Не та девочка

      День рождения Люси красным маркером написан на бумажке, пришпиленной магнитом к холодильнику. Об этом невозможно забыть, но Морин всё равно дважды напоминает мне – вечером накануне и с утра. Как будто я совсем бестолочь.       К школе, которую я сама закончила не так давно и в которой учится Люси, приезжаю в разгар уроков, чтобы уж точно её поймать. Брожу вдоль забора, ожидая перемены, чтобы попросить кого-то из детворы позвать Люси Мартин.       Но делать этого не приходится – сестра выходит на улицу сама. В куртке нараспашку она шагает за угол в компании нескольких парней примерно своего возраста и двух девчонок, на ходу извлекая из карманов сигареты.       Я не завистливая, но тяжеловато признать, что для своих свежих четырнадцати Люси – настоящая красотка. Густые длинные волосы, полная грудь, округлые бёдра. Она уже выше меня, ещё чуточку и будет такая же высокая, как Миранда, хотя с чего бы это я здесь вспоминала Миранду?       Люси громко смеётся, небрежно держа сигарету между пальцами и выпуская дым прямо в лицо симпатичному парню, который пялится на неё, как заколдованный. По сравнению с сестрой, её подруги какие-то мелкие и страшные. Отличный выбор друзей, Люси, горжусь тобой.       У одной из девчонок половина волос покрашена в чёрный, половина в белый, но даже такая дикая причёска не красит узкое личико с маленькими глазками и широким тонкогубым ртом. Вторая девочка симпатичнее, но какая-то зашуганная и грызёт ногти. С лёгким удивлением замечаю на ней свою собственную джинсовую куртку. Не то чтобы она была мне нужна, но это вызывает вопросы.       Люси щелчком отправляет сигарету в клумбу и принимается сосаться с рыжим пацаном – не с тем, что смотрел на неё влюблёнными глазами – тот сидит на корточках, опёршись спиной о стену и уставившись в бледное небо бессмысленным взглядом.       Пока Люси не успела высосать пацану мозги через рот, я решаю вмешаться. Детишки настороженно наблюдают за моим приближением и прячут сигареты за спины.       – С днём рождения, – говорю, а Люси визжит и поднимает меня в воздух. Сильная, как чёрт. Но это же она у нас в футбол играет, а я всего лишь танцую.       – Я сейчас, – говорит она друзьям и тащит меня к забору.       Мы не виделись всего пару месяцев, а она нехило подросла.       – Слушай, – говорю, – я тебе подарок не купила. Можно деньгами? – сую ей в руку триста фунтов.       Люси улыбается до ушей.       – Нужно.       – Сто матери отдай, ясно? Остальное твоё.       Довольная сестра засовывает купюры в карман джинсов.       – Как там родители поживают? – спрашиваю. Мне это не интересно ни капельки. Просто я пытаюсь быть любезной. Воспитанной. Тлетворное влияние Миранды, очевидно.       Люси пожимает плечами.       – Как обычно. Подарили мне спортивный костюм, сумку и какие-то дурацкие цацки. Лучше расскажи, как ты? Работаешь? Кем? Где живёшь?       – Ой, – говорю, и мне почему-то становится стыдно, с чего бы? – Я танцовщица. В ночном клубе. Но только не рассказывай бате и Гвен, ладно? Они решат, что это то же самое, что проститутка, а это другое…       Люси удивлённо приоткрывает рот. Ребятишки на заднем плане делают ей знаки, что, мол, пора бы идти грызть гранит науки. Люси морщится и отмахивается от них, как от надоедливой мошкары.       – И что дальше? – уточняет она. – Где живёшь?       – Живу в квартире при клубе с другими девчонками, – отвечаю я и улыбаюсь, вспоминая стряпню Морин, заваленный косметикой столик Эфрази и Миранду, ловко взбирающуюся на верхний ярус кровати. – Они классные. Не парься, Люси, у меня всё норм.       Она вздыхает. Если бы я не знала, что это полный бред, я бы подумала, что она завидует. Ха. Люси. Мне. Да никогда в жизни.       – Все твои шмотки батя сложил в подвал, – говорит она смущённо.       – Ну и хрен с ними, – говорю я. – Новые купила, получше тех.       – Ага, – Люси поглядывает в спины потерявшим терпение одноклассникам. – Я кое-что себе взяла, а кое-что отдала Тэе. То, что маленькое. Ты же не против?       Пренебрежительно фыркаю.       – Вот ещё.       Ловлю взгляд пацана, который не ушёл со всеми, а поджидает Люси на углу. Это не тот, с которым она лизалась, а тот, которому в лицо выдыхала дым. Да, запутано всё.       – Ладно, – говорю, – пора мне. Ты там смотри, того-этого. Предохраняйся что ли.       – У нас с Кэвом ничего нет, – отвечает она, прослеживая мой взгляд.       – А не с Кэвом?       – Пока тоже.       Слово «пока» наводит на размышления, но я решаю не занудствовать. Люси – умная девчонка, в отличие от некоторых.       – Ну, как знаешь.       Мы обнимаемся. Пиздец, Люси реально не просто так играет в футбол, она сжимает меня, что аж кости трещат. Может, мстит за то, что я её щемила, когда мы были мелкими? Сестра пахнет сигаретами, цветочным дезодорантом и чем-то ещё, неуловимым, полузабытым. Я сваливаю, пообещав как-нибудь ещё заскочить. Уже на углу оборачиваюсь и вижу, как Люси берёт того пацана за руку и что-то ему говорит. Тогда я вспоминаю этот запах: так пахнет уходящее детство.

