Не та девочка

      Пару дней после смерти Миранды мы просто существуем в коконе общего горя. Я отказываюсь спать на своей кровати, потому что мне страшно. Знаю, это тупо, но это и правда страшно. Артур приносит раскладушку, а Билли с Диланом Хейзом разбирают нашу с Мирандой кровать и куда-то уносят. Теперь в комнате пусто, а грёбаная раскладушка скрипит при каждом движении, но становится легче.       Похороны Миранды закрытые, а нас, разумеется, никто не приглашает. Артур пытается выйти на Эверхартов, но даже его связи оказываются бесполезны. Миранду хоронят в семейном склепе на старинном кладбище, куда просто так не зайдёшь, и я даже не знаю, как выглядит её могила.       Боль и злость на весь мир и саму себя никуда не уходят, но я ловлю себя на странных мыслях. Иногда просто пытаюсь оценить своё горе, представляя, что умерла не Миранда, а кто-то другой. Иногда воображаю, что ничего подобного не произошло. Иногда думаю, что это моя вина – ведь я так сильно хотела, чтобы Миранда никуда от нас не делась, чтобы произошло какое-то событие, которое не позволит ей воспользоваться наследством и покинуть меня. Что, если мысли всё же материальны? Что, если вселенная услышала моё желание и исполнила его вот таким извращённым образом?       Затем жизнь постепенно начинает возвращаться на прежнюю колею, но Эфрази всё равно часто плачет, а Морин внезапно перестаёт ночевать дома. Когда я вижу, как Билли набрасывает ей на плечи свой пиджак, а затем ведёт в сторону машины, я не могу не думать о том, что шутка про знакомство с его родителями из Ипсвича перестаёт быть шуткой. Когда я озвучиваю эту мысль на следующий день, Морин показывает мне средний палец, но её лицо при этом странное, словно смирившееся и умиротворённое. Как будто решение уже принято.       Я до сих пор не могу плакать. Не могу выдавить из себя ни слезинки даже через неделю, даже через месяц. Зато я могу смеяться и флиртовать с людьми, на которых мне плевать. А плевать мне, похоже, абсолютно на всех.       Накануне Рождества Артур внезапно объявляет, что заебался управлять ночным клубом и хочет просто посвятить себя любимому делу – ремонту машин. Пока слегка охуевшие мы хлопаем глазами, он сообщает, что уже вложил деньги в ремонтную мастерскую и прикупил квартиру в приличном районе Манчестера. Эфрази встаёт, смотрит на него убийственным взглядом и выходит из комнаты. Мы с Морин, как мне кажется, просто взвешиваем варианты своего будущего, в котором клубом будет рулить кто-то другой, не Артур. Мне это будущее кажется довольно стрёмным.       Я бы, наверное, хотела уйти и снова вернуться в ту жизнь, где танцы были развлечением и отдыхом, а не профессией. Так было бы проще. Но дело в том, что я ни хрена не умею.       Плохо, что некоторые постоянные клиенты спрашивают про Миранду. Артур строго наказывает ничего не говорить, помимо туманной фразы о том, что она здесь больше не работает, а на более подробные расспросы – пожимать плечами. Заботится об имидже клуба. Как будто ему уже не похуй.       Я замечаю, когда Эфрази тоже смиряется, хотя это происходит гораздо позже, чем с Морин, но происходит всё равно. Возможно, им легче, потому что есть рядом те, с кем можно разделить своё горе, в то время как я держу его в себе и даже не могу озвучить. Злость на весь мир не проходит, но к ней добавляется осознание, что злиться бессмысленно, и это в свою очередь тоже бесит. Я не могу разорвать этот грёбанный круг.       Артур находит вместо Миранды двух девчонок – Лоис и Таонгу. Они обе не только с опытом работы в клубах, но и танцуют вместе около года. После этого Эфрази окончательно уходит с работы, переезжает к Артуру и начинает учиться на компьютерных курсах.       Я скучаю. Никогда бы не подумала, что буду скучать по Эфрази, и где я теперь?       