О других мирах, снах и коктейлях

«Если у тебя есть человек, которому можно рассказать сны, ты не имеешь права считать себя одиноким…»

Душа истосковалась по тебе. Ты кто? Ты где? Я заждался. У Тэхена внутри океан. Океан безграничен. Он знает все. Несчитанные километры мудрых вод. А еще он снисходителен, что парадоксально и закономерно одновременно. От чего парадоксально вдвойне. Люди агрессивны и безжалостны оттого, что им до жути тошно от собственных внутренностей. Люди глупы и наивны оттого, что им не установили пособие «нужно знать» при воспитании. Люди небрежны оттого, что им не дарили внимания. Люди громкие и неуемные оттого, что жутко-жутко одиноки. Люди это люди. Думая об этом, он заваривает уже седьмую кружку чая и буравит синяками под глазами плитку с улитками и гортензиями. Сахар благополучно игнорировался, когда зазвонил телефон. — Ким, ты охренел? Тебе с левой или с правой? Динамики прежде не казались ему столь агрессивными. — И тебе доброе утро. Вообще, правая моя рабочая сторона. — Когда, интересно, ты собирался мне сообщить, что приехал? По интонации очевидно: явное раздражение, недосып, отсутствие витамина д, гормона мелатонина и, возможно, ментоловой сигареты с утра пораньше. — Я собирался написать, но рейс задержали и я в Сеуле оказался бы утра так в пять. Беспокоить тебя не видел смысла. — Стоит заметить, спал я как убитый, — вздыхает голос устало, как вздыхают после тяжелого рабочего дня. — Знаешь, что мне снилось? — Откуда ж мне знать? — Да, в общем, я был будто в Пусане и с неба начал лить дождь, стихийное бедствие, ей богу. И все бы не ничего, только капли дождя начали превращаться в массивных людей трупешного оттенка, у каждого по оружию, которое только был способен придумать мой мозг. Там даже световой меч был. И все эти уроды, шакалы бы их драли, неслись на меня. Какое зло я им сделал, спрашивается, Тэхен? Тэхен считает, что подобные сны — это признак страха перед обществом и уверенность, что оно бесповоротно и окончательно настроено против друга. Но говорит: — Может, у них были на то причины. Ты снова ел огурцы, запивая их шоколадным молоком? — За такое не убивают! — Я бы поспорил. Слышится очередной тяжелый, обреченный вздох. Слышится в самом ухе, но источник его сейчас по-прежнему нежится в постели за семь кварталов от ушной раковины. — Я приеду через часик, — он неразборчиво пробубнил несколько излюбленных ругательств, потянулся и похрустел, предположительно, шеей. Ким даже знает, как выглядит при этом лицо говорящего. — Разрешаешь? — У меня нет выбора, полагаю, — произносит он сквозь улыбку. На что Пак Чимин брякнул трубкой. И уже через минут двадцать дверной звонок настойчиво разрывался как обалдевший. Чимин стоит в пороге. Пепельного оттенка волосы уложены, вельветовая рубашка выглажена, пухлые губы подкрашены. — Балбес, — тянет он, обводя взглядом Тэхена, который не особо старался выглядеть завидно. — Пидрила, — безмятежно отвечает тот. На что Пак набрасывается на Тэхена и стискивает, словно потерянного в супермаркете плюшевого медведя. Они долго обжимаются и даже подпрыгивают на месте в экстазе. Соседка из квартиры напротив с полминуты наблюдала за сложившимися обстоятельствами и до ужаса бесшумно прикрыла дверь. — Я искренне пытался выдержать серьезное выражение лица, — друг сканирует квартиру на предмет изменений, — но не сумел. На сколько приехал? — Пока неясно, — Тэхен точно знает, что изменения не насчитываются и потому проходит на кухню. — Посмотрим, что предложат. В Гарден Холле намечается какой-то проект за движение по переработке использованных прокладок. — Иу. На самом деле, проекты в Сеуле значительно перевешивают его деятельность в Ванкувере. Постепенно, но верно азиаты захватывают мир. — Куда твои съехали? Я хочу приходить, наедаться пельменей до отвала и плакаться твоей маме. Только вот… они переехали, а адрес мне не назвали. Тэхен заваривает двенадцатую чашку чая и еще одну кружку кофе для Чимина. — Поверь, они были близки к тому, чтобы мне его тоже не сообщать. Полагаю, где-то на Чонро. — О, там Чонгук живет. — Чонгук? — Я рассказывал. — Да, точно. Парень твой… Тихо шумит кофемашина, обрадованная наличием для нее рабочего места. Зернышки внутри толкают друг друга