*****

      По дороге домой стараюсь не расстраиваться, но всё равно шмыгаю носом и простуда тут не при чём. Уже у самого дома притормаживаю с мыслями о том, не зайти ли в ларёк за хот-догом. Пожрать охота, а Морин нас кормит по часам три раза в день.       – Эй! – раздаётся крик позади. – Эй, мисс! Подождите!       Тощий пацан мчится ко мне, размахивая конечностями, как ветряная мельница. Я складываю руки на груди и хмурюсь. Вообще-то я уже нагулялась и в предвкушении физически напряжённой ночи хотелось бы принять горизонтальное положение. Желательно после еды.       – Послушай, – говорит парнишка ломким голосом, – ты ведь знаешь Лилу Мэй Синклер?       – Кого? – спрашиваю, вся погруженная в мыслях о хот-доге и встрече с Люси. – Неа. Первый раз слышу.       Он жалостливо заламывает брови и выставляет подбородок вперёд неуловимо знакомым движением.       – Синклер? Лилу Мэй? Она работает в этом клубе, – пацан кивает на здание, и мы оба пялимся на дверь, как будто там вывешен список сотрудников. Я пожимаю плечами.       – Поверь мне, мальчик, я знать не знаю эту твою Синклер. В жизни не слышала такого имени.       Он делает шаг назад с озадаченным выражением лица. Кажется, он собирается заплакать.       – Как же… Чёрт. Я был так уверен. Просто… Мама в больнице, четвёртая стадия рака.       Ого. Теперь мне его даже жалко.       – Послушай, – говорю, – у нас не так уж мало людей работает. Может, я просто не понимаю, о ком ты говоришь? Как она выглядит?       В глазах пацана вспыхивает надежда.       – Ну, она красивая. Высокая. Длинные белые волосы. Раньше были, а какие теперь – не знаю.       Описал, называется. Половина официанток – высокие блондинки, да вот даже Эфрази…       – Погоди, – говорю. Тупая моя голова. – Ещё раз, как ты сказал? Лилу Мэй? Мэй?       – Ага, – кивает он. – Синклер. Так ты с ней знакома?       Мне становится не по себе. Я не знаю фамилию Эфрази, мы вообще не обмениваемся официальными данными – не в полицейском участке небось, да? Но её определённо зовут Мэй.       – А ты кто такой?       Он облизывает обветренные губы и тараторит:       – Я её сводный брат, Адам Керли. Мама – наша с ней мама – сейчас в больнице святой Екатерины, в онкологическом отделении. Она… часто вспоминает Лилу Мэй, – мальчик смотрит на меня щенячьими глазками. – Пожалуйста, передай ей. Пусть она приходит, а? Она нас ненавидит, и мы много лет не виделись, но мама… Ей очень плохо! Пожалуйста!       Это надо обдумать. Хлопаю Адама по плечу.       – Ладно. Я передам. Но ничего не обещаю. Эфра…Хм, Лилу Мэй сама решит, идти или нет.       – Приёмные часы с пяти до восьми, – торопливо говорит он, а я уже сворачиваю за торец здания.       – Ага, пока!       Поднимаясь по ступенькам, размышляю о том, что за прошедшие месяцы Эфрази ни разу – ни одного единого разочка – ничего не говорила ни о родителях, ни о брате. Как и Миранда. Как и я сама, вообще-то, а трёп о днюхе Люси не в счёт. Откровенно о родне вспоминает только Морин. И она единственная, кто поддерживает связь с семьёй – созванивается с матерью, а потом долго и нудно вздыхает. Судя по всему, семейство Морин не одобряет её образ жизни.       Хочет ли Эфрази услышать новости о своих близких? Нужно ли ей это? Не похоже, чтобы отношения в их семье были слишком уж душевными. Я замираю у двери и пытаюсь переварить информацию. Конечно, ситуации у нас могут быть совершенно разные, но мне кажется, что если бы умирала моя мать, я бы точно захотела с нею попрощаться. Возможно, у меня даже была такая возможность. Мама умерла, когда мне было два года, и я совсем её не помню.       Эфрази дома нет, поэтому я откладываю новость на потом, а через несколько минут и вовсе о ней забываю.       Дело в том, что Миранда бреет ноги. В ванной. Я стою рядом и мою руки, не в состоянии отвести глаз от покрытых пеной тонких голеней. Миранда аккуратно проводит бритвой, прокладывая дорожку светлой кожи. Мои пальцы киснут в раковине слишком долго.       – Ты закончила? – спрашивает Миранда откровенно раздражённым голосом. Это вытряхивает меня в реальность, заставляя несколько раз проморгаться.       – Ага, – говорю. – У тебя очень... Красивые щиколотки. И икры. Но щиколотки вообще отпад.       Браво, Кили, очень, очень умно. Миранда закатывает глаза и выталкивает меня из ванной.       Я видела её полуголой и не раз. И даже почти полностью голой. Но это всегда было либо в спешке, либо в холоде раздевалки, когда откровенно пялиться было херовой идеей, а рассматривать её в задымленном сигаретами зале не с руки – там у меня другие обязанности. И вот теперь, в крошечной ванной, заполненной паром и ароматом ландышевого мыла, это всё... по-другому. Слишком мощный удар по моей и так нездоровой психике.       Вылетаю пулей, падаю в кровать, не раздеваясь, и сообщаю своей подушке, как сильно я проебалась в этой жизни и вообще. У меня нет шансов. Ноль.       