Лоис чем-то похожа на Эфрази, такая же фигуристая блондинка, только помягче что на вид, что по характеру. Таонга – очень красивая мулатка, а танцует она так, что в первое время мы все пялимся на неё с открытыми ртами. Мы – это я и Морин, в смысле. А раньше нас было четверо.       Когда мне бывает особенно плохо, я по-прежнему танцую одна в пустой комнате для тренировок, неосознанно выбирая хип-хоп, который мне, если честно, совершенно не даётся. Но так я чувствую себя ближе к Миранде и, закрывая глаза, представляю, что она жива и рядом со мной – в этой самой комнате – с растрёпанными волосами и в безразмерной футболке.       Однажды меня застаёт Таонга. Она и в хип-хопе тоже шарит. Прошу её помочь мне с теми движениями, которые никак не могу освоить, и вынуждена признать – она двигается как богиня. Я не хочу сравнивать её с Мирандой, но всё равно это делаю. Они несравнимы. Хотя бы потому, что Миранда уже априори лучше всех. По крайней мере для меня.       У Таонги очень красивое тело и пухлые губы. Иногда я думаю о том, чтобы её поцеловать. Это бы ничего не значило, но, возможно, мне бы стало легче? Но Таонга вечно треплется о парнях и о том, как мечтает подцепить кого-то такого же красивого и классного, как Артур. Слышала бы это Эфрази!       Но она не слышит, а я не рассказываю. Да, раньше бы сразу растрепала, а теперь вот так – щажу её чувства. Учусь быть добрее. Получается, правда, херово, потому что никак не могу прекратить доставать её и Морин. Тупо завидую, что у них есть кто-то, кто обнимает по ночам и вытирает сопли по мере необходимости. И это не подруга, не сестра, не мать, а кто-то… особенный.       – Когда замуж? – спрашивает Морин как-то ночью, когда мы уже завершили программу и украшаем собой барную стойку. Скромно одетая Эфрази пьёт безалкогольный коктейль и ждёт Артура, который вводит в курс дела нового управляющего – мистера Холтворта. Это неприятный на вид мужик средних лет с масляным взглядом. Я совершенно не хочу здесь оставаться, но пока не придумала, куда идти. Не думаю, что батя примет меня дома с распростёртыми объятиями.       – Ты скорее выйдешь, – отвечает Эфрази. – Если я всё верно понимаю.       И да, Морин, похоже, окончательно капитулировала перед милым Билли, иначе чем ещё можно объяснить их совместную поездку в её родную деревню? После их возращения только и разговоров что о том, как Билли помогал отцу Морин перепахивать поле на тракторе и возил на закорках её малолетних братьев. Фу.       Угловой шкаф с книгами и вещами Миранды необходимо разобрать. Специально ради этого приезжает Эфрази. Заходит в комнату, где прожила несколько лет, и оглядывается с такой неуверенностью, будто бы попала сюда впервые. Она выглядит очень хорошо – расслабленной, спокойной. На пальце – новое кольцо. С каким-то розоватым камнем, я в них не шарю.       – Ты можешь взять на память всё, что хочешь, – говорит Эфрази, перебирая книги. – Остальное я заберу. У нас большая квартира.       «У нас». Обалдеть.       Я ищу книгу про Берлин, которую когда-то так и не прочитала. Её нет. Нет и книги про красивую комнату. Думаю, что они были из библиотеки, а Миранда, планируя самоубийство, как порядочная девочка сдала их, чтобы не создавать проблем тем людям, которые будут разбирать её вещи. Охуеть, как предусмотрительно.       – Возьму эту, – протягиваю Эфрази книгу под названием «Девушки со скромными средствами». На титульной странице вижу написанные ручкой буквы М и Э. Может, если бы я почаще читала книги, я бы могла стать ей настоящим другом и даже, возможно, понять?       – Хорошо, – кивает Эфрази, аккуратно складывая остальные книги в ящик. – Это одна из старых, с ней Миранда явилась ко мне, когда ушла из дома.       