быстро, развязывая язык.       — Так, значит, он приложил тебя так, что искры из глаз пошли? — Тэян заливается смехом, хлопая принца по плечу.       — Почему он такой чертовски крепкий! — возмущается Чонгук, утирая проступивший пот.       — Хельхейм или напиток? — щурится Тэян, наблюдая, как принц всё сильнее «плывет».       — И то, и другое! — Чонгук решительно стучит кружкой по дереву, даже не пытаясь сдерживать эмоции. — Удар был… просто немыслимым. Я таких даже в тренировочных залах не видел.       Он хочет добавить что-то еще, но вовремя прикусывает язык, стараясь сохранить остатки принцевского достоинства. Даже в таком состоянии он отказывается ругаться матом, хотя внутри всё кипит от гремучей смеси раздражения и странного восхищения.       — Ты поосторожнее с ним, — Тэян хохочет, вытирая слезы, но Чонгуку совсем не весело. — Тебе еще повезло, что только нос разукрасили.       Чонгук помнит. Он видел, как Тэхён встал, даже когда какой-то громила, вдвое шире него самого, впечатал кулак ему прямо в глаз. У принца скоро свадьба, а его жених за это время успел обзавестись коллекцией ссадин и синяков, которые на его идеальном лице смотрелись почти как боевая раскраска.       — Моего младшего брата он избил до потери сознания прямо в день отплытия, — Тэян снова заливается смехом, хлопая ладонью по столу. — Представляешь?       Чонгук не смеется. Внутри у него всё холодеет. Это не удальство — это пугающее отсутствие страха.       — А знаешь, за что? — Тэян подмигивает, допивая остатки ёма. — За то, что брат назвал его «дикарем». Прямо как ты сегодня.       Чонгук медленно мотает головой, не в силах вымолвить ни слова. Осознание того, насколько он был близок к тому, чтобы отправиться в лазарет на носилках, накрывает его с головой.       — Боже, он же просто сумасшедший, — выдыхает Чонгук, чувствуя, как алкоголь дает в голову.       Он сгибается, упираясь локтями в колени, и зарывается лицом в ладони. Тяжелые черные волосы падают на лоб, щеки горят от крепкого напитка, а голова идет кругом. Он здесь, он чужой, он помолвлен с человеком, который не задумываясь покалечит любого, кто посмеет оспорить его достоинство.       — Выглядишь паршиво, — спустя минуту тишины замечает Тэян.       — А как мне выглядеть? Мой жених — конченый псих, — Чонгук даже не пытается понизить голос. Его всё больше раздражает этот трактир, этот напиток и этот Тэян, который умудряется защищать агрессора.       — Расслабься, — Тэян морщится. Его начинает бесить «правильность» принца. В Чонгуке чувствовалось что-то до боли знакомое, какой-то скрытый стержень, который он прятал под маской чопорности. — Он прошел через многое. Ему можно.       — В смысле? — Чонгук подается вперед, скрестив руки на груди. — То, что у него в жизни что-то случилось, не дает ему права творить дичь и калечить людей!              — Не суди всех по себе, — отрезает Тэян.       — А как еще?! Он просто сумасшедший, и точка! — выпаливает Чонгук, не замечая, как в трактире внезапно становится тише.       — Кто сумасшедший? — холодный вопрос раздается прямо над его ухом.       Чонгук, разгоряченный хмелем и обидой, возмущенно вскидывается:       — Хельхейм! Кто еще может быть… — он осекается, когда, развернувшись, встречается с пронзительным взглядом того, о ком говорил.       Тэхён стоит в паре шагов. У его ног с глухим стуком приземляются два тяжелых мешка. Секунда — и он оказывается прямо перед лицом принца. Тэхён не тратит время на слова. Он замахивается с такой яростью, что Чонгук, повинуясь инстинкту, едва успевает крутануть телом, пытаясь уйти от удара.       Но Хельхейм быстрее. Кулак находит свою цель, с хрустом врезаясь точно в уже разбитую переносицу Чонгука. Брызги крови, острая вспышка боли — и принц снова оказывается в пыли трактирного пола.       — О! — Тэян заливается смехом, ничуть не обеспокоенный состоянием гостя. — Слушай, а моего брата ты так же отправил в нокаут?       Тэхён медленно поворачивается к нему. Взгляд зеленых глаз сейчас опаснее, чем острый клинок.       — Хочешь, покажу на тебе, как я это сделал? — шипит Тэхён. Он искренне ненавидит этот сброд. Отец — мудак, но его семейка — настоящая гниль, от которой не продохнуть.       — Твой жених откинулся, — Тэян кивает на Чонгука, который бесформенным мешком распластался на грязном полу трактира.       Тэхён бросает короткий взгляд на принца. Никакого сочувствия, лишь брезгливое раздражение. Он хватает за рукава проходящих мимо рабочих.       — Эй, вы. Отнесите его в лазарет.       Омеги замирают, в ужасе глядя на лежащего на полу принца — жениха самого Хельхейма. — М-мы? — переспрашивают они, втягивая головы в плечи.       — Он перепил, — чеканит Тэхён, подталкивая их в спину, чтобы скрыть, что принц в отключке вовсе не от алкоголя. — Живо. А я пока поболтаю со своим дорогим братцем.       Омеги, не смея перечить, подхватывают Чонгука под руки и торопливо выносят его прочь. Тэхён остается наедине с Тэяном.       — Говорят, дядя совсем с катушек съехал, всё духов каких-то высматривает, — Тэхён расплывается в улыбке, смотрит на недопитую кружку ёма. Принюхивается к краям и чувствует запах мускатного ореха. Так и думал — кружка его женишка.       — Ну… — Тэян теряет весь свой запал. Он упирается языком в щеку, чувствуя, как воздух вокруг брата становится густым.       — Чего притих? — Тэхён издевательски ухмыляется. — Только что так весело хохотал над моим будущим мужем. Всё шутки шутил, да?       — Это не смешно, — цедит Тэян, не глядя в глаза.       — А мне показалось очень даже смешным, — Тэхён залпом допивает остатки ёма. — Как он там бегал? «Здесь духи! Этот красный дух пришел по мою душу!» — Тэхён отвратительно точно имитирует хриплый голос старика и заливается громким, почти истеричным смехом. Он смеется так искренне, что приходится вытирать выступившие на глазах слезы. — Пиздец, у тебя на лице сейчас написано, будто сама смерть в дверь постучала.       Тэхён облизывает губы, слизывая остатки жгучей настойки.       — И по чьей же вине он стал таким? — Тэян скрещивает руки на груди, с таким усилием сжимая челюсти.       — Потому что твой старик поверил в свою исключительность и попытался вырезать собственного брата, — Тэхён небрежно вертит кружку в руках, разглядывая дно. Он нарочито не смотрит на брата — боится, что вид его перекошенного от злости лица снова заставит его захохотать.       Тэян молчит, превратив губы в тонкую, побелевшую полоску.       — Джихён пытал его так, чтобы тот гарантированно свихнулся, — продолжает Тэхён с каким-то пугающим энтузиазмом, поднимая на брата взгляд. — По сути, отец проявил милосердие. Мог бы просто вырвать сердце, но решил оставить его «жить».       — Лучше бы он его убил, — рокочет Тэян, и в этом звуке слышится сдавленная ненависть. Тэхён медленно поднимается со стула. Его лицо мгновенно теряет игривость, становясь холодным и непроницаемым.       — Да ладно тебе, мы же «свои», — он делает шаг к выходу, бросив на брата тяжелый взгляд. — Но я согласен: если бы старик закончил начатое, вас с младшим братом уже давно сожрали бы волки. Предательство карается смертью всей семьи. Мой отец просто пожалел вас, щенят ободранных.       Тэхён с демонстративным презрением сплевывает на пол и, не оглядываясь, выходит в морозную ночь, оставляя Тэяна наедине с его яростью и осознанием собственной беспомощности.       Тэхён шел по ночному морозу, и с каждым вдохом в легкие проникал ледяной воздух. Он утешал себя мыслью, что эта женитьба — его шанс. Его единственный выход из этого удушающего, пропитанного ядом места. Чонгук казался дураком, податливым материалом: немного боли, пара ударов — и этот «правильный» принц станет послушным, станет его инструментом.       Но внутри всё равно ныло.       Это место… где брат готов рвать глотку родному брату ради призрачного лидерства. Где его собственный отчим избавился от него, как от лишнего груза, отправив «от три пизды и две ноги» к чужеземцу.       Тэхён вспомнил, как этот надменный чужак, когда его только привезли с похода на запад, пытался учить его «цивилизованным манерам». Как смотрел на него свысока, полный этой своей фальшивой правильности. А потом — полный запрет. Его отец, вожак, отрезал его от дома, стоило объявить статус омеги. Даже рождение второго сына не принесло перемен: Тэхёну запретили подходить к порогу, запретили видеть брата. Он видел младенца лишь раз, когда того выносили на люди, — крохотное существо с темным пушком на голове. Сейчас тот ребенок наверняка вырос, его шоколадные волосы стали гуще, но Тэхён всё еще оставался для них лишь досадной помехой.       Горький ком в горле стал почти невыносимым. Он столько лет жил в этой броне, привык к холоду, к одиночеству, к роли изгоя, но сейчас… Сейчас было вдвойне больнее.       Отчего? Почему именно сейчас?       Тэхён не знал. Он шел по скрипучему снегу, и первые горячие капли слез, обжигая лицо, превращались в ледяные дорожки. Давно забытые, спрятанные глубоко под слоями ярости чувства накрыли его с головой. Он не хотел плакать. Он ненавидел свою слабость больше всего на свете, но в этой тихой ночи он вдруг почувствовал себя тем самым брошенным ребенком, которому так отчаянно нужно, чтобы его хоть кто-то — пусть даже этот проклятый принц — увидел не как «дикаря», а как живого человека.       — Тупой отец, тупые родственники… — Тэхён с яростью пинал каждый камень и ком снега, попадавшийся на пути к дому. Злость, только что казавшаяся всепоглощающей, начала сменяться тягучим чувством опустошения.       В доме было тихо и тепло. Доён, склонившись над тяжелой тканью, кропотливо выводил узоры — он заканчивал свадебный наряд Тэхёна. Четвертый сын Доёна, маленький альфа, крутился вокруг отца, но стоило Тэхёну переступить порог, как ребенок замер, мгновенно считывая состояние старшего брата.       — С возвращением, милый, — тихо сказал Доён, не отрываясь от работы.       — Спасибо, — Тэхён глухо отозвался и тяжело опустился на край матраса.       Он смотрел на свои руки, которые еще пару часов назад разбивали нос принцу, и чувствовал себя невероятно усталым.       — После моей свадьбы ты будешь свободен, — буркнул он, сам того не заметив, как по-детски выдвинул нижнюю губу.       