Морин заявляется буквально через пять минут – в самый разгар моего праздника жалости к себе – и ломится в ванную.       – Миранда там ноги бреет, – вяло говорю я.       – Да хоть лобок, – отрезает Морин. – Мне ещё ужин готовить. Овощное рагу с мясом.       Мысль про лобок Миранды совсем не кстати, но та часть, которая про ужин, звучит прикольно. Мой желудок в предвкушении издаёт радостное урчание.       – Мяса побольше положи, – прошу я. Люблю мясо, а Миранда ненавидит овощи.       Вскоре нарисовывается Эфрази и прямо с порога сообщает новость о том, что Артур купил новую тачку.       – А старая чем его не устраивала? – спрашивает Морин, облизывая лопатку, которой помешивает рагу. Миранда от этого зрелища слегка содрогается, брезгливая наша.       – Новая гораздо больше. Чёрный внедорожник. Высокий, со ступенькой. Внутри всё кожаное, а на заднем сиденье можно хоть впятером...       Я слушаю без особого интереса: меня не возбуждают ни большие тачки, ни маленькие.       – Нахрена Артуру такая здоровая тачка? Он в ней всё равно один ездит, – резонно замечает Морин. – Ну или с Эфрази вдвоём иногда.       – Компенсирует размер в другом месте? – говорит Миранда, капельку морщась содержимому своей тарелки.       Эфрази это так не оставляет.       – У Артура в том месте всё нормально. Можешь не волноваться.       Миранда пожимает плечами.       – Ну раз уж ты так говоришь. Теперь я спокойна за твоё счастье в личной жизни.       – О своём беспокойся.       Какое-то время мы молча жуём. Напряжение в воздухе немного смягчается ароматом рагу. Морин классно готовит, лучше нас всех. Не знаю, что бы мы без неё делали. Хотя знаю – жрали бы лапшу быстрого приготовления и сэндвичи. Миранда выбирает мясо и картошку, размазывая остальные овощи по тарелке.       Морин возмущённо сопит и, похоже, обижается. Она в курсе, что овощи и Миранда несовместимы, но каждый раз пытается как лучше.       – Ты не будешь? – спрашиваю я, указывая вилкой на спаржу в Мирандиной тарелке. Она качает головой с чуть виноватым взглядом в сторону Морин, которая вздыхает ещё более тяжко.       – Можно я съем? Очень вкусно, Морин!       Не дожидаясь ответа, я перетаскиваю спаржу с тарелки Миранды к себе и улыбаюсь до ушей. Морин ухмыляется в ответ, а Миранда бормочет:       – Я не люблю тушёные овощи...       Эфрази откладывает журнал, который листала за едой, и своим самым гаденьким голоском тянет:       – Ну простите, принцесса, осетрину опять не завезли. Как обычно.       Миранда чуть бледнеет и сжимает вилку так, что ее пальцы подрагивают. На секунду мне кажется, что эта вилка рискует оказаться в каком-то не предназначенном для неё месте. Возможно, в глазу Эфрази. Хотя на самом деле я не думаю, что Миранда способна убить Эфрази. И ещё меньше – совершить такое некрасивое и тупое преступление. Если она захочет кого-то убить, то сделает это изящно и ловко: так, чтобы никто на неё не подумал. И переведёт стрелки на какого-нибудь незамутнённого лоха. Такого как я, например.       Ненавижу, когда они срутся.       Морин откашливается и открывает рот, чтобы, очевидно, вставить какую-то тупую фразу, Эфрази выставляет подбородок вперёд, словно собираясь броситься в атаку, и тут я внезапно вспоминаю про Адама Керли. Хлопаю себя по лбу.       – Ёб вашу мать.       – В чём дело? – интересуется Морин со слишком уж отчётливым энтузиазмом.       Я поворачиваюсь к Эфрази. Хотя они с Мирандой обе ведут себя как сучки, но я всегда буду на стороне Миранды. Просто потому что.       – А что, – говорю, – не так с именем Лилу?       Эфрази медленно перестаёт жевать и прищуривается.       – Всё? – предполагает она.       – Лилу Мэй Синклер, – провозглашаю я. Чисто из мести за «принцессу». – Для сценического псевдонима довольно круто. Но не так охуительно, как Эфрази.       – Ты рылась в моих вещах? – шипит она.       Морин встаёт и убирает со стола пустые тарелки. Миранда молчит, сканируя меня испытующим взглядом.       – Очень надо, – фыркаю я. – Так тебя назвал один пацан.       – Какой пацан? – сразу же вскидывается Эфрази.       – Адам Керли. Знаешь такого? Говорит, что твой брат.       Она смотрит на меня и ощутимо теряет цвет. Особенно это заметно на губах. Без помады у Эфрази очень бледные губы, а сейчас они совершенно бесцветные и сливаются с кожей.       – Он приходил? Сюда? – тихо спрашивает она.       – Неа, поймал меня на улице. Сказал, чтобы я передала Лилу Мэй Синклер, – копирую я тон Эфрази, которым она говорила про «принцессу», – что её мать лежит в больнице святой Екатерины, в онкологическом отделении, – я перевожу дух, а вокруг гробовая тишина, – и ещё что-то про четвёртую стадию рака. И... про часы приёма... с пяти до восьми.       