Глава 1
20 февраля 2022 г., 00:00
Все они сознавали, каждая по-своему, что никто из ныне живущих не может сравниться с ними: ведь самые очаровательные, изобретательные и трогательные, а порой и самые неукротимые на свете – это они, девушки со скромными средствами. Мюриэл Спарк «Девушки со скромными средствами»
*****
Что-то пошло не так очень давно. Возможно, даже изначально. И батя мог бы не вздыхать демонстративно, испепеляя меня укоризненным взглядом и периодически поднимая беспощадно тяжёлую руку, ведь это его сперматозоид виноват в том, что я родилась девчонкой. А чё? Я вообще-то в курсе, что пол ребёнка зависит от отца; я в школе хорошо училась, особенно по биологии, пока не начала курить и прогуливать уроки. Мне не помогает ни мужское имя Киллиан, ни настойчивые попытки привить любовь к футболу и рыбалке. Первое мне просто неинтересно, а разодранные крючком рыбьи губы и груды полусгнивших водорослей - это просто мерзость во всех смыслах. И нет, мне вовсе не жаль бедных рыбок – а вы попробуйте пожалеть мерзкое скользкое существо, которое так и норовит выскочить из рук и судорожно дёргает хвостом. Неа, никакой жалости. Рыба хороша только в готовом виде - жареном или солёном. Особенно с пивом. Зато я люблю танцевать. С самых малых лет только и знала, что кружилась, прыгала и повторяла движения за героями фильмов и участниками телепередач. Отец попсиховал, но смирился. И даже пару раз сходил на мои выступления. К тому времени он уже оклемался после смерти моей матери в ДТП, женился ещё разок и умудрился сделать себе ещё одну дочь, названную нормальным именем Люси и не ставшую полным разочарованием и ходячей неприятностью. Сыновей у него не получилось, но сестра и в футбол играет отлично, и удочку забрасывает ловко, не умудряясь подцепить крючком себя же за жопу, как это обычно происходит со мной. А ещё ей, в отличие от некоторых, нравятся мальчики. Да, вот тут мне приходится признаться в том, что я вроде как по девочкам. Сама не знаю, почему так вышло. Но первая влюблённость – в кучерявую девчонку из дома напротив – заставила меня изрядно напрячься. Мне было тринадцать, а ей – пятнадцать. По вечерам я пялилась в бинокль на щель между шторами в её окне, надеясь поймать за раздеванием, но поймала за слюнявыми поцелуями с долговязым одноклассником. Это было обидно. Во второй раз меня угораздило влюбиться в родную сестру своего партнёра по бальным танцам. Мне было шестнадцать, а ей – двадцать один. Я была наглой, а она – очень красивой. А ещё у неё был неплохой хук правой, но моя челюсть удивительным образом уцелела. В тот раз. Что, впрочем, не помешало бате приложить меня губой о кухонный шкаф, после чего я обзавелась сколом на втором резце слева и пониманием, что нетрадиционная ориентация – это не тот флаг, которым следует размахивать на каждом углу.*****
Я карабкаюсь по скользкой лестнице вслед за Артуром, сжимая рюкзак холодными пальцами. Он шествует в своих ботинках из кожи с пуза нильского крокодила, виляя тощим задом и постукивая по перилам перстнями. Мне уже пару дней не приходилось пожрать нормально, алкоголь не совсем выветрился и – ну честно – подъём на второй этаж не должен быть таким тяжёлым. Лестница обвивает здание с тыльной стороны, на перилах прикручены пивные банки с окурками, некоторые из которых вполне можно было бы докурить, но я сдерживаюсь и не рискую засунуть пару штук в карман куртки на потом. Если Артур не гонит насчёт зарплаты и чаевых, скоро я смогу курить сколько угодно. Только сперва куплю тёплые перчатки. Райончик тут приличный, получше, чем тот, где я жила с родителями. Такие называют «для среднего класса», поэтому вся гадость и грязь очень хорошо спрятаны за приличными фасадами аккуратных зданий. Это и хорошо, и плохо одновременно, ведь у нас на районе всё дерьмо валялось на виду, и гораздо проще было в него не вляпаться. Мы останавливаемся перед обшарпанной дверью. Артур достаёт из борсетки связку ключей, суёт один в замок и открывает. Проходит первым, а я просачиваюсь вслед. Никаких манер. Мудак. Зато богатый. Впрочем, я не леди, мне похуй. – Девочки, папочка дома! – провозглашает он и ломится вперёд, не разуваясь. Почти с порога мы попадаем в квартиру-студию. Просторная комната залита холодным ярким светом перекошенной люстры. Я вижу две двухъярусных кровати, три огромных шкафа, стол, какие-то табуретки и стулья, расставленные в хаотичном порядке, и начинаю осознавать – моя жизнь в очередной раз слетела с грёбаной колеи, и к этому ещё нужно привыкнуть.*****