Доён замер. Игла с тихим щелчком воткнулась в ткань, и он, оставив шитье, пересел к Тэхёну. Он внимательно всмотрелся в лицо парня, в эти глаза, которые только что метали молнии, а теперь подернулись влажной дымкой.       — О чем ты говоришь, Тэхён-и? — в голосе Доёна прозвучало искреннее возмущение. Он обнял парня за плечи, прижимая его к себе, и начал успокаивающе растирать широкой ладонью его напряженные плечи. — Ты мой третий сын. Неужели ты думаешь, что после свадьбы я просто вычеркну тебя из жизни?       Тэхён молчал, вцепившись пальцами в край одеяла.       — Тэхён, я безмерно рад твоей свадьбе, но как родитель… я не могу не волноваться, — Доён мягко потрепал его по макушке, бережно перебирая пряди. — Или ты сомневаешься? Ты не мой сын?       — Сын, — едва слышно прошептал Тэхён, и в этом тихом слове, сказанном в тепле родного дома, вся его броня дала трещину. Он уткнулся лицом в плечо Доёна, позволяя себе наконец не быть «Хельхеймом», не быть «дикарём», а просто остаться сыном, которому страшно.       — Но Мунбин считал иначе, — Тэхён упрямо поджал губы. Он понимал, насколько глупо это звучит, но ему было жизненно необходимо сейчас побыть маленьким, вредным и неправым — просто чтобы почувствовать на себе ласку, которая не была продиктована долгом.       — Мунбин всегда был глупым, я ведь тебе это говорил, — Доён мягко усмехнулся, глядя на надутого сына.       — Папа, а почему Мунбин глупый? — маленький мальчик, вертевшийся рядом, положил ладошку на колено Доёна, требуя внимания.       — Потому что он идиот, вечно в драки лезет, — отрезал Тэхён.       Мальчик, в чьих голубых глазах угадывались черты Мунбина, нахмурился и мотнул головой, указывая пальцем на Тэхёна:       — Братик тоже лезет в драки. Ты тоже глупый?       Тэхён раздраженно цокнул, а Доён рассмеялся, притягивая младшего ближе.       — Твой брат Тэхён не глуп, и Мунбин не глуп, — поправил он сына.       — Но ты же только что говорил обратное! — парировал мальчик.       Доён со смехом слабо толкнул его в бок. — Иди домой, сынок, Санбом уже ждет, пора спать.       — Но я еще хочу посидеть с вами! — мальчик надулся, но, увидев серьезный взгляд папы, покорно направился к выходу, на прощание помахав Тэхёну ручкой.       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким поскрипыванием нити. Тэхён лежал на боку, наблюдая за тем, как ловкие руки Доёна заканчивают последнюю вышивку на свадебном наряде.       — Знаешь, Доён… — голос Тэхёна прозвучал неожиданно тихо, глубоко в нем дрожали нотки, которые он обычно прятал за яростью. — Я иногда благодарю богов и духов за то, что ты не мой родной папа.       Доён резко дернулся, и острая игла вошла глубоко в подушечку пальца. На белой ткани вышивки расплылось яркое, пугающее пятно крови. Он замер, не в силах обернуться, и в тишине комнаты стало слышно, как тяжело задышал Тэхён, внезапно осознав, какую правду он только что выпустил на волю.       — Чего ты вдруг? — Доён подносит раненый палец к губам, слизывая капельку крови.       — Мой отец — великий вождь, отличный путеводитель, но как семьянин он… ничтожество, — голос Тэхёна дрожит от застарелой горечи. Он снова думает об отце и той семье, которую от него прячут, словно он — заразная болезнь.       — По-моему, он неплохой муж, — мягко возражает Доён, стараясь сгладить острые углы. — Я видел, как нежно он обращается со своей омегой. Носит на руках, бережет…       — То есть, по-твоему, он специально отыгрывался на мне? Мстил за то, что мой родной папа умер, рожая меня? — Тэхён выгибает бровь, и в этом жесте — вся его неприкаянность.       Доён вздыхает, откладывая шитье. Он подсаживается ближе, бережно целует сына в висок.       — Тэхён, всё это — вчерашний снег. Через два дня начнется новая жизнь. Совсем другая земля, другие люди… За пределами Севера тебя никто не знает как «безумного Хельхейма».       — И что? Ты предлагаешь мне просто вычеркнуть всё? Забыть родину? — Тэхён знает, что Доён прав, но сейчас ему нужно спорить, нужно цепляться за эту боль, чтобы чувствовать себя живым.       — Нет, — Доён бережно гладит его по щеке. — Помни, кто ты есть. Но не позволяй прошлому душить тебя. Твое прошлое — это опыт, каким бы жестоким он ни был. Но настоящее… настоящее принадлежит только тебе. Ты можешь построить будущее своими руками, Тэхён.       — Ясно… — коротко бросает Тэхён, хотя внутри него этот разговор оставляет глубокий след.              — А теперь засыпай, — Доён целует его в лоб, собираясь уйти.       Тэхён вдруг цепляется за его рукав, превращаясь в маленького ребенка, каким был много лет назад.       — Споешь мне эльфийскую песню?       Тихий, мелодичный голос Доёна заполняет комнату, унося прочь шум трактира и тяжесть грядущей свадьбы. Тэхён проваливается в сон почти мгновенно, подчиняясь знакомым с детства звукам. Он уже не чувствует, как Доён, закончив песню, с бесконечной нежностью стирает с его щек предательские, горячие слезы.       Завтра наступит новый день. А сегодня он просто человек, который так долго ждал, чтобы его хотя бы немного пожалели.