Эфрази продолжает таращиться на меня ещё несколько секунд, опустив вилку на край стола. Затем она переводит взгляд на Миранду, которая, не моргая, смотрит в ответ. Это не диалог, они не говорят друг с другом. Это как будто один человек тонет, а другой бросает ему спасательный трос. А чё? Я знаю. Как-то мы с батей и Люси рыбачили с лодки, и я поскользнулась на мокрой доске и наебнулась прямо в холодную, грязную воду. Тогда Люси кинула мне рукав своей толстовки, за который я вцепилась изо всех сил. Плаваю я херово и уже успела мысленно попрощаться с жизнью.       Вот так сейчас Эфрази пялится на Миранду – я узнаю в её глазах тот же страх утонуть.       – Нет, – говорит Миранда. – Уже почти девять. Посетителей не пускают. Потерпи до утра, прошу тебя. У вас разные фамилии, вы не виделись больше четырёх лет. Одна ночь вряд ли решит...       – Я дам кому-нибудь денег, – возражает Эфрази. Её голос дрожит и ломается.       Миранда встаёт, отодвигая свою тарелку, и подходит к ней. Эфрази смотрит на неё снизу-вверх с несчастным выражением лица.       – Ты можешь попробовать, – мягко говорит Миранда. – Но не всё в этом мире можно купить за деньги, Мэй. Неужели ты этого ещё не поняла?       Эфрази вскакивает и начинает метаться по комнате. Я гипнотизирую горстку спаржи в своей тарелке. Нехорошо получилось.       – А я вообще не знала, что ты Синклер, – ляпаю. И да, язык мне нужно отрезать. – Я думала, что ты какая-нибудь там Шюссе-Мюссе или Бонжур-Монжур.       – Блядь, Кили! – вопит Эфрази и ударяет ладонью по столу. От этого что-то в моей голове взрывается.       – Я не блядь, в отличие от некоторых! – ору в ответ. – Я вообще девственница.       Морин нервно хихикает, но замолкает под объединённым убийственным огнём наших взглядов. Миранда смотрит на меня укоризненно и как на дерьмо. Одновременно. И да, так смотреть умеет только Миранда.       – Прости пожалуйста, Эфрази, – шепчу я, исполнившись раскаяния, и вижу, как по её щеке катится слеза. Это уже совсем, совсем хуёво. – Мне очень жаль твою маму и вообще…       Она яростно высмаркивается в салфетку, и мы все долго молчим.       – Синклер – это искажённый вариант от Сент-Клер, старинной фамилии нормандского происхождения, – внезапно говорит Миранда. Удивительно, но от этой информации мне почему-то становится легче.       Конечно же никто никуда не едет, но Эфрази всю ночь как в воду опущенная. Миранда освобождает её ото всех танцев, в которых можно справиться без неё, что-то прошептав на ухо Артуру. Тот понимающе кивает головой и бросает на свою подружку нечитаемый взгляд. Пока мы дрыгаемся на сцене, Эфрази сидит в баре и разводит клиентов на коктейли. В итоге к концу вечера она успевает выдуть столько, что я бы на её месте была полной невменяшкой. А её, похоже, совсем не вставляет, только делает обычно отрывистую речь более плавной. В то же время Миранда напряжена чуть больше, чем обычно, но её взгляд на несколько градусов теплее абсолютного нуля, который считается нормой.       В четыре утра, когда мы все, выдохшиеся и всё-таки частично пьяные, сидим на полу комнаты, Эфрази спрашивает меня:       – Ты что, в натуре девственница?       Печально киваю и чувствую, как щёки начинают гореть от смущения. Она усмехается в ответ.       – А лет тебе сколько?       – Восемнадцать, – говорю. Мучительно пытаюсь сообразить, пришло ли время для того, чтобы открыть свои нетрадиционные предпочтения, или меня за такое признание зарежут пилкой для ногтей. Решаю, что в текущих обстоятельствах это будет слишком уж неуместно, и помалкиваю.       Морин вздыхает.       – Я в пятнадцать уже того.       – А я в шестнадцать и не по своей воле, – сдавленно говорит Эфрази. – Поэтому не думаю, что твоя ситуация – повод для огорчения, Кили.       Я смотрю на неё и кусаю губы. Что тут скажешь? За одни сутки я узнала про Эфрази больше, чем за несколько месяцев знакомства. И похоже, окончательно перестаю считать её цинично-легкомысленной шлюхой без стыда и совести.       – А ты, Миранда? – интересуется Морин. – Раз уж у нас ночь откровений.       Миранда сидит, откинув голову назад. Её профиль на фоне окна – как произведение искусства, только я не помню, как это называется по-умному.       – Что я? – спрашивает она.       Морин хмыкает.       – Первый раз во сколько лет?       – А. Это, – Миранда встряхивает головой. – В девятнадцать, – она словно инстинктивно тянется к тонкому кольцу на пальце, как если бы оно было как-то связано с её первым опытом. Хотя, возможно, так оно и есть. – По своей воле.       Какое-то время мы все молчим. Морин начинает похрапывать.       – Вот видишь, – Эфрази толкает меня в плечо. – Не всё потеряно. Ты ещё можешь уделать Миранду.       Я неловко поднимаюсь на ноги. Вряд ли я уделаю Миранду хотя бы потому, что совершенно не заинтересована позволять какому-то мужику совать в меня свой член, а как лишиться девственности без этого – вопрос, на который мне пока сложно дать ответ.