Дело в том, что как только мне исполняется восемнадцать, батя решает, что самое время – как в народе говорят – птенцу покинуть гнездо. В его устах это звучит примерно так: «Вали на все четыре стороны, устройся на работу и не рассчитывай, что я тебя буду кормить». Нет, не поймите меня неправильно, я не сидела у родителей на шее. После окончания школы я честно пыталась устроиться на работу, но три раза вылетела ещё до конца испытательного срока. Третий раз батя принял особо близко к сердцу. Мачеха протягивает мне синтепоновую куртку, в карман которой тайком суёт сто фунтов. Невиданная щедрость, но Гвен всегда меня жалела. Шепчу ей: «спасибо». Люси зыркает сочувствующе и прячется за учебником по математике. Она умная, в колледж пойдёт. А ещё у неё есть мать, и батя её любит. – Ну, пока, – брякаю я и с этими словами покидаю родительский дом. С ощущением, что навсегда. Перекантоваться в первое время я собираюсь у Сэлли, бывшей одноклассницы. Она удачно устроилась на работу в супермаркет – раскладывает по полочкам макароны и консервы с девяти до шести, пять дней в неделю, а по субботам ходит в ночной клуб, чтобы как следует проспиртовать мозги и танцевать, пока ноги не откажут. – А ещё, – делится опытом прошаренная Сэлли, – там можно подзаработать ртом. – Не поняла, – говорю. – Петь что ли? Сэлли закатывает глаза и причмокивает. – На пении не заработаешь. Я имею в виду минет. Вот это поворот. Смотрю на неё, прищурившись. Гонит или серьёзно? – Тридцатка, Кили, – кивает она. – А делов-то – минут на пять. На крайняк – десять. Тридцать фунтов за то, что тебе в рот засунут член. Сперму глотать не обязательно. Спасибо за информацию, Сэлли. Представляю на одной чаше весов тридцатку, а на другой – член неизвестного мужика в своём рту. Ну… Вряд ли это хуже, чем засунуть себе в рот свежевыловленного окуня. А чё? Я пробовала на спор. Люси говорила, что я не смогу. Я смогла, но это было мерзко. Однако есть и положительный момент, а именно – понимание, что рвотный рефлекс в моей природе не заложен. Тем окунем мне батя потом по затылку настучал. – Давай отметим твоё совершеннолетие, – предлагает подруга. – Лучше позже, чем никогда. Кто бы возражал. Сто фунтов отягощают карман, про то, как жить завтра, подумаем завтра, да и в целом критическое мышление и совесть – не мои сильные стороны. А самое главное – мне ужасно хочется танцевать. Можете мне не верить, но дело в том, что танцевать – это так же круто как курить и бухать, только ещё и полезно для здоровья. Когда ты чувствуешь каждую ноту и такт где-то внутри себя, приблизительно между желудком и диафрагмой, когда музыка принимает вид сверкающего ядра, которое, как батарейка заряжает энергией каждую мышцу, когда улыбка из наигранной становится непринуждённо естественной, а в голове образуется восхитительная пустота и ясность – вот оно. Вот. Говорят, что секс ещё круче, но тут уж я не специалист. Знаю только, что любовь – отстой. Клуб, где Сэлли обычно ловит на живца, – мерзкое местечко, но не то чтобы я часто ходила по клубам и могла сравнивать. Зато музыка играет громко, а лампами над танцполом отсвечивает так, что прожигает сетчатку под закрытыми веками и двумя слоями теней. Перехватив водки, разбавленной вишнёвым соком, я кружусь и извиваюсь, пытаясь одновременно импровизировать и применять не успевшие вылететь из головы знания из танцкласса, но спиртное на голодный желудок бьёт по координации быстрее, чем хотелось бы. Вскоре мне приспичивает курить и ссать, поэтому