Я сглатываю и провожу рукой по шероховатой бежевой обложке. Наугад открываю страницу и читаю: «Полное самообладание, спокойствие и невозмутимость, как внешняя, так и внутренняя, сдержанность и ещё раз сдержанность, независимо от общества, которое вас окружает. Элегантное платье, безупречный внешний вид и изысканные манеры помогут вам обрести чувство уверенности в собственных силах.» Чёрт. Это так… по-мирандовски. Неудивительно, что она годами таскала эту книгу за собой.       – Конец хоть счастливый? – спрашиваю я.       Эфрази закатывает глаза.       – Без понятия. Ты что думаешь, я это читала?       Пожимаю плечами.       – Знаешь, Кили, до знакомства с ней я даже не подозревала, что человек может быть настолько неприспособлен к жизни. Миранда тогда ничего не умела, – Эфрази капельку улыбается и качает головой. – Вообще ничего. Ни посуду мыть, ни стиральной машинкой пользоваться. Я не могла помочь ей устроиться на работу – сама еле-еле выкручивалась. Она жила у меня, ей было некуда пойти. У неё не было денег, она даже вещей толком не взяла с собой из дому! Припёрлась ко мне с рюкзаком, в котором было несколько книг и смена белья. Хорошо, что мы одного роста, и она могла носить мою одежду. Миранда спала на моей кровати, а я – на полу. Пока я была на работе, она сидела в комнате, боясь оттуда выйти. Мои… родители были против, но поорали-поорали и успокоились. Правда, ненадолго. Через несколько дней отчим сильно избил меня. В очередной раз.       Эфрази сглатывает и тянется сигаретам, нервно поглаживая пачку. Я неловко глажу её по плечу, другой рукой прижимая книгу к груди.       – Меня тоже батя лупил… Я понимаю.       Она смеётся, откинув голову назад, а потом резко становится серьёзной.       – Он тебя насиловал?       – Чт… Нет! Никогда, – пялюсь на неё в шоке. – Эфрази, я…       Она отмахивается.       – Было и прошло. В общем, в тот раз Миранда привела меня в чувства и потащила куда-то. Мне было так херово, что я не понимала, куда мы идём. Она вызвала такси, на которое у нас не было денег… Вот ты не поверишь, какая она была тогда. Считала, что весь мир ей должен.       Почему же не верю? Очень даже верю. Эфрази продолжает:       – Мы приехали в «Центр помощи» для женщин и подростков, пострадавших от домашнего насилия, в котором работала одна из её знакомых – Тереза Кушинг. Насколько я поняла, она была примерно из тех же кругов, что и Миранда, и тоже в своё время ушла из дому. Вроде бы у неё была нетрадиционная ориентация. Вроде бы семья не одобряла, – Эфрази задумчиво почёсывает лоб. – Терри была намного нас старше, лет на десять, наверное. Миранду она знала ещё ребёнком, но была рада видеть и ещё более рада – помочь. «Центр» уже тогда возглавляла Грейс Бауэрман. Думаю, что они с Терри были парой. Ты должна помнить Грейс. Она была на похоронах моей матери.       Эфрази вопросительно смотрит на меня, и я вспоминаю ту строгую женщину, которая, как мне показалось, настойчиво пыталась заглянуть за стену, которой Миранда отгородилась от внешнего мира. Киваю.       – Грейс настаивала, чтобы я выдвинула обвинения против отчима, но… – она хмурится и переводит глаза на свои нервно стиснутые на коленях руки. – Я была не готова пройти через суд, не хотела, чтобы это как-то зацепило мать и брата. Тогда я считала, что сама его провоцирую, но теперь это уже неважно.       Я рискую положить ладонь на её белые от напряжения пальцы. Они такие холодные. Эфрази откашливается.       – И вот так мы остались в «Центре». Не поверишь, но пришли мы туда с одним рюкзаком – с тем самым, с которым Миранда явилась ко мне. Книги она, естественно, забрала, но больше у нас не было ни черта… Я оклемалась и устроилась на работу в супермаркет. Миранда стала помощницей Грейс – кем-то вроде секретаря. Она же такая собранная, ответственная, пунктуальная… Боже, я говорю о ней в настоящем времени, – Эфрази всхлипывает и лупит себя ладонью по щеке. Это точно больно, и я вздрагиваю. Несколько раз глубоко выдохнув, она продолжает: – Терри пыталась уговорить Миранду вернуться домой, но это была больная тема. Я сама тогда толком не понимала, почему она ушла. Из Миранды всё нужно было клещами вытягивать, а у меня на это не было сил, а возможно, я просто не хотела ничего знать. Я хотела, чтобы Миранда осталась со мной. У меня больше никого не осталось, и было страшно потерять ещё и её. В общем, она особо не откровенничала ни с кем, даже с Терри, говорила только, что всё плохо. А это, сама понимаешь, звучит неубедительно. Терри на неё давила, настаивала, убеждала. Она считала, что Миранда не сможет жить вот так, – Эфрази обводит рукой вокруг себя, и я прослеживаю её жест. – Где-то в глубине души я была согласна с Терри или, возможно, я так оправдываю себя, но… Однажды у Миранды сорвало крышу, и она вскрыла себе вены. Я… нашла её чисто случайно. До сих пор не могу поверить – у меня отломался каблук. Туфли были старые, а я почти дошла до остановки автобуса.       Я моргаю и не могу уложить всё это в голове. На секунду кажется, что планета прекратила вращаться и провалилась куда-то в чёрную дыру или в ад, если он, конечно, существует.       – Но как же... – беспомощно шепчу я. – Её руки...       Вспоминаю тонкие предплечья Миранды, их гладкую нежную кожу. Нетронутую. Идеальную.       Эфрази усмехается и смотрит на меня больными глазами.       – Ты думаешь, вены есть только на руках?       Внезапно я уже так не думаю. Внезапно я вспоминаю Эдди Карсона, учившегося в моей школе на год старше и умершего от передоза героина. Говорили, что он колол наркотики в паховую вену, чтобы родители не заметили. Действия Эфрази в ванной приобретают смысл.       – Отец Миранды тоже перерезал себе вены. После смерти жены от цирроза, – она поднимает глаза к потолку и щурится, – до которого, как я понимаю, сам же её и довёл. Миранде тогда было пятнадцать.       Это просто охуенно. Ещё никогда в жизни моё собственное детство – с грёбаной рыбалкой и прочим дерьмом – не казалось таким замечательным. Всё дело в контрасте.       – После того, как Миранда очухалась, – продолжает Эфрази, – какое-то время всё шло нормально. Мы не трогали Миранду, ходили вокруг на цыпочках и никогда, никогда не говорили о том, чтобы она вернулась домой. А через пару месяцев в клубе Миранда познакомилась с Артуром.       – Да ладно, – говорю я удивлённо. В глаза словно насыпали песок. Каждое слово сжимает мне сердце, но нет никаких сил рыдать. Эфрази достаёт сигареты и протягивает мне пачку. Курить совершенно не хочется, и я кручу головой в ответ.       – Представляешь? Он заметил её и пригласил танцевать во «Фрактале», который только недавно открылся. А уже она познакомила его со мной, – Эфрази вздыхает и делает затяжку. – Я неплохо танцевала, но у Миранды был совсем другой уровень, ты и сама знаешь. Я кто? Такая же бывшая чирлидерша, как Морин, только городского разлива. Первое время у нас получалось очень херово – я только сиськами трясла, а вся хореография была на Миранде. Но я очень хотела научиться и старалась изо всех сил. Постепенно стало лучше, Артур выплатил нам первую зарплату. А потом Грейс и Терри узнали, чем мы занимаемся, и был скандал. Терри кричала, что мы обе в итоге станем проститутками и сдохнем от передоза или побоев. Поэтому мы ушли из «Центра помощи». Артур к тому времени уже пытался ко мне клеиться, поэтому помог с жильём.       Эфрази прикуривает вторую сигарету от первой, и несколько минут мы сидим молча.       – Послушай, – внезапно говорит она. – Почему я сразу об этом не подумала? Тебе нужно пойти к Грейс!       – Чего? – говорю я.       Но она меня уже не слышит – она ходит по комнате кругами и что-то шепчет себе под нос. Как будто какая-то сказочная колдунья, решающая судьбу всего королевства и принцессы-неудачницы в придачу.