***

      — Всё равно ушиб не пройдет… — омеги-врачи перешептывались, с сочувствием разглядывая распухший нос Чонгука.       Даже несмотря на все их усилия по снятию синяков, нос выглядел ужасно. После того как Тэхён во второй раз приложился точно по свежей отметине, переносица вздулась так, что Чонгук едва мог дышать.       — Этот Хельхейм… — прошипел Чонгук. В его голосе смешались ярость и скулящая ноющая боль, особенно острая, когда врач наложил на нос компресс из какой-то едкой, пахнущей прелой травой жижи.       — Пройдет, — сухо отозвался второй омега, с нажимом втирая снадобье в кожу.       — Эй… аккуратнее! — дернулся Чонгук, но его прервал голос от дверей.       — Ну ты даешь, зачастил ты сюда. Понравился кто-то из лекарей? — Чимин, его верный переводчик и единственный человек, с которым можно было перекинуться парой слов на родном языке, вошел в лазарет, широко улыбаясь.       — Чимин, уймись, — Чонгук закатил глаза, чувствуя, как от этого движения голова отзывается пульсирующей болью.       — Да уж, бойкий у тебя омега, — Чимин потер свой нос, не сдержав смешка. — Но выпивка у них — высший класс. Попроси у вождя пару бочек ёма в качестве свадебного подарка, не пожалеешь.       — Тебе бы только пить, — буркнул Чонгук.       — Я вообще-то работаю! — картинно обиделся Чимин.       — Плохо работаешь. Ты не переводишь мне того, что говорит Хельхейм.              Чимин расхохотался, прислонившись к дверному косяку:       — Ага, конечно. Чтобы король мне голову отсек? Ты так сильно хочешь от меня избавиться?       — Его голову, Чимин, не твою, — отрезал Чонгук.       — Король уже души не чает в твоем Тэхёне, — Чимин посерьезнел, понизив голос. — Весь вечер о нем только и говорит. Расспрашивает вождя Чогори: каким он был в детстве, каким рос… Господи, ну и имена у них — Хельхейм, Чогори. Сплошные боги да горные пики. Как будто язык сломать хотят.              Чимин цокнул языком, наблюдая, как медработники заканчивают с перевязкой. Он видел, что Чонгук подавлен, но сочувствовать не спешил — в этом краю, чтобы выжить, нужно было либо самому стать зверем, либо научиться понимать повадки тех, кто уже им стал.       — И не говори. Надо будет ему другое имя придумать, — Чонгук тяжело поднялся, когда врачи убрали травы, и с трудом вытер остатки жижи с лица.       — А прикинь вашу первую брачную ночь? — Чимин не удержался, расплываясь в ехидной улыбке. — Ты будешь брать его и стонать: «Хельхейм!»       Он залился смехом, но, увидев, как друг, злобно пыхтя, двинулся прямо на него, тут же поднял руки:              — Я пошутил, я пошутил!       — Чонгук! — раздался строгий голос отца из коридора. — Тебе готовиться пора, чем ты занимаешься?!       — Как поймаю — убью, — прошипел Чонгук, игнорируя друга и шагая к выходу.       — Выживи сначала с этим дикарем в первую брачную ночь, потом посмотрим! — крикнул ему в спину Чимин, но Чонгук уже не слушал, спеша скрыться, чтобы избавиться от надоедливого друга.       В это же время в жилище Тэхёна царил другой хаос.       Тэхён замер на пороге, возмущенно охая: его дом был полон чужих омег. Они суетились, наводя порядок, проветривали комнаты от привычного запаха Доёна и расставляли ароматные свечи, присланные в подарок Чонгуком. В воздухе, обычно пахнувшем травами, теперь витал сладкий, приторный аромат дорогих масел.       — Смотрите, наш жених пришел! — рассмеялась одна из омег, подмигивая остальным. Кто-то даже пошутил, что жаль, свадьба в мае, а не зимой — в холода брачная ночь была бы куда горячее.       Тэхён нахмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение, но омеги не унимались. Обнимая друг друга, они мечтательно вздыхали, подражая влюбленным:       — Ой, да ладно тебе, Тэ! Будешь потом жаться к его боку и шептать: «Милый, мне так холодно, согрей меня!»       — Я бы хотел, чтобы меня так же кто-нибудь обнял, — вздохнул второй омега, поправляя свечи. — Чонгук такой… красивый. У него волосы черные, как смоль, я нигде таких не видел.       — А глаза? — подхватил первый. — Большие, глубокие… Я даже не знаю, с чем сравнить.       — Ага, как у лосей, — буркнул Тэхён, закатывая глаза.       Тэхён лишь глухо хмыкнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение, а в комнате тем временем поднялся звонкий смех. Санбом, методично вплетая в длинные волосы Тэхёна кожаные шнурки для сложной северной косы, лишь едва заметно качал головой. Друзья всё не унимались: их шушуканье то и дело переходило в визгливый хохот, и каждый раз они неизбежно возвращались к обсуждению жениха, осыпая его комплиментами, которые для Тэхёна звучали как откровенное издевательство.       Тэхён слушал это с каменным лицом, скрестив руки на груди.       — Ты готов? — Санбом наконец опустил руки на его плечи, вглядываясь в отражение в зеркале.       — Более-менее, — сухо отрезал Тэхён, стараясь не смотреть на себя.       Он видел в зеркале человека, который скоро должен стать «частью» этого чужака, и от этого осознания внутри снова начинало ворочаться странное чувство.       В отражении Ким Тэхён: необычные глаза, белоснежная кожа, золотистые волосы аккуратно собраны в косу, закреплены белыми азалиями. Легкое белое одеяние подчеркивает острые плечи. От Тэхёна пахнет свежими маслами — его долго и тщательно купали, уделяя внимание бедрам, паху, шее и плечам. Тэхён шутил, что Чонгук должен им потом спасибо сказать.       Зеленые глаза встречаются в зеркале с голубыми. Комнату окутывает запах альфы, омеги визжат и ругают вошедшего: провоняет тут всё, они ведь старались.       — Мунбин! Вы должны покинуть дом, — но омеги уходят сами, когда Тэхён просит оставить их наедине.       — Чего приперся? — Тэхён поднимается, разворачиваясь.       — Выглядишь прекрасно.       Тэхён хохочет: — Тебя подменили?       — Хотел попрощаться перед свадьбой, поговорить, — Мунбин шагает вперед. — Извини за всё.       Тэхён хмурится:       — Что это значит?       — Всё. Я вел себя как дурак и не понимал твоей боли.       — Хватит. Разве это не смехотворно — извиняться спустя столько времени? — Тэхён закатывает глаза, а Мунбин делает еще один шаг.       — Тэхён, я повзрослел и после женитьбы пересмотрел свои взгляды. — Мунбин путается в словах, но продолжает: — Я хочу извиниться. Не будь меня, ты бы не вел такой образ жизни, и тебя не сосватали бы с чужеземцем. Мне действительно жаль.       — Твоей вины здесь нет. Я не до конца верю в искренность, но скажу одно: я был бы таким, какой есть, независимо от тебя, — Тэхён скрещивает руки на груди.       — Я так и знал, — Мунбин встает впритык к омеге. — Можно тебя обнять?       — Нет.       Мунбин игнорирует отказ и сжимает брата в объятиях.       — Прости меня за всё. Мне понадобилось много лет, чтобы понять: ты мне брат, а Санбому не нужна чрезмерная опека. Я был глуп, обижая тебя, когда ты был сломлен.       Мунбин не отпускает, тычется носом в шею и хлопает Тэхёна по спине.       — Так вот почему ты два дня плелся за мной? И я не был сломлен, — Тэхён кривится в улыбке, размышляя об искренности слов брата. Решив, что лучше согласиться, добавляет: — Нормально всё, отпусти.       — Точно? — Мунбин отходит, недоверчиво щурясь.       — Конечно.       — Ты будешь нас навещать?       «Вряд ли», — думает Тэхён.       — Буду, — врет он.       — К тому времени, когда ты навестишь нас, мой сын станет достаточно взрослым, чтобы запомнить тебя, — Мунбин глупо улыбается. — Вы бы сдружились, он такой же непоседа, как ты.       — Я знаю.       — Тогда я пойду?       — Иди.       Мунбин неловко разворачивается и уходит. Тэхён облегченно вздыхает.       Что это было? Все эти семь дней — сплошное безумие.

***

      — У тебя такой хмурый вид, сын, — бросил Джихён, ведя Тэхёна к алтарю.       Место проведения церемонии утопало в зелени и ярких азалиях. Еще вчера Тэхён, изнывая от скуки, насмехался над этими «дурацкими» лентами и украшениями, а сегодня вынужден был стоять среди них как главная жертва ритуала.       — Обычное лицо, — Тэхён поморщился, заметив Чонгука. Его поразило то, что на лице жениха не осталось ни единого следа от недавнего боя. Синяк исчез бесследно, что выглядело подозрительно — словно этого боя и не было вовсе.       — Хельхейм, улыбайся, — сквозь зубы приказал отец.       — А вы, старый пень, не обнаглели? — Тэхён одарил его хищным оскалом, в котором читалось всё его презрение.       Его ладонь — тонкая, ухоженная, без единого шрама, несмотря на все драки, — легла в широкую ладонь Чонгука. Кожа была нежной благодаря стараниям Доёна, который последние два дня изводил на него запасы масел и целебных трав.       — Выглядишь… нормально, — бросил Тэхён, пристально изучая нос Чонгука.       — Спасибо, ты тоже, — буркнул Чонгук, поспешно отворачиваясь к старейшине.       Тэхён с трудом сдержал смешок.       — Пиздец, сейчас начнется, — прошептал он, глядя на старейшину. — Будет десять минут читать нудятину про «связывание душ».       Старейшина, словно услышав его, одарил омегу таким тяжелым, строгим взглядом, что тот на секунду притих. Однако молитва началась именно так, как и предсказывал Тэхён: тихий, монотонный голос старейшины, еле шевелящего губами, заполнил пространство. Минуты тянулись мучительно долго. Король, сидевший рядом, то и дело обеспокоенно оглядывался, но остальные хранили гробовое молчание.       — А так всегда… долго? — вполголоса спросил король, наклонившись к переводчику.       — По их традициям — да, — Чимин, стоявший позади, перевел взгляд на спину Тэхёна. Заметив, как напряжены плечи Чонгука, он не сдержал ехидной ухмылки.       — Я молю лесных духов и богов связать души молодых людей, что сейчас опустятся на колени пред тобой, — торжественно провозгласил старейшина. Чонгук нахмурился, не скрывая раздражения.       — Он сейчас уебет тебя ветвями, если будешь так стоять, — шепнул Тэхён, едва сдерживая ядовитую ухмылку.       Старейшина, словно почувствовав недоброе, окинул омегу суровым взглядом, но промолчал и вновь воздел руки к небу.       — Опуститесь на колени, дети мои.       Чонгук замешкался. Будучи принцем, он привык преклонять колени лишь перед королем, своим отцом. Он нерешительно перевел взгляд на Тэхёна, и тот едва заметно кивнул, подталкивая его к действию.       Чонгук, решив не создавать скандал, грузно опустился на оба колена сразу, с глухим стуком, разнесшимся по тихой поляне. По толпе пронесся удивленный шепот. Тэхён, наблюдая за этим, не выдержал и звонко, на всю округу, хмыкнул.       — Надо на одно колено, придурок, — процедил он сквозь зубы.       Омега опустился на одно колено легко, почти изящно, словно рыцарь, готовый принять присягу. Это выглядело куда более правильно в глазах собравшихся.       — Но… он же сказал «на колени»! — прошипел Чонгук, поспешно меняя позу и сверля мужа яростным взглядом.       — Он старик, у него с головой плохо, он еще и не то наплетет, — отмахнулся Тэхён, краем глаза наблюдая за старейшиной.       Старик, тяжело закашлявшись, принял у помощника охапку свежих веток. Он осторожно коснулся ими плеча Чонгука, а затем — плеча Тэхёна, окутывая их запахом листвы.       — Поздравьте те души, что соединились в единое! — торжественно провозгласил старейшина.       Толпа взорвалась криками и свистом. Люди, изголодавшиеся по празднику, ухватились за повод для ликования с такой радостью, будто это был самый важный день в их жизни. Тэхён лишь закатил глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой фальшивой торжественности.       — Поздравляю вас, — торжественно произнес король, обнимая сначала сына, а затем и Тэхёна.       — Спасибо, отец, — Чонгук выдавил из себя слабую улыбку. В голове пульсировала одна мысль: этот позор он не забудет ближайшие десять лет. А может, и никогда.       Тэхён вдруг резко дернул его за воротник, притягивая к себе так близко, что их носы соприкоснулись. Чонгук дернулся, пытаясь отстраниться, но руки омеги, закаленные в драках, держали его мертвой хваткой.       — Ты что творишь?! Это неприлично! — прошипел принц, отчаянно пытаясь вырваться. Вокруг, заметив эту сцену, зашумели: северяне свистели и выкрикивали пошлые шутки о том, что молодым «уже пора уединиться».       Тэхён проигнорировал всё это. Он медленно повел носом по коже Чонгука, принюхиваясь. Но кроме запаха трав и некоторых воняющих лекарств не находит никакого другого запаха.       — Свободен, — он с легкостью толкает мужа, так что тому приходится напрячься, дабы не упасть.       Весь остаток праздника прошел как в тумане. Им не давали остаться одним: столы ломились от фруктов и крепкого вина, а отцы, казалось, специально заставляли их сидеть рядом. Тэхён, пытаясь заглушить раздражение, опрокидывал кружку за кружкой, пока чья-то широкая ладонь не накрыла его чашу.       — Тебе хватит, — твердо сказал Чонгук, отбирая напиток. — Не наливайте ему больше.       Обслуживающие их омеги тут же засуетились, одаривая их умиленными взглядами: «Вот она, настоящая мужская забота».       Тэхён, уже начавший пьянеть, смерил Чонгука тяжелым взглядом, поднимаясь.       — Твоя «работа мужа» начнется только тогда, когда мы окажемся на твоих землях, — процедил он, снова пытаясь вырвать кружку из чужих рук. — А здесь — не лезь в мои дела.       — Ты уже пьян, у тебя язык заплетается, — процедил Чонгук, глядя, как омега пытается удержать равновесие.       Тэхён подался вперед, придвигаясь так близко, что его дыхание, пахнущее хмелем, обожгло ухо принца.       — Ты что, переживаешь за свой первый раз? — шепнул он, а мгновение спустя громко икнул, тут же залившись глупым, пьяным смехом. — Думаешь, я сегодня усну?       Чонгук отпрянул, словно от огня.       — Н-нет! — он в ярости рыкнул, потирая лицо ладонью. Его пальцы дрожали — то ли от вина, то ли от того, насколько прямолинейным и обезоруживающим был вопрос.       Он был в ярости. Он точно не собирался делить постель с этим… с этим существом. Нужно быть последним безумцем, чтобы добровольно коснуться его. И уж тем более — «заняться любовью». Чонгук всегда разделял эти понятия, а для Тэхёна это был просто секс, грубый и простой, как сама жизнь северян.       — Ну да, конечно, — Тэхён обиженно фыркнул, присаживаясь и откидываясь на спинку скамьи. Его глаза блестели от накипающей злости. — Альфы всегда такие. Вам-то можно всё, а нам — только чистоту хранить. Где, скажи мне, справедливость?       