складываю крылья и иду в сортир. Всегда было интересно, почему женские и мужские сортиры делают одинаковыми, если дамам нужно гораздо больше времени на то, чтобы управиться. Возле женского сортира как всегда очередь средних размеров, а в мужской с хохотом и пошлыми шутками забегают парни и почти моментально выбегают назад. – Ты хорошо двигаешься, – раздаётся голос за плечом. Я натурально чуть не обсыкаюсь от неожиданности. Довольно симпатичный мужик лет тридцати сверкает на меня золотым зубом. Он одет в белый костюм и чёрную рубашку, а ремень и туфли явно шли в комплекте и стоили все деньги мира. – Я за тобой наблюдал. Эта фраза могла бы показаться тревожной на тёмной улице, но в очереди у сортира? Да ладно. – Пасиб, – ухмыляюсь я. – С пяти лет танцами занималась и талант пробухать пока не успела. Мужик поднимает брови и скользит заинтересованным взглядом по моему телу. Я вспоминаю болтовню Сэлли и взвешиваю все за и против. Он выглядит по-богатому, а мысль о лёгких деньгах кажется заманчивой. Аппетитной. Шальной. Она означает за десять минут вернуть все потраченные в клубе деньги. Не думаю, что это хуже живого окуня во рту. Я наклоняюсь к нему поближе и краешком рта бормочу: – Минет за тридцатку? Хотите? Мужик ухмыляется и крутит головой. Я обиженно дую губы и отворачиваюсь. Компенсировать затраты, похоже, не выйдет. Но вдруг крепкая рука за локоток вытягивает меня из очереди, которая моментально поглощает моё законное в ней место. – Что за... – Послушай. Как я уже говорил, мне нравится, как ты танцуешь. Я – управляющий в ночном клубе и мне нужны танцовщицы. Я пялюсь на мужика с открытым ртом. – Это так сейчас принято называть проституток? Он морщится и отмахивается. Его маникюр намного аккуратнее моего. – Нет. Трахаться за деньги кто угодно может, а вот нормально танцевать без долгого обучения – далеко не каждая. Да и внешне ты ничего. Чёрт, вот это явно комплимент, но я всё ещё раздумываю. – Пять рабочих ночей примерно с десяти вечера до трёх утра, но бывает, что нужно задержаться. Семьсот фунтов в месяц плюс чаевые. С жильём помогу, – продолжает искушать мужик. А я ищу подвох. – Танцевать надо голой, что ли? Ага. Он слегка сдвигает брови и поясняет: – В сценическом костюме. Но да, многие из них довольно откровенные. Кто бы сомневался. Продолжаю скрипеть мозгами. С одной стороны, я ему вообще минет предлагала. В сравнении с этим танцевать в трусах на сцене – это ерунда. – Но трахаться и сосать я не обязана, да? – спрашиваю на всякий случай. Он опять кривится. Так, глядишь, и заработает себе преждевременные морщины. – Не обязана. Да тебе никто так сразу и не даст сосать. Заведение у нас приличное, клиентами дорожим. И для сосания есть совсем другие люди, а не... Ну, в общем, не такие стрёмные малолетки. Мало ли, ещё член откусишь ненароком. Улыбаюсь во все зубы. Это я, наверное, смогла бы. – Ладно, – говорю. – Я Киллиан Мартин, можно Кили, – протягиваю руку. – Артур Найз, – отвечает он и жмёт мои пальцы до хруста. Ну не мудак ли? После этого мы с Артуром сваливаем из клуба. По дороге я пытаюсь разглядеть в толпе Сэлли, но так и не нахожу. Возможно, она занята. Зарабатывает тридцатку. У Артура тёмно-синий мерседес. Я падаю на переднее сиденье, а он полощет рот тоником и суёт туда мятную конфетку, после чего заводит тачку и ловко кружит по тёмным улицам, близоруко щурясь и периодически матерясь под нос. Несколько раз мне кажется, что мы вот-вот ёбнемся о фонарный столб, но нет. Похоже, Артур свои водительские права не купил, а получил легально. На сбор вещей в квартире у Сэлли уходит минут десять. Я их толком и разложить-то не успела. Пишу подруге записку с обещанием как-нибудь заглянуть, запираю дверь и прячу ключи под мохнатый коврик. Спускаясь по лестнице, раздумываю о том, что Артур вполне может завезти меня в лес и принести в жертву какой-нибудь неведомой грёбаной твари. Но он вроде бы не похож на фанатика. Он похож на богатого мужика, который заебался на работе. Поэтому я отбрасываю сомнения прочь и сажусь в его машину.*****