*****

      Когда Морин объявляет мне, что тоже увольняется и уезжает с Билли в Ипсвич, это как подзатыльник – внезапно перед глазами звёзды, но не от счастья. А чё? Я-то знаю, как это, мне ведь от бати не раз влетало.       – Ты ненормальная, да? – говорю я. – Из Манчестера опять в деревню?       – Ипсвич – не деревня, – обижается Морин. – Там сто тысяч жителей.       Похоже, она убеждает в этом не только меня, но и себя. Мне бы согласиться и поддержать её, но потерять ещё и Морин? Это слишком больно.       – И какого хрена ты там будешь делать?       – Там цены на жильё ниже, – рассудительно говорит Морин, – а у дядюшки Билли – собственная пекарня. Билли там подрабатывал в детстве. Думаю, первое время мы могли бы там поработать, а потом…       – В пекарне? – уточняю я, прищурившись. – Ты? Да ладно, Морин, через полгода будешь сама как булка. Это ж там всё время свежей выпечкой пахнет, а ты не можешь мимо ларька пройти, чтобы слюни не пустить. Это хуёвая идея. Тебе нельзя работать в пекарне…       Мой голос ломается, а скептическое выражение на лице Морин меняется на жалостливое. Она знает, что мне не хочется с ней разлучаться. Она это чувствует.       – … тебе нельзя уезжать в Ипсвич… – неуверенно бормочу я, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Сто тысяч – это очень маленький город. Думаю, там тоже есть поля и коровы и нет никаких перспектив…       Морин мягко улыбается и прижимает мою голову к своему плечу. Мне очень хочется плакать, но я не могу. До сих пор.       – После смерти Миранды, – говорит она, – я много думала и поняла, что хочу что-то изменить. Ещё раз. Я не хочу возвращаться домой, но и жить вот так, как мы живём, я тоже не хочу.       Я затихаю, слушая её голос, пытаясь понять.       – Я хочу дать шанс Билли, а самое главное – хочу дать шанс себе. Шанс жить как все люди – днём, а не ночью. Меня задолбала эта ночная жизнь, постоянное ношение каблуков, тесные костюмы, вечная улыбка на лице и необходимость вести себя прилично, когда меня щипают за жопу все подряд.       – Ага-ага, – говорю я. – То есть, ты хочешь, чтобы тебя щипал за жопу только один Билли?       Она смеётся своим красивым смехом.       – Однажды, Кили, у тебя будет парень – тот самый, которому ты захочешь позволить всё. Но не ради прикола или чтобы напряжение сбросить, или потому что все так делают, или чтобы что-то доказать себе и другим. А потому, что ты сама этого захочешь. И вот тогда, – она с многозначительным взглядом поднимает палец вверх, – ты меня поймёшь.       Что ж. Возможно, это он – момент истины.       – Нет, Морин. Не будет никаких парней.       Она слегка отталкивает меня от себя и смотрит удивлённо.       – Это почему это?       Я взвешиваю все за и против. Была не была. В конце концов, терять мне уже нечего.       – Ну, понимаешь... Я... Как бы... Не по мальчикам.       Смотрит недоверчиво. Ещё бы. Я бы на ее месте тоже охренела.       – В смысле? Ты что – по девочкам?       – Типа того, – говорю. Глаза Морин похожи на блюдца.       – Никогда бы не подумала, – бормочет она и качает головой.       Я вздыхаю. Не то чтобы я ждала понимания или принятия, но к счастью, отвращения и жалости тоже нет. Её как минимум не стошнило. Она не шарахнулась в другой конец комнаты. Она смотрит на меня не презрительно, а скорее – изучающе. Как будто пытается уложить услышанное в своей голове. И это хорошо.       – А как ты это осознала?       – Бля, Морин. Мне всегда нравились девчонки. Лет с тринадцати, я там знаю? Может, ещё и раньше.       – Кили, – говорит она, беря меня за руку. – Мне нужно время, чтобы это переварить, но всё нормально. Я переварю. Но можно тебя спросить? Ты любила когда-нибудь по-настоящему? Чтобы вот эти грёбаные бабочки в животе и восторг, и хотелось держаться за руки и выпрыгивать из штанов? Во всех смыслах.       Опускаю глаза вниз и пялюсь на свои руки.       – Да.       – Ты говорила... ей? О том, что любишь?       Мотаю головой.       – Почему?       Морин дотошная. Вечно пытается докопаться. Я откашливаюсь.       – Она... – голос хрипит, словно в горло попал песок, – она... Мне кажется, не поняла бы этого. Я не хотела, чтобы меня возненавидели, оттолкнули. Я боялась быть отвергнутой. Мне было хорошо… и так. Просто, чтобы она была рядом.       – Ох, Кили, – Морин нежно обнимает меня, гладит по голове. – Неужели эта девушка была настолько жестокой?       Вздрагиваю и поворачиваюсь к ней лицом, глаза в глаза.       – Вовсе нет. Она была очень хорошей. И доброй, и понимающей, и всегда готовой помочь. Она была… самой лучшей. Но я всё равно побоялась ей сказать. А теперь уже поздно.       – Поздно? – хмурится Морин, и я осознаю, что протупила. Даже такой одуванчик как Морин может сложить два и два. – Ой.       Она застывает на секунду, а затем притягивает меня к себе и шепчет:       – Это была Миранда, да?       Я зарываюсь лицом в её свитер и впервые за четыре месяца после смерти Миранды начинаю рыдать. Ладошка Морин ласково гладит меня по спине. Мы сидим так очень-очень долго, пока слёз во мне больше не остаётся.

*****

      Артур и Эфрази высаживают меня из тачки возле двухэтажного строения на тихой улочке неподалёку от центра. Я неуверенно тереблю дверную ручку. Артур поглядывает на меня в зеркало заднего вида и ухмыляется, сверкая своим золотым клыком.       – Смелее, Кили Мартин. И удачи тебе.       Неплохой он мужик всё же. Жаль, что чужой. Жаль, что мужик. Но я думаю о том, что они с Эфрази, возможно, заслужили друг друга.       Она выходит из машины и прижимает меня к своей великолепной груди. Я чуть-чуть умираю, как и всегда, а она касается моей щеки губами и тут же вытирает помаду пальцами.       – Мы не прощаемся, – говорит она. – Не пропадай, вспоминай старых друзей.       – Ты даже не зайдёшь поздороваться?       Она фыркает.       – Вот ещё! Чтобы увидеть на лице Грейс выражение «а я вам говорила»? Нет уж, спасибо, мы и по телефону поболтали просто замечательно.       Мы понимающе ухмыляемся друг другу. Эфрази с опаской поглядывает на здание, к которому меня подвела, и качает головой.       – Пока, Эфрази, – шепчу я, – и спасибо тебе.       Она усмехается, а её глаза подозрительно блестят от влаги.       – В принципе, если захочешь, то между нами можешь называть меня Мэй.       Я судорожно выдыхаю и впервые за долгое время осознаю, что в принципе могу дышать. Жить. Идти вперёд.       – Пока, Мэй. До встречи!       Она отходит. Дверца машины хлопает. Мотор урчит и этот звук растворяется в гуле утренних улиц. Я хватаю ручку чемодана и поднимаюсь по ступенькам к двери, над которой написано: «Добро пожаловать в центр помощи женщинам и подросткам имени святой Агнес».       Кто бы мне год назад сказал, что я окажусь здесь, – я бы не поверила. И до сих пор не верю, это какой-то бред наяву.       