*****

      Несмотря на мой проёб, Эфрази успевает повидаться с матерью, а через четыре дня мы все вчетвером дружно идём на похороны миссис Керли. Артур тоже порывается пойти, но Эфрази и Миранда – что удивительно – в два голоса его отговаривают.       – Нам не обязательно приходить на самое начало церемонии, – шепчет Миранда утром в день похорон, легонько похлопывая Эфрази по руке. Мои уши, похоже, самопроизвольно разворачиваются в их сторону. – Если хочешь, мы могли бы…       – Нет, – резко отвечает та, отталкивая руку Миранды. Ну какой нормальный человек мог бы так сделать? Я бы, например, вцепилась в её пальцы и держала их до посинения. – Я не боюсь встретиться с ним. Я уже не та девочка, которую можно безнаказанно... – она тяжело дышит и отводит взгляд. У меня, если честно, от всего этого волосы на загривке дыбом встают.       Пристойные чёрные платья для похорон есть только у Эфрази и Миранды. Морин напяливает тёмно-синий костюм, а я – серые брюки и болотно-коричневый джемпер. Он связан из какой-то отвратительной шерсти, которая лезет в глаза и рот, от чего я вся чешусь.       Пока мы с постными рожами шагаем по улице, к нам цепляются свидетели Иеговы, настойчиво предлагая поговорить про Иисуса и насильно всовывая в руки цветные брошюрки. Обычно я прошу их отъебаться, но сегодня хоронят мать Эфрази, и материться как-то неловко.       – Мы еврейки и отрицаем существование Иисуса, поэтому разговоры на эту тему совершенно бессмысленны, – говорит Миранда, после чего от нас отстают. Во как. Даже посылать на хуй не понадобилось. Миранда никогда не матерится. А ещё она однажды упомянула о том, как её в детстве нянюшка пугала, что за нецензурную лексику прочистит рот ёршиком для унитаза. Я бы, наверное, тоже впечатлилась до конца своих дней.       – Евреи не верят в Иисуса? – спрашиваю я. А чё? Мне интересно. – И Рождество не празднуют что ли?       Миранда смотрит на меня как на дерьмо, и я считаю это за два «нет».       На кладбище мы почему-то приходим слишком рано, могилу только-только начинают копать. Эфрази тормозит, как перепившая успокоительных средств. Хотя почему как – я лично видела, что она глотала таблетки, и вряд ли это были противозачаточные. Миранда бродит по аллеям, склоняясь к могильным плитам и читая надписи. Морин мечется взад-назад и психует, а затем пытается развлечь нас историей о том, как ходила на свидание на деревенское кладбище и обоссалась от страха, когда из-за могилы вылез ёж с ежатами. Я слыхала эту историю раз пять, но в этот раз она действительно утешает. В ней есть предсказуемость: ёж вылез – Морин обоссалась – свидание накрылось – любовь прошла. А вот в данный момент, рядом с наглотавшейся колёс Эфрази и отстранённой Мирандой, всё кажется нестабильным.       Наконец-то народ собирается и священнику дают отмашку начинать. Многие из присутствующих знают Эфрази и поглядывают в её сторону, шепчась между собой, однако никто не подходит и не заговаривает. Мы стоим тесной кучкой напротив толпы всех этих людей, а священник занудно бубнит писание. Он самый обычный, англиканский, и уж точно верит в Иисуса. Некоторое время размышляю о том, чем англиканская церковь отличается от свидетелей Иеговы, если и те, и другие верят в Иисуса. Миранда наверняка знает, но если я её спрошу прямо сейчас, то она пошлёт меня на хуй. Возможно даже вслух, а не взглядом, презрев все детские страхи перед устрашающим ёршиком.       Замечаю в толпе Адама – мы коротко киваем друг другу. Вообще этот пацан – единственный, кто хоть как-то признаёт существование Эфрази и пытается подойти к ней. Но мужик, стоящий рядом, придерживает его за рукав. Похоже, это муж усопшей и отчим Эфрази. Похоже, отношения между ними далеко не самые тёплые.       Мы стойко выдерживаем до конца церемонии и пережидаем столпотворение у могилы. Видно, что люди как минимум уважали миссис Керли – на маленьком участке не протолкнуться. Адам подмигивает в нашу сторону двумя глазами сразу и каждым по очереди, но отец тащит его прочь, так и не дав брату с сестрой поговорить. Мудак. Каблуки моих туфель целиком утонули в мягкой кладбищенской земле.       – Лилу Мэй, – раздаётся за спиной приятный женский голос. Мы резко оборачиваемся. Мне всё ещё непривычно слышать это имя. Шагающей к нам даме на вид лет сорок-сорок пять. Она мягко улыбается и протягивает Эфрази руку. – Прими мои соболезнования.       Та кивает и сдавленно бормочет слова благодарности. Женщина что-то ласково шепчет ей на ухо, а затем переводит взгляд на Миранду. О, это интересный взгляд. Знающий. Но что он знает?       – Миранда.       – Мисс Бауэрман.       – Как поживаешь?       – Благодарю, всё благополучно. А вы?       Они ловко обмениваются любезностями, словно встретились не у свежезакопанной могилы, а на светском рауте. Мне кажется, эта женщина, Бауэрман, пытается поймать Миранду, но та ускользает из её ловушек.       В сопровождении нашей новой-старой знакомой мы уходим с кладбища. Перед тем, как распрощаться, она о чём-то долго говорит с Эфрази, которая то кивает, то вытирает рукавом покрасневший нос.       Домой мы едем на такси. Впереди сидит Морин и командует, куда поворачивать в лабиринте узких улиц. Миранда сидит посередине, Эфрази обмякла справа от неё, а я ёрзаю слева.       – Грейс очень хорошо выглядит, да? – внезапно говорит Эфрази, тупо пялясь в боковое окно. – Представляешь, Терри Кушинг умерла несколько месяцев назад. Не могу в это поверить… Она была такой молодой… Грейс приходила на её могилу и увидела нас.       – Какое совпадение, – сухо констатирует Миранда, но затем смягчается. – Должно быть, для неё это стало невыносимой потерей.       Миранду явно не порадовала эта встреча. Мне очень хочется спросить, кто такая эта Грейс Бауэрман и откуда она знает девчонок, но момент явно не подходящий, потому что Эфрази начинает всхлипывать, а Миранда прижимает её к себе и шепчет: «ну-ну-ну».