И вот я скромно стою у порога в качестве объекта любопытства трёх пар глаз. Полчетвёртого ночи, но никто не спит. Издержки профессии, видимо. В комнате кроме нас с Артуром ещё три девчонки – блондинка с большими сиськами, брюнетка с большими глазами и рыжая с таким количеством веснушек, что за ними едва угадывается нормальный цвет кожи (нежно-розовый, я разглядела). Блондинка первой теряет интерес ко мне и теперь уже пялится на Артура игривым взглядом из-под полуприкрытых век. Брюнетка возвращается к прерванному нашим появлением чтению, изрекая: – Типаж подходит, если ты этого добивался. Ух ты. Этим голосом можно резать металл. Серьёзно. Или произносить умные речи на трибуне под завывания толпы. Или читать страшные-престрашные заклинания в заброшенной башне замка. Или... – Знакомьтесь тут, – ворчит Артур и ретируется, не особо охотно игнорируя шёпот и соблазнительные вздохи блондинки. Интересно, она всегда так дышит или это кратковременная гипервентиляция? Рыженькая улыбается мне до ушей. На её щеках смешные ямочки, я раньше такие только у четырёхлеток видела. Ухмыляюсь в ответ, демонстрируя сколотый резец, а потом одариваю этим же оскалом остальных присутствующих. Они явно не впечатлены. – Киллиан, – говорю. – Для друзей – Кили. Слегка напрягаюсь в ожидании комментария про мужское имя, но его нет. Похоже, им насрать. Хмурюсь. Ну и чудненько. – Я Морин, – говорит рыжая, не переставая сиять, как полированная столешница. – Приятно познакомиться. Перевожу мрачный взгляд на брюнетку. Она лежит на втором ярусе кровати, смотрит на меня поверх открытой книги и тем же алмазным голосом режет: – Миранда. Для друзей тоже Миранда. Ладно. Мы с нею пока не друзья, и лучше бы мне соблюдать субординацию по крайней мере в первое время. Миранда опускает глаза в книгу, длинные ресницы отбрасывают тень на бледные щёки. Что за... – А я, – говорит в это время блондинка, – Эфрази. Перевожу на неё взгляд и озадаченно моргаю. Она очень красивая, как в фильмах шестидесятых годов, когда люди носили другие лица. – Эф...Чего? – мямлю. – А для косноязычных друзей? – Козетта, – говорит брюнетка и фыркает. Натурально фыркает, как раздражённая кошка. – Мэй, – одновременно с нею говорит блондинка, прожигая ту быстрым взглядом. – Но друзья меня так не называют, если не хотят перейти в категорию врагов. Не думаю, что тебе это интересно. Брюнетка снова фыркает и переворачивает страницу. Я прищуриваюсь, поглядывая то на одну, то на другую. Отсылки мне непонятны, но очевидно, что в этом что-то есть. А я не хочу копаться, это их мутки, пусть сами разбираются. У меня и без того всякой херни выше крыши. Бросаю рюкзак на пол возле незанятого спального места на нижнем ярусе. Под Мирандой. – Спокойной ночи, девочки, – сонным голосом тянет Морин с соседнего нижнего яруса. – Что-то я утомилась сегодня. Спокойной ночи, Кили. Завтра уже поболтаем, как следует, да? – Ага, – говорю я, озираясь вокруг. Миранда милостиво объясняет мне, где находятся ванная и кухня. Пока я моюсь, они успевают выключить верхний свет и улечься спать. В темноте в незнакомой комнате я нащупываю путь к своей кровати и, естественно, вписываюсь мизинцем во внезапно стоящий прямо посреди комнаты стул. Умудряюсь не заорать и матерюсь про себя, после чего падаю в застеленную свежим бельём постель. На мысли о том, кто же об этом позаботился, мой мозг отключается.*****