Меня сразу направляют в кабинет мисс Бауэрман, которая мне кажется намного более строгой и официальной, чем тогда, на кладбище. Но она поит меня чаем и угощает печеньками с шоколадной крошкой. На её столе – фотография темноволосой женщины с котом на руках. Я почему-то думаю, что это Тереза Кушинг.       – У вас есть кот? – ляпаю я. Очень, очень вовремя, Кили. А главное – в тему.       Мисс Бауэрман прослеживает мой взгляд и слегка морщится.       – Уже нет.       Грёбаный стыд. Запихиваю в рот два печенья сразу.       – Итак, – говорит она, – мне позвонила Лилу Мэй и рассказала о тебе.       Торопливо жую и киваю головой.       – Эфрази говорит, что вы можете мне помочь в первое время. Она думает, что у меня травма, и хочет, чтобы я попробовала привести свою жизнь в порядок. Она думает, что мне нужно с чего-то начать и…       Грейс Бауэрман прерывает мой словесный понос резким взмахом руки.       – Нет смысла говорить о том, о чём думает и чего хочет Лилу Мэй. Чего хочешь ты, Кили?       Чего хочу я? Чтобы Миранда не умерла. Чтобы тогда, в той ванной комнате, я знала, что нужно делать. Чтобы мы успели спасти её, а не стояли, как кучка придурков. Чтобы отец Эфрази не бросил семью, а её мать – не вышла замуж за извращенца. Чтобы папа Миранды думал головой, прежде чем резать вены на глазах у детей. Чтобы моя мама в тот день осталась дома и не села в тачку, в которую потом врезался грузовик. Чтобы сперматозоид, попавший в мамину яйцеклетку нёс в себе Y-хромосому, а не Х.       Вот, чего хочу я. Вернуться в прошлое и всё исправить. Но это невозможно, а хотеть – бессмысленно.       – Я хочу поступить в колледж и выучиться на медсестру.       Мисс Бауэрман смотрит на меня, подняв обе брови. Если честно, я и сама от себя в шоке. Но впервые в жизни мне не похуй, что со мной будет дальше. Я не могу спасти Миранду и не могу изменить прошлое, но возможно, от меня будет хоть какая-то польза?       – Отличный план, – говорит Грейс Бауэрман. – Но тебе понадобятся деньги.       – У меня, – торопливо уверяю я, – есть сумма для первого взноса. А потом я найду работу и возьму кредит.       Возможно, я могла бы взять взаймы у Артура, он мне не откажет, правда?       – Кстати, насчёт работы, – говорит мисс Бауэрман. – Мне нужна помощница. Толковая и исполнительная девочка, которая сможет вести документацию, на что у меня, если честно, просто нет времени, сил и усердия. Периодически я нахожу себе помощниц, но их нужно учить, и многие из них довольно бестолковые касательно порядка, ответственности и способности к аналитике. И никто из них не задерживается надолго, – она молчит пару секунд и вздыхает: – Миранда Эверхарт справлялась идеально.       Не думаю, что она намеренно хотела причинить мне боль. Вряд ли она говорила о чём-то таком с Эфрази и уж точно не могла прочитать в моём сердце. Но говорить об идеальности Миранды в прошедшем времени – это по-мудацки. Это так больно, что я начинаю задыхаться. Мне хочется уйти. Я не претендую на место идеальной Миранды в структуре организации, которую возглавляет Грейс Бауэрман, и не претендую на её место где бы то ни было.       Не смея поднять глаза, в которых снова обжигающе кипят слёзы, я встаю.       – Думаю, – говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал уверенно и ровно, – что я уж точно не та девочка, которая вам нужна.       Мисс Бауэрман шагает ближе и кладёт жёсткую ладонь мне на плечо.       – Нет, Кили, я думаю, что ты – та самая.