Он снова дернул кружку из рук Чонгука. Тот дернулся, чтобы помешать, но Тэхён, сверкнув глазами, пригрозил ему кулаком, в котором чувствовалась нешуточная угроза:       — Еще раз дернешь — и я выбью из тебя дурь прямо здесь, при всех, принц. Отдай.       Чонгук разжал пальцы, и Тэхён, торжествующе хмыкнув, осушил кружку до дна. Но этот триумф был коротким: с каждой каплей хмель лишь сильнее туманил сознание, а шум праздника начинал давить на виски. Тэхён почувствовал, как к горлу подкатывает дурнота — совсем не от вина, а от осознания того, что ждет его в конце этого бесконечного дня.       В голове назойливо всплывали слова Доёна, сказанные еще утром. Тот провел с ним долгие часы, настойчиво объясняя, как избежать боли во время акта, какие позы выбрать и как подготовиться. Тэхён тогда только отмахивался: все эти наставления казались ему нелепыми, а страх перед «первым разом» — глупым вымыслом. Он не верил, что это вообще может быть больно.       И вот теперь он лежал в своей кровати, обдумывая сегодняшний день. Утро с отцом… или то, что было ими названо «подготовкой»… оставило горький осадок, но теперь, в тишине комнаты, все эти мысли отступили. Чонгука не было уже час. Тэхён, почувствовав, как тяжелая ткань платья и корсет платья стягивают талию, до боли мешая дышать, с досадой сбросил одежду на пол. Оставшись в одних коротких шортах, он плотно завернулся в одеяло, пытаясь укрыться от навязчивых мыслей.       Стоило ему прикрыть глаза, как дверь с грохотом распахнулась.       — Я уж думал, ты не зайдешь и переночуешь на улице, — разочарованно протянул Тэхён, стягивая с себя одеяло.       Чонгук замер, его взгляд метнулся к кровати, и он тут же вскинул руки, отворачиваясь.       — Т-ты чего… разделся?!       Тэхён с трудом разлепил сонные глаза, чувствуя, как алкоголь приятно туманит голову.       — В смысле разделся? Я вообще-то в шортах, — он недоуменно потер лицо. Спать хотелось невыносимо, и любая суета альфы казалась ему верхом глупости.       — Н-но… прикройся! — Чонгук нервно потер нос, начав ходить из стороны в сторону, словно пойманный в клетку зверь.       — Да-да, — Тэхён не пошевелился. Он продолжал сидеть на краю постели, лениво наблюдая за тем, как принц наматывает круги по комнате. — Ты спать собираешься или так и будешь кружить мне голову?       Чонгук наконец остановился, бросил последний взгляд на дверь и, решившись, плотно её закрыл. Воздух в комнате был густым, пропитанным ароматами масел и освежающей мяты. Чонгук чувствовал, как этот запах — запах Тэхёна — буквально проникает под кожу, отравляя рассудок, но не позволял себе поддаться.       — Быстрее, я спать хочу, — Тэхён улегся на бок, подперев голову рукой, и с нескрываемым любопытством уставился на альфу.       Чонгук нервно дернул край своей рубахи, сминая ткань в кулаках.       — Да сейчас, — прошипел он и, резко дернув за полы, стянул одежду через голову. — Не смотри!       Тэхён демонстративно закатил глаза и закрыл лицо руками, но тут же развел пальцы, подглядывая сквозь широкие щели.             Перед ним стоял альфа. Тело было мощным, рельефным — широкие плечи, стальные мышцы груди, сильные руки. Ничего необычного, точно такие же тела, как у любого воина его племени. Тэхён даже испытал легкое разочарование: он подсознательно ждал чего-то иного, чего-то, что выделило бы принца из толпы. Единственным, что действительно цепляло взгляд, была правая рука, плотно забитая татуировками. Но Тэхён лишь плотнее сомкнул пальцы, притворяясь, что ничего не видел.       — Что поменялось? — Тэхён приподнял бровь, с интересом разглядывая альфу. По сути, сменилась только рубашка. — Тебе не жарко в этих штанах?       Чонгук нахмурился. Он до последнего надеялся, что сможет переночевать где-нибудь в сарае среди овец — там было куда спокойнее, чем здесь, под прицелом этих пронзительных зеленых глаз. Но отцы были непреклонны, а Чимин, предательски ухмыляясь, буквально силком впихнул его в эту хижину.       — Они сшиты из специальной ткани для сна, — буркнул Чонгук, не решаясь сделать шаг к кровати.       — Ну да, конечно, — Тэхён устало пожал плечами, не в силах скрыть насмешку. — Ты странный. Мы такие разные… У тебя черные волосы, карие глаза. Сколько тебе вообще лет?       — Ты даже моего возраста не знаешь? — Чонгук выдохнул, окончательно сдаваясь перед хаотичностью этого разговора. Он подошел к кровати и опустился на край. Матрас жалобно прогнулся под его весом, но Чонгук остался сидеть, не решаясь лечь ближе.       — Нет. Я о тебе не знаю ровным счетом ничего.       — Ты вышел за меня замуж, не зная обо мне совсем ничего? — переспросил Чонгук, уставившись в пустоту. — Боже, за что мне всё это?       Принц с тяжелым вздохом всё же лег рядом. Кровать оказалась пугающе тесной. В племени Тэхёна омеги привыкли спать в обнимку, но для Чонгука это казалось нарушением всех возможных границ.       — За все твои грехи, — не моргнув глазом, отшутился Тэхён, придвинувшись ближе. Он буквально впился взглядом в лицо альфы.       — Я вроде никого не убивал и не пытал, — пробормотал Чонгук, глядя в потолок. Он отчаянно пытался зафиксировать взгляд на чем угодно: на балках, на тенях, на стенах — только не на зеленых глазах, которые изучали его так, будто собирались разобрать на части.       — Давай переспим? — голос Тэхёна прозвучал в тишине комнаты буднично, почти скучающе.       Чонгук поперхнулся воздухом. Он резко приподнялся на локтях, взирая на мужа так, будто тот предложил ему прыгнуть в пропасть.       — Что ты… Что ты несешь?! — прошипел он, не в силах скрыть шок.       — А что не так? — Тэхён нахмурился, искренне не понимая реакции альфы. — Мы теперь мужья, как бы. Разве это не то, что полагается делать в первую брачную ночь? Или я чего-то не знаю?       Чонгук смотрел на него с таким выражением, будто Тэхён был существом с другого мира.       — Хельхейм… — Чонгук выдохнул, пытаясь подобрать слова. — Я… я хочу по любви.       Тэхён насмешливо выгнул бровь, с силой ткнув языком в щеку.       — В смысле «по любви»? Серьёзно?       — Да, — отрезал Чонгук, чувствуя себя полным идиотом. Кому он это объясняет? Дикарю, для которого всё сводится к инстинктам! — Я хочу заняться любовью, а не сексом. Это разные вещи, ясно тебе?       Тэхён хотел съязвить, что секс — это тоже море удовольствия, но вовремя прикусил язык. Он понимал, что спорить с этим «принцем» сейчас — всё равно что биться головой об стену. Он молча опустился на подушку, поглубже закутавшись в одеяло.       — М-да, — тихо бросил он, отворачиваясь к стене. — Надеюсь, ты найдешь свою «любовь» к утру. Спокойной ночи, принц.       Чонгук лежал, не смея пошевелиться, и вслушивался в тихое, равномерное дыхание Тэхёна. В душе ликовал: неужели эта заноза наконец-то уснула?       Глаза альфы, привыкшие к темноте, изучали скромное убранство глиняной хижины. Тяжелые шторы на стенах, огромное окно, наглухо закрытое плотным покрывалом, чтобы утренний свет не потревожил сон «молодоженов» — всё здесь казалось ему чужим. В камине догорали последние угли, и ароматические свечи, расставленные по углам, наполняли комнату приторным, знакомым запахом мяты.       Чонгук терпел. Он лежал неподвижно, пока огонь в камине не начал угасать, а холод, пробирающийся через щели в глиняных стенах, не стал ощутимо кусать за плечи. Он скрутился в тугой комок, обхватывая себя руками, но одеяло — это проклятое, общее одеяло — оставалось границей, которую он сам себе начертил.       «Будь здесь диван, я бы завернулся в любую тряпку и уснул у камина, только бы не мерзнуть рядом с ним», — с тоской думал Чонгук.       Но как только он решился встать, чтобы попытаться найти хоть что-то, чем можно укрыться, Тэхён во сне ворохнулся. Омега резко повернулся, и его горячая, тяжелая рука с силой упала на грудь Чонгука. Альфа от неожиданности прикусил щеку, сдерживая сдавленный стон, и замер, боясь дышать. Теперь, когда тепло чужого тела просачивалось сквозь ткань рубахи, Чонгуку стало еще труднее сохранять свою ледяную невозмутимость.       «Даже во сне такой сильный…» — Чонгук невольно восхитился, чувствуя тяжесть руки омеги. В этот момент край одеяла предательски соскользнул, открывая плечи Чонгука холодному воздуху, но он даже не шелохнулся.       Он перевел взгляд на лицо Тэхёна. Тот спал с приоткрытыми губами, и в этой безмятежности он казался совершенно другим — не дерзким бунтарем, а просто спящим юношей. Чонгук осторожно, почти с опаской, попытался убрать руку омеги со своей груди. Он действовал аккуратно, боясь лишним движением разбудить «дикаря». Только представьте: если тот проснется, он снова начнет свои провокации, снова потребует того, к чему Чонгук был совершенно не готов.       Когда рука омеги наконец была переложена на его собственные плечи, Чонгук выдохнул. Но триумф был недолгим. Тэхён недовольно замычал во сне и, словно наделенный собственным разумом, вновь выбросил руку — на этот раз она с глухим стуком легла прямо на торс принца. А секунду спустя случилось то, чего Чонгук боялся больше всего: омега, в поисках тепла, обвинил его ноги своими.       Тэхён с силой притянул его к себе, вжимаясь горячим телом в остывшего Чонгука.       «Этот дикарь…» — пронеслось в голове альфы, но гнев тут же испарился, вытесненный долгожданным, почти животным теплом.       Чонгуку не оставалось ничего, кроме как смириться. Он с тяжелым вздохом укутал их обоих одеялом, поплотнее закутываясь в этот кокон, и закрыл глаза. В конце концов, спать, не осознавая, что тебя обнимает твой муж-дикарь, было куда проще, чем бороться с этим в сознании. Усталость, накопившаяся за этот сумасшедший день, навалилась мгновенно, и Чонгук провалился в сон, едва голова коснулась подушки.