На следующий день после завтрака, закончившегося к двум часам дня, мы отправляемся в комнату, выделенную для тренировок. Морин шепчет, что изначально это должна быть наша с ней спальня, но Эфрази и Миранда посчитали, что полезнее иметь дополнительное помещение, а не тренироваться прямо на сцене в клубе, который с полудня работает как ресторан. Все рассматривают меня и друг друга, после чего Миранда говорит: – Для танцев, которые мы будем исполнять вчетвером, их лучше ставить по бокам. Пока не научатся, по крайней мере. «Их» – это меня и Морин, видимо. Я уже знаю, что Морин тоже появилась здесь не так давно. – Рост, конечно, не очень, – замечает Эфрази. Эй, у меня охренительный среднестатистический рост, не всем же быть шпалами. – Какой размер ноги? – Тридцать девятый, – говорю я и да, сама знаю, что лапа у меня здоровая, но у Люси уже почти сороковой. Миранда поднимает брови. – Это очень удобно, у нас с Мэй тоже тридцать девятый, а у Морин – тридцать восьмой. Легче будет подбирать обувь. Условия в общем-то просты. Танцуем мы в сценических костюмах, которые мне ещё предстоит примерить и подшить на себя, и туфлях на аномально высоких каблуках – раньше мне не приходилось танцевать на каблуках выше трёх дюймов, но между танцами их можно сменить на что-то более удобное. Эфрази и Миранда обычно переобуваются в танцевальную обувь для тренировок, а Морин ходит так. – Нахрена суетиться, – недоумевает она, – если всё равно я в это время чаще сижу в баре. Так и есть. Она своими ямочками на щеках, рыжими кудряшками и образом игривой младшей сестрички разводит клиентов на коктейли ловчее всех нас. И да, тут ещё один момент. За каждую бутылку шампанского, которую с нашей подачи купит клиент, нам платят от пяти до десяти фунтов. – Только не пей весь бокал залпом, – предупреждает Эфрази. – Желудок испортишь. Делай вид, что пьёшь, и улыбайся. Можешь с кем-нибудь потанцевать – это обычно бесплатно. Танец на коленях – другое дело. После последнего выхода на сцену девчонки ведут себя по-разному. Морин предпочитает остаться в клубе и ещё потусить, но уже не с клиентами, а с охранниками и барменами, с которыми успела подружиться. Миранда всегда уходит домой, если Артур лично не просит её задержаться. Эфрази самая непредсказуемая: иногда она уходит с Мирандой, иногда остаётся тусить с Морин, а бывает, что сваливает с Артуром и не ночует дома. Я первое время остаюсь, чтобы познакомиться с ребятами и влиться в коллектив. Но постепенно понимаю, что мне больше нравится сопровождать Миранду домой, где мы в дружелюбной тишине переодеваемся и по очереди принимаем душ. Мне хочется поболтать с ней, и я честно пытаюсь, но чаще всего это бесполезная трата сил: она грузится своими мыслями, пьёт чай, а потом читает в кровати, пока не засыпает. Я иногда жду Морин, но чаще тоже ложусь спать, чувствуя себя почти как дома, где на соседней кровати дрыхла Люси. В первые пару недель я не танцую на сцене, но мелькаю на танцполе и осваиваюсь в раскрутке клиентов на напитки. Девчонки выходят на сцену пять-шесть раз за вечер, а ночи с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье – самые напряжённые. Людей в клубе – не протолкнуться, и все хотят оторваться без тормозов. Программа, которую мне только предстоит исполнять, основана на движениях, от которых у зрителей должны течь слюни, на плавных линиях и резких моментах, на хождении по самой грани, но без выхода за неё. У каждой из девчонок свой стиль и своя изюминка, но видно, что Эфрази и Миранда не первый день танцуют вместе, а Морин очень старается соответствовать их уровню. Я сильно переживаю о том, как впишусь в эту слаженную компанию. Мы четверо внешне относимся к совершенно разным типажам, и очевидно, что это именно то, чего добивался Артур, – угодить любым предпочтениям. Клиенты в клуб приходят разные, и да, некоторые так и ждут, что я расставлю перед ними ноги или встану на колени с открытым ртом. Но Артур сделал внушение, что лучше бы я этим не занималась, а Эфрази со страшными глазами рассказала про сифилис и прочую мерзость. Ха. Как будто в школе мне не хватало уроков сексуального воспитания, на которых, впрочем, говорили не о том, что интересовало больше всего. – Не подавай им недвусмысленных знаков и зови охрану, если всё заходит слишком далеко. Главное – не груби в лицо, а то мало ли, на какого неадеквата нарвёшься. Они же пьяные, могут и врезать, в конце концов, – поучает Эфрази. Странно. Либо она считает меня совсем тупой, либо полагает, что я выросла в приличном районе. Скорее, первое. – Просто твёрдо скажи, что по правилам