ЭПИЛОГ (6 месяцев спустя)

      Я прихожу на работу после занятий в колледже, в одной руке удерживая картонку с тремя стаканчиками кофе – для себя, Грейс и Лукаса – ещё одного помощника, занимающегося электронными базами данных и архивом.       В офисе пусто, но на моём столе – завал из бумажек, которые мисс Бауэрман ненавидит лютой ненавистью, поэтому радостно спихивает на меня. Не то чтобы я была против – в разгребании бумажек я научилась находить гармонию со своим внутренним торнадо, которое всё никак не утихает. Мне становится легче, когда я думаю о том, что несколько лет назад всем этим занималась Миранда – сидела за тем же самым столом, сортировала документы, перекладывала тяжёлые папки, поднимала голову, услышав шаги по коридору, приветливо улыбалась посетителям, приходившим к мисс Бауэрман, и смотрела в окно на унылую промышленную застройку и баскетбольную площадку, на которой подростки гоняли мяч. Здесь я чувствую себя ближе к ней. А ещё – когда танцую. Правда танцевать без слёз в последнее время я могу только в уединении своей маленькой комнаты. Точнее, я плачу, но никто не видит, а значит, это не считается.       – Даже не знаю, как это всё прокомментировать без нецензурной лексики, – говорит Грейс, поспешно влетая в кабинет, хлопая газетой по столу и выхватывая из картонной подставки стакан со своим подостывшим американо. – Ты только посмотри сюда.       Я разворачиваю газету и упираюсь взглядом в статью на первой полосе. Щёки мгновенно вспыхивают, а сердце предательски ускоряет стук.       «18 сентября состоялось открытие нового корпуса районной клиники скорой помощи, средства на которую были безвозмездно предоставлены фондом имени Миранды Эверхарт, основанным её братом, предпринимателем Джеймсом Эверхартом и его супругой Кристиной, оказавшей честь перерезать красную ленточку. Напоминаем, что двадцатипятилетняя Миранда Эверхарт трагически погибла в результате случайной передозировки медицинских препаратов в конце прошлого года.»       Дальше я не читаю. На хуй всё это. Они замяли дело и объявили, что смерть Миранды – это несчастный случай, а не осознанный выбор. Но есть как минимум пять человек, которые точно знают, как всё было на самом деле.       Что же, мне не остаётся ничего иного, кроме как в очередной раз любить её имя на странице светской хроники.       Через полгода после смерти Миранды меня вызвали в адвокатское бюро в бизнес-центре Манчестера, и Грейс Бауэрман пошла туда со мной, чтобы проследить, что я не облажаюсь и не набью кому-нибудь морду. Например, Джеймсу грёбаному Эверхарту. Но его там не было, был только толстый усатый адвокат мистер Келлер, который протянул мне письмо от Миранды и обрадовал, что я унаследовала сорок тысяч фунтов. Сорок штук. Я сперва чуть в обморок там не грохнулась, а потом попыталась отказаться, но мисс Бауэрман разубедила. Благодаря этим деньгам я могу платить за учёбу, и возможно – только возможно – из меня что-то получится. Может быть, это шанс стать человеком, которым Миранда могла бы гордиться.       «Дорогая Кили,» – было написано в письме, – «большие деньги развращают и заставляют думать, что всё позволено, однако иногда их наличие помогает сделать первый шаг. Я знаю, что ты сильная и справишься сама, но очень хочу помочь тебе исполнить свою заветную мечту, в чём бы она ни заключалась.»       Её письмо хранится между страниц «Девушек со скромными средствами», которых я, к своему стыду, так и не прочитала. Но я обязательно сделаю это позже. Однажды. Когда стану ещё чуточку сильнее.