*****

      Некоторое время после смерти матери Эфрази сама не своя. Она периодически зависает, уставившись в одну точку, почти не ест, а по ночам плачет в подушку. Я, наверное, бездушная сволочь, но основные мои чувства по этому поводу – жалость и стыд. Причём никак не могу разобраться, почему мне стыдно.       Миранда долго шепчется с Артуром, который довольно внезапно срывается с места и увозит Эфрази на четыре дня к морю, оставив клуб на бухгалтера мистера Гаррисона и начальника охраны Кенни Дойла. После возвращения Эфрази выглядит получше и возвращает в свой организм и нашу жизнь немного прежней стервозности.       – Вот, что делает животворящий животный трах вдали от повседневных забот, – философски замечает Морин, когда мы с нею и Билли Акройдом, одним из молоденьких охранников клуба, едим рыбу с картошкой у ларька в конце улицы. Билли пялится на Морин так, словно готов её сожрать вместо рыбы. Морин, похоже, совсем не против быть сожранной. Я чувствую себя неловко, как будто они уже трахаются прямо на моих глазах.       – Нет, – говорит Морин позже вечером. – Я не собираюсь с ним связываться.       Билли, похоже, не в курсе, что ему грозит быть посланным на хер, и продолжает мило улыбаться Морин, покупать ей пончики в глазури и приносить смешные букеты астр. Меня от этого всего немножко подташнивает, как будто я переела сладкого натощак. Впрочем, пончики ем именно я, потому что Морин на диете, и они жутко вкусные и нажористые.       Но если моя тошнота – это фигура речи, то Эфрази явно не просто так рыгает по утрам. Она опять скучная, вялая и капризная. Морин многозначительно шевелит бровями и интересуется, не хочется ли нашей подруге чего-нибудь эдакого, например, облизать побелку. Эфрази в очередной раз уносится в туалет, где Миранда держит её голову за волосы над унитазом.       Всё заканчивается тем, что мы вчетвером сидим вокруг банки с мочой, в которой Эфрази мочит тест на беременность. Затем мы нервно ждём, но чуда нет – вторая полоска прорисовывается довольно быстро и чётко.       – Это оно, да? – шёпотом спрашивает Морин. В ответ тишина, а затем – истерический смех.       Эфрази трясётся, по её щекам текут слёзы.       – Артур, – выдыхает она между приступами хохота, – меня прикончит.       Я не понимаю, почему это Артур вдруг стал пострадавшей стороной, если именно он – согласно полученной ранее информации – был ненавистником презервативов. Стоит ли удивляться, что в полном пиздеце последних недель Эфрази забыла регулярно пить свои таблетки?       Она продолжает беспомощно смеяться и хныкать, а мы тупо хлопаем глазами, пытаясь осмыслить происходящее.       Ладонь, опустившаяся на щёку Эфрази, производит оглушительный хлопок, и в комнате становится тихо.       – Ох ты ж бля, – шепчет Морин и прячется мне за спину. Я и сама охуеваю. Но Эфрази, похоже, приходит в себя. По крайней мере, истерика заканчивается удивлённым всхлипом и раззявленным ртом.       Миранда встряхивает руку и заботливо уточняет:       – Ты закончила? Если да, то иди умойся.       – Но, но... – ошеломлённо нудит Эфрази, переводя взгляд с лица Миранды на её безжалостную ладошку. Та ласково поворачивает нашу истеричку за плечи в сторону ванной и напутствует:       – Холодной водой.       Эфрази задумчиво плетётся к умывальнику, а Морин за моим плечом вроде как перечисляет все известные ей матерные конструкции. Я поражена, как много она их, оказывается, знает. Больше, чем я, во всяком случае. Ну кто бы мог подумать?       Миранда устало потирает лоб, не обращая на нас никакого внимания. Я даже немного огорчена из-за того, что пощёчина досталась не мне, а Эфрази, которая и так у Миранды лучшая подруга и которая возвращается из ванной с влажными волосами и своим обычным хладнокровием. Пару секунд они с Мирандой пялятся друг на друга, а затем та усмехается.       – Если родится девочка, назовёшь в мою честь.       Эфрази хмыкает и отвечает:       – Закатай губу.       Миранда закатывает глаза и карабкается на свою кровать, чтобы как обычно спрятаться от реальной жизни среди книжных страниц.       Мы с Морин выдыхаем. Эфрази задумчиво крутится перед зеркалом ощупывая свой плоский живот.       – Это тело, – бормочет она, – не создано для всякой подобной фигни.       – Этому телу, – раздаётся насмешливый голос Миранды, – ещё бы и мозги пригодились.       Я пытаюсь не ржать.       – Больно? – жалостливо спрашивает Морин, указывая на покрасневшую щёку. Эфрази пренебрежительно отмахивается.       – Отчим сильнее лупил. Миранда меня любит, – на ироничное хмыканье со второго яруса кровати она весело восклицает: – Любит-любит. Просто прикидывается ледышкой, а на самом деле – как подорожник, хоть к разбитой коленке приложи, хоть к разбитому сердцу.       Миранда не удостаивает вниманием эти слова, но мне кажется, я понимаю, о чём говорит Эфрази. Мне очень хотелось бы приложить Миранду к своему сердцу, оно без нее кровоточит.       Через пару дней Эфрази решительно выпивает стакан неразбавленного виски и лезет в горячую ванну.       – В кино, – говорит Морин, – это никогда не срабатывает.       Мы с нею пыхтим, перебрасывая вялые конечности Эфрази через бортик. Миранда аккуратно поддерживает её затылок. Эфрази придурошно хихикает и хлопает ладонями по воде. В итоге мы все мокрые с головы и до трусов.       Очевидно, этот способ не срабатывает только в кино, чисто хэппи-энда ради. Чтобы незадачливый любитель трахаться без резинки одумался, женился на своей залетевшей подруге и стал примерным семьянином.       В реальной жизни, похоже, всё проще и эффективнее. Или тело Эфрази действительно не создано для подобной фигни. На следующий день она танцует по комнате, обнимая нас всех по очереди и прижимая к груди коробку с тампонами. Миранда наблюдает за этим всем с терпеливым видом матери ребёнка-имбецила.       Артур так и не узнаёт о том, что едва не стал отцом.