клуба тебя нельзя трогать, – кивает Морин. – И ещё один важный момент, – добавляет Миранда. – Все клиенты равны. Неважно, это молоденький красавчик или престарелый толстяк. Ты должна сохранять приветливое выражение лица и дружелюбный тон, не демонстрируя симпатии или отвращения. Эфрази пихает её локтем в бок и подмигивает: – Кстати, престарелые толстяки гораздо более щедрые, да, Миранда? Справедливое замечание, в чём я неоднократно убеждаюсь в первые же дни работы. А ещё пожилые дядьки гораздо реже пытаются пощупать за задницу, предпочитая трепать по щеке и жаловаться на меркантильную жену, не оправдывающих надежды детишек и коварных деловых партнёров. Жизнь идёт по чёткому распорядку и это мне почти что нравится. Дисциплинирует. Отношения с девчонками строятся с переменным успехом, и если с Морин мы почти моментально находим общий язык, то Эфрази и Миранда не так уж быстро оттаивают и перестают демонстрировать своё привилегированное положение в этой песочнице. Я стараюсь не грубить и не наглеть хотя бы потому, что они все – довольно неплохие девчонки, не без своих заёбов, но жить можно. Однако то, что я стараюсь вести себя прилично, не означает, что я не пытаюсь прощупать рамки. В первое время меня ужасно бесит Эфрази со своим пафосным именем. Я трижды за первую неделю пробую назвать её Мэй, но она ни разу не откликается. Все называют её Эфрази и не дёргаются. Даже Артур. В его устах это звучит почти красиво. Единственный человек, который называет её Мэй и при этом не послан на хуй – это Миранда. – Мэй, – говорю я как-то раз после обеда, – курить есть? Полный игнор. А курить хочется так, что скулы сводит. – Ну ладно, – сдаюсь через несколько минут, тяжко вздыхая, – Эфрази. Дай сигаретку. Пожааааалуйста. – Возьми в кармане куртки. Один из плюсов Эфрази в том, что она не жадная. Почти всё, что ей перепадает от Артура, она делит на всех. А ещё у Эфрази самые красивые тряпки. Но тут, увы, дело в нашей с нею разнице в росте, и я уже, кажется, до неё не дорасту. С другой стороны, Миранда такая же длинная, но не обладает сиськами, а Морин не только ниже, но и шире в бёдрах. Модные наряды Эфрази остаются при ней, но с первой же зарплаты я основательно обновляю свой убогий гардероб.*****
Не нужно быть выпускником универа, чтобы просечь, что Эфрази и Миранда здесь главные. И дело не в том, что Эфрази трахается с Артуром, а Миранда, похоже, его голос совести или что-то вроде того. Просто они старше и опытнее, тогда как мы с Морин ещё мало что шарим. – Хватит жрать булки! – резко говорит Эфрази утром, которое у нас обычно начинается после полудня, выхватывая круассан чуть ли не прямо изо рта Морин. Та возмущённо матерится, но получает подзатыльник, от которого обиженно морщится и ёжится. – Ты посмотри на себя! Костюмы не сходятся. Поверх пояса колбаса свисает. Морин вяло дожёвывает то, что успело оказаться во рту. В уголке её губ – красный джем, а взгляд малость убитый. Я хихикаю. Колбаса висит! Прикольно. – Но мне кушать хочется, – ноет Морин. – Я физически работаю! В поте лица тружусь. И вообще, вы уже старые, а я ещё пока этот, как его, молодой растущий организм. – Ага, растущий, – фыркает Эфрази, ловко отправляя остатки круассана в мусорное ведро. – Вширь. Я не собираюсь перешивать реквизит на твои нестандартные формы. Морин злится. – На твои нестандартные сиськи его всё-таки перешили, да? Это правда. Верхняя часть костюмов для Эфрази отличается от нашей. Но говорить об этом не стоило. Эфрази улыбается зловещей улыбкой, но отвечает Миранда. Ледяным голосом. – Грудь Мэй выглядит эстетично, а жировые отложения на талии – на любителя. Румянец на щеках Морин равномерно закрашивает весь миллион веснушек. С Мирандой она не спорит. Уважает. Поэтому вздыхает и пьёт чай без сахара. Какая гадость. Все связки и композиции для выступлений тоже придумывают Эфрази и Миранда. И если у первой это какая-то смесь стриптиза и щупанья друг друга на танцполе, то у второй это… что-то странное. Не знаю, какое танцевальное прошлое у Миранды, но оно другое, не то же самое, что у любой из нас. Её композиции кажутся нелогичными и совершенно неподходящими для сцены ночного клуба, но смотрятся настолько гармонично и завораживающе, что исполняя их по ночам, я вижу застывшие физиономии клиентов, которые вряд ли можно объяснить алкоголем или травкой. Композиции Миранды ошеломляют. Однако в отличие от Эфрази, которая как будто кайф ловит от возможности кого-то чему-то поучить, Миранда не очень-то терпелива. Вот и сейчас она отходит к музыкальному центру и нажимает на кнопку, обрывая запись. Ко мне она редко придирается, поскольку я всегда смотрю ей в рот и не моргаю. Я вообще не моргаю, когда Миранда рядом, боюсь пропустить что-то такое, особенное, хотя и сама не вполне секу – что именно. – Морин, – говорит она, щипая себя за переносицу. Между бровями – крошечная морщинка. – Румба – это танец любви и соблазна, а не физкультура. Я понимаю, что прошлое чирлидерши не даёт тебе покоя, но добавь капельку женственности и страсти. Танец не сводится к комплексу упражнений, это… – Вертикальное воплощение горизонтальных желаний, – брякаю я и съёживаюсь в ожидании взгляда. Но чудо! Миранда и впрямь смотрит на меня, но не как на дерьмо, а с интересом. Едва ли не впервые. Моё сердце угрожает проломить грудную клетку, погнуть косточки лифа, вылезти из тела наружу и размазаться по полу у её ног. Ей понравились мои слова, и я возношу мысленную благодарность мистеру Андерхольму, престарелому хореографу, которого все считали геем, а лично я – ещё и философом. Миранда смотрит на меня ещё пару секунд и переводит взгляд на Морин. – Вот именно, – говорит она, а я раздуваюсь от гордости. – Любуясь твоим танцем, клиент должен захотеть танцевать с тобой, обнимать твоё тело, скользить по нему руками, а не оценивать чёткость движений и растяжку. Понимаешь? Морин печально кивает и краснеет. Эфрази со скучающим видом дефилирует ближе к зеркалу и рассматривает своё лицо, округляя рот и растягивая его в гримасе. На вопросительный взгляд Миранды она пожимает плечами. – Челюсть болит. Вчера ночью перетрудилась. Она поигрывает бровями, а Миранда закатывает глаза и хлопает в ладоши. – Ещё раз, все встали на свои позиции. Морин, постарайся, пожалуйста, добавить больше мягкости. В таком режиме и проходят наши тренировки: разминка, растяжка, обсуждение композиций, многократные повторы и всё всегда одинаково, но мне не скучно. Может, это та самая зрелость, которую хотел увидеть во мне батя? Что бы он сказал, если бы узнал, что я взрослею, танцуя почти голой перед толпой нетрезвых людей?*****
– Так, девочки, – говорит Эфрази через пару недель, когда мы уже разогрелись и занимаемся растяжкой. – Сегодня мы будем тренировать танец на коленях. Не одним же нам с Мирандой отдуваться с клиентами. Тем более, это – способ заработать фунтов двадцать за три минуты. – Да ладно! – говорю я, вспоминая, что Сэлли за тридцатку делала минет. От пяти до десяти минут. Глотать не обязательно. Миранда сидит на шпагате на коврике. Она очень гибкая. Эфрази становится на колени и давит Морин на спину, Морин кряхтит. – Однажды мне дали пятьдесят фунтов, – говорит Миранда, вставая и вытирая лоб напульсником. – Ого, – я изумлена. – За три минуты танца? Не может быть. Нет такого танца, за который можно заплатить полтинник. Ну или тот клиент был психом. Эфрази бросает на меня загадочный взгляд. – Никто не умеет так классно танцевать на коленях, как Миранда. Даже я. Миранда в притворном шоке прижимает ладонь к груди. – Ты признаёшь, что я хоть в чём-то лучше Великолепной Эфрази? Та закатывает глаза. – Беру свои слова назад. У тебя – второе место. Миранда перебирает диски и, не отрываясь от своего занятия, говорит: – Кили, садись на стул. Думаю, ты должна лично убедиться, что те пятьдесят фунтов были не за красивые глаза, – она усмехается и распускает волосы. – Или как минимум не только за них. Вот это поворот. На внезапно задрожавших ногах я бреду к стулу и усаживаюсь, прижимаясь