*****

      Иногда я чувствую, что мне не хватает информации. Да, тут никто не задаёт лишних вопросов, как будто все боятся услышать ответы или просто не хотят их знать. В качестве реакции на своё любопытство я частенько бывала послана на хуй взглядом или словесно, поэтому постепенно потеряла интерес, но сегодня преисполняюсь сил и решаю рискнуть.       – Вы с Мирандой давно знаете друг друга? – спрашиваю я через пару недель поздним утром, которое у нас наступило после полудня, ковыряясь в тарелке овсяной каши. Эфрази сидит напротив и чистит варёное яйцо. Морин размазывает по тосту тонкий-тонкий слой масла. Миранда копается в баночке с йогуртом. Даже не представляю, что она там ищет.       Лицо Эфрази становится задумчивым, она переводит взгляд с меня на Миранду, которая по утрам теряет часть резкости и остроты и выглядит непривычно мягкой и нежной.       – Года… три? Четыре?       – Пять, – говорит Миранда, отправляя в рот ложку йогурта.       – Точно, – кивает та. – Пять.       – Ого, прилично, – комментирует Морин. – А как вы познакомились?       – Ты не поверишь, – насмешливо говорит Эфрази. – В ночном клубе.       Мы хихикаем и действительно не верим, требуя рассказать всю историю с начала и до конца. Эфрази обменивается взглядами с Мирандой, которая пожимает плечами в ответ.       – Я тогда работала в хозяйственном магазине, – начинает Эфрази. – Это было нудно до усрачки, а мужики-посетители так и норовили пощупать за задницу. Как-то вечером в пятницу подруга уболтала меня пойти в ночной клуб «Ультрамарин» на Кимберли-роуд. Слыхали о таком?       Мы с Морин дружно крутим головами.       – Естественно, – бормочет Эфрази, – вы малолетки, а он вскоре после этого сгорел. И вроде бы не случайно. Короче, в те годы этот клуб считался одним из самых модных, но стрёмных. В том плане, что там тусовались самые отмороженные мудаки, открыто продавались наркотики, а также любые другие услуги, – она обмакивает яйцо в соль, кусает половину, жуёт и продолжает. – Мы туда пошли чисто по приколу – пощекотать нервы. И вот, стоим мы, значит, в очереди на вход, как к клубу подкатывает охуенно дорогая тачка… Кстати, Миранда, что это было? Роллс-ройс?       – Бентли, – отвечает та, собирая остатки йогурта по стенкам баночки.       – Ага, Бентли. Так вот. Из тачки выходят четверо деток – все как на подбор чистенькие, гладкие и одеты в форму частных школ. И не нужно мне тут корчиться, – Эфрази указывает вилкой с куском ветчины на Миранду, которая морщит нос, – так и было. Три мальчика и девочка. И они дружно становятся в общую очередь на вход. Их, конечно же, сразу начинают всячески чмырить, но после того, как один из этих тепличных мальчиков даёт в морду особо наглому хмырю, их оставляют в покое, – она доедает ветчину и тянется к тосту. – Я, если честно, тогда даже не обратила на тебя внимания, – говорит она Миранде, которая слушает этот рассказ, отведя взгляд куда-то в сторону шкафа. – Следующее, что я чётко помню – поскольку, естественно, почти сразу накидалась коктейлями в баре – это как я дёргаюсь на танцполе, а симпатичный блондин протягивает мне ладонь, на которой лежат две таблетки. Я вроде и понимала, что лучше бы это не брать, но мальчик был хорошенький, а его улыбка показалась искренней… – Эфрази несколько секунд молчит, пялясь в никуда. Возможно, в своё прошлое. – Но через секунду кто-то выбивает у него из руки эти таблетки, и они летят в неизвестном направлении на пол, под ноги танцующей толпы. Пацан, само собой, охуевает, а я вижу, что мой спаситель или, если точнее, спасительница – это та самая малолетка в школьной форме. Та-дам! Как вы уже догадались, это была наша дорогая Миранда!       Я словно смотрю на Миранду с нового ракурса, но ей, похоже, совершенно не по вкусу ни эта история, ни собственная в ней роль. Эфрази возвращается к рассказу:       – В общем, домой меня везут на Роллс-ройсе. Ой, на Бентли то есть, – она сладко улыбается Миранде, которая игнорирует все взгляды и продолжает рассматривать шкаф. – Собственно, на этом история могла бы и закончиться, но через полгода, угадайте, кого я нахожу на своём пороге с рюкзаком и в соплях?       – Не может быть! – восклицает Морин. Я разделяю её чувства. Последний человек, которого я могу представить на чужом пороге с рюкзаком и в соплях – это Миранда.       Которая морщит нос ещё сильнее и отрезает:       – У меня не было, как ты это формулируешь, соплей. Да, я была простужена, но использовала сосудосуживающие капли.       – Это несущественно, – машет рукой Эфрази. – Сам факт! Тебе было некуда идти.       – Миранда! – ахает Морин. – Ты сбежала из дома?       Миранда нацеливает на неё тяжёлый взгляд.       – Разве не все мы здесь сбежали из дома? – с иронией спрашивает Эфрази. И вот теперь я могу блеснуть уникальностью. Это мой звёздный час.       – Неа, – говорю, – меня батя выгнал, сама я бы не свалила.       Теперь все пялятся на меня с разной степенью сочувствия и брезгливости. Угадайте, чей взгляд самый брезгливый? Это больно.       – Так что это был за Бентли, Миранда? – с самым легкомысленным видом интересуюсь я. – И что за школьники, с которыми ты тусовалась?       