лопатками к спинке. Если я всё верно поняла, прямо сейчас Миранда будет танцевать на моих коленях. Это… Жутко. И восхитительно. И возбуждает. Но прежде всего – это жутко. Впиваюсь пальцами в сиденье. Миранда ставит композицию «Stop!» Сэм Браун и это очень, очень плохая идея. Я мгновенно покрываюсь мурашками, чувствуя, шевелятся как волосы на затылке. С первыми же словами песни мой мозг взрывается, и поэтому соображалка отказывает целиком и полностью. Это хуйня эпических масштабов, скажу я вам, когда девушка, в которую очень хочется влюбиться, забыв нахер о том, почему так не стоит делать, и о своём нежном и неоднократно разбитом сердечке, танцует эротический танец у вас на коленях. Это просто пиздец, но есть огромный плюс в том, что я не мужик, – никто ничего не заметит, хотя в этом же заключается и самый главный минус – нет никаких шансов, что в этом исполнении есть хотя бы капелька настоящей страсти. Но в то же время, будь я парнем, меня бы здесь вообще не было. Будь я парнем, я бы никогда не познакомилась с Мирандой, и она бы вряд ли вот так – бесплатно – уселась мне на колени, скользя ладонями по плечам и провокационно заглядывая в глаза. Ладно, Миранда, чёрт с тобой. Я верю, что тебе не за красивые глаза дают полтинник за танец. Композиция заканчивается неожиданно быстро, и я тупо открываю рот, понимая, что ни хрена не запомнила, не уловила и не поняла, кроме одного – Миранду нужно внести в список особо опасных явлений в галактическом масштабе. – Ух ты, – говорит Морин. – Я бы тоже дала тебе полтинник. Я бы дала все деньги мира, чтобы Миранда никогда больше не танцевала вот так. – Поговорим теперь о структуре, – ровным голосом произносит Миранда, одёргивая майку. Она пьёт воду из пластиковой бутылки и делает это очень аккуратно, ни капли не проливается мимо. Хотя именно сейчас я бы посмотрела, как капли стекают по её коже. Для полного счастья только этого не хватает. – Да, – замечает Эфрази, – в принципе, для танца на коленях подойдёт любая более-менее лирическая песня, но есть список тех, которые просто идеальны. Миранда кивает и жестом предлагает Морин занять моё место на стуле. – Очередь нашей звезды показать своё мастерство. Эфрази шлёпает её по заднице и ставит другую музыку. Это ставшая жутко модной песня Тони Брекстон. Морин, в отличие от некоторых, выглядит крайне довольной и польщённой, а вовсе не перепуганной влюблённой школьницей. Композиция немного медленнее предыдущей, а Эфрази не столько танцует, сколько демонстрирует, и да, это всё словно пошаговая инструкция. Миранда делает звук тише, чтобы мы все могли слышать друг друга. В отличие от меня, которая до сих пор не может подсоединить язык к мозгам, Морин заинтересованно следит за движениями Эфрази и задаёт разумные вопросы. Эфрази периодически замирает, чтобы ответить или повторить движение, а Миранда ходит вокруг и комментирует. Одна я стою совершенно обалдевшая и испуганная, не в состоянии ничего понимать и запоминать, и только фантомные прикосновения бёдер и рук Миранды ощущаются на теле, как ожоги. Затем Эфрази усаживает на стул Миранду, и уже на её угловатых коленках демонстрирует класс. Миранда всё время слегка ухмыляется, а после танца высказывает одобрение вслух, но даже нам со стороны видно – чего-то не хватает. – Сколько бы ты дала Эфрази за танец? – спрашиваю я Морин, когда мы выходим покурить после обеда. Она стряхивает пепел и задумчиво морщит лоб. – Ну, фунтов тридцать. Полтинник как бы жалко. Я полностью согласна. В исполнении Миранды была чувственность, пусть даже малость отмороженная, а Эфрази явно старалась её переплюнуть с точки зрения техники, но… В этом потерялась та лёгкая небрежность, которая заводит сильнее идеальной пластики. – Как за минет, – говорю я. Морин в непонятке, поэтому рассказываю ей про Сэлли и её способ подработки. – Хорошо, что я танцевать умею, – говорит Морин, подбрасывая окурок и попадая точно в банку, привязанную к перилам на пролёт ниже. – Трёхочковый! – радуется она и даёт мне пять.