О, брезгливость резко переключается на напряжение. Раз – и всё.       – Мы отмечали получение кузеном степени бакалавра. Автомобиль принадлежал его отцу. Школьников не было, мы все были совершеннолетними, учились в университете и были одеты в форменные пиджаки. Просто не успели переодеться после официальной части мероприятия, поскольку решение продолжить вечер в клубе возникло спонтанно.       Как интересно. Пытаюсь заглянуть ей в глаза. За этим явно скрывается занимательная история.       – То есть, вы пили чай с тётушкой и дядюшкой, как послушные детки, а потом резко сорвались в самый стрёмный ночной клуб в городе? Серьёзно?       Она смотрит прямо на меня, прожигая взглядом.       – Вроде того, – встаёт и направляется в ванную. – Собирайтесь на репетицию.       Что мы, разумеется, и делаем. Когда Миранда включает этот тон, никто не смеет выёбываться. Мне не удаётся снова поднять эту тему, поскольку ни Миранда, ни Эфрази больше не горят желанием откровенничать о своих юных годах.       Однако не я одна не могу успокоиться после того разговора, Морин тоже сгорает от любопытства.       – Как думаешь, сколько лет Эфрази? И Миранде?       Я пытаюсь проанализировать услышанную историю их знакомства. Мозги скрипят.       – Не меньше двадцати четырёх. Скорее лет двадцать пять.       Морин жуёт губы, а затем изрекает:       – У некоторых в двадцать пять уже трое детей. А эти по клубам ногами дрыгают.       Начинаю хохотать.       – Кто это так говорит?       – Мамаша моя, – уныло вздыхает Морин. – Каждый раз одно и то же. Заколебала уже. Как ни позвоню – один вопрос: когда вернёшься? А я не хочу. Грёбаная ферма, поля, коровы и грязи по самые ноздри. И все бухие. Знаешь, как отстойно трахаться на сиденье трактора? Хуже только на сеновале.       Поднимаю брови. Не то чтобы я в принципе обладала углубленным знаниями самого процесса и подходящих для этого мест.       – Ну, в кино вечно герои на сеновале трахаются. Романтика.       – В жопу романтику! – машет рукой Морин. – И сено тоже в жопу лезет. И в другие интересные места. А ещё оно воняет и колется. А ещё в нём живёт всякая гадость, особенно в отсыревшем – жуки, слизни, мокрицы…       Изображаю рвотные позывы и трясу головой. Это не совсем то, что мне хотелось бы знать.       – А чем в тракторе плохо?       Она чешет щёку и поводит плечами.       – Это у меня был не первый раз, но Колин, мой троюродный брат и заодно владелец трактора, пару раз меня приложил головой о руль и приборную доску. Случайно, не специально. Тесно там, короче.       – Ты трахалась в тракторе со своим троюродным братом? – моя челюсть падает так низко, что почти скребёт по груди.       Морин смотрит на меня как на слабоумную, достаёт сигареты и протягивает мне пачку. Нет, даже не предлагай, Морин. Отсаживаюсь от неё подальше и достаю свои.       – Это деревня, Кили. Там все друг другу родственники, – в её голосе звучит горечь. – Все друг другу кузены или сваты, или соседи, или бывшие одноклассники, или просто бывшие... – она делает затяжку и выпускает дым уголком рта. Эти мерзкие гвоздичные сигареты, которые она так любит, нужно запретить на законодательном уровне. – Всё так предсказуемо, с рождения и до смерти. Всё убого и... – машет рукой, едва не сбив стакан со стола. – Работа с утра до ночи, беспробудное пьянство, побои, сопливые дети.       Я понимающе киваю, хотя ни хера из этого мне не понятно. Это всё какое-то чуждое. Но я принимаю сочувствующий вид, и лицо Морин излучает благодарность, а её глаза проясняются.       – Пять лет прошло, и у того кузена, прикинь, уже жена и двое сопляков. А трактор всё тот же.       – Сколько тебе лет? – изумлённо спрашиваю я, пытаясь отнять пять лет от её предполагаемого возраста. Она усмехается.       – Двадцать один. А ты думала?       Пожимаю плечами.       – Что мы одногодки.       У Морин очень красивый смех. Странно, что я замечаю это только сейчас.       – Вот и Билли говорит, что я молодо выгляжу. А чувствую себя какой-то потасканной подстилкой.       Она задумчиво курит, щуря глаза. Я думаю о Билли – о его свеженькой, в меру упитанной физиономии в облаке светлых кудряшек.       – Прикинь, приглашает меня на свидание, – недоверчиво поднимает брови Морин и трясёт головой. – Говорит, давай, мол, в кино сходим или в музей.       Мне кажется, ей хочется пойти. Даже в грёбаный музей.       – Почему ты его отталкиваешь? Он ведь тебе нравится.       Морин качает головой.       – И что? Я не та девочка, которая ему нужна. У него родители в Ипсвиче. Отец на судоремонтном заводе работает, а мать – учительница в младшей школе. Нахера ему стриптизёрша? Потрахаться он и без меня найдёт желающих, Артур охранникам нормально платит.       Мы снова молчим и курим. Входная дверь открывается – это Эфрази и Миранда, привычно переругиваются в пассивно-агрессивной манере, ставят мокрые зонты в угол, вешают пальто на крючки. Морин тушит сигарету в пепельнице с отколотым краем.       – Ты знаешь, – говорит она, – про мамашу Колина болтали, что она от мужа налево погуливала. Так что, возможно, никакой он мне не троюродный брат.