ближе к лезвиям погибели. — Вам необходимо познакомиться. Только подумай: как ты можешь не знать столь значительную часть моей жизни? Девушек друг друга мы знали еще до того, как они ими становились. — То были девушки. Стул под Чимином неуверенно заскрипел. Разумеется, ситуация с парнями обстояла труднее; что-то невидимое, но явственно ощутимое носилось в воздухе, когда поднималась тема новых сексуальных предпочтений Чимина, да и Тэхена, на самом деле, тоже. Но Ким делает успехи. Более того, в Ванкувере глаз замыливается. Даже пробовал, хоть и не понравилось. — Чим, мне неважно, на кого у тебя встает, ты и сам знаешь. Пока, разумеется, это не начнет наносить вред. — На чинщим проверим? — спрашивает Пак лукаво, чем вызывает рябь ностальгии. Тэхен протягивает другу запястье и тот обхватывает его, выискивая пульс с нелепо высунутым языком. Словно ребенок, ищущий последнюю конфету на дне рождественского носка. Детская традиция. Тэхен как-то слямзил у Чимина пряники в преддверии чусока. Врал, что знать не знает, что такое еда и кто такой Пак Чимин, смахивая с носа крошки. Тогда они и придумали чинщим. Никто из них пульс в действительности не ищет. Фикция детского восприятия жизни. Плохо лишь тому, чье запястье в захвате. Ведь, если врешь — нарекаешь на себя страшное проклятье. Демо-версия мещанского уклада. — Я абсолютно рад, что Пак Чимин, сын Пак Ходжуна, Внук Пак Со- — Завязывай. — Я абсолютно рад, что вышеназванный имеет смелость быть с тем, с кем считает правильным. Доволен? — Более чем. За окном лениво потряхивают проводами электростолбы. Утрення рябь сминается и все кошмарики ночи скрываются вместе с ней. Все кошмарики дня сонно открывают окна и заваривают кофе. — Ты совсем неважно выглядишь, устал? — Чимин сканирует лицо Тэхена на предмет жизненного удовлетворения. — Не спал давно. А так все пучком. И предсказуемо его не обнаруживает. — Насколько давно? — Прилично. — Как всегда, сплошные угадайки. Мелисса растворяется в воздухе. Ладони Кима бессильно падают на тринадцатую чашку чая: — Прости. Чимин вяло водит крошки по столешнице. Мерно тикают настенные часы в виде большой упитанной кошки. — У меня не просто на Чонгука встает. Я люблю его, понимаешь? Тэхен кивает в кружку с чаем. Что на такое обычно отвечают? «Это здорово»? — Это здорово! Чимин смотрит на него, как на полоумного. Мимо. — Наверное, здорово… — друг зажевывает пряник в виде пальмы. — Как Ванкувер? О Ванкувере говорить не хотелось, к тому же они с Чимином обменивались стандартным набором информации всего три дня назад по видеосвязи. Ванкувер — это сидр по вечерам и глинтвейн по праздникам. Ванкувер — это работа, деловые встречи, дебаты об изменении климата на Земле и микроклимата в компании. Ванкувер это Лола. Пальцы Тэхена хранят тепло ее талии и нежность каштановых прядей. Девушка недвусмысленно дала понять, что будет скучать по Киму, если тот сделает выбор в пользу Родины. Облизывая губы и ощущая фантомный привкус вишневой помады, Тэхен понимает, что выбирать будет чертовски сложно и отвечает лишь: — Нормально.

***

— У Чонгука очень трудное детство. Его отец убил мать, сел в тюрьму, заработал инвалидность, вышел, и рта после не разинул. А недавно вдруг умер. Чонгук к тетке хотел перебраться, да его выкинули. Вот сам и крутится, с мужем сестры на объектах работает. — Ага, — Тэхен оценивающие сканирует стеллажи в супермаркете. Рукола, шпинат, авокадо и помидоры перекатываются в его корзине, приминая друг друга. Он слышал разные отрывки из биографии некого Чонгука уже трижды по возвращении, уже успел неловко переступить с ноги на ногу, и поэтому сейчас пытался выявить фаворита между оливковым маслом с красным вином и с белым. — Я в нем ни разу не усомнился. Такой чуткий, внимательный, но при этом такой серьезный и образованный. Чимин хлопает себя по карманам и глазами носится по супермаркету. В его тележке гора из пищевого мусора угрожающе пошатывается и печенье в глазури норовит капитулировать. Чимин из последних сил подхватывает свои сокровища: — Я, кажется, карту оставил дома. В чехол хотел положить, потом Чонгук написал и все из головы выветрилось. Он поднимает щенячий взгляд на Тэхена. Так обычно смотрят, когда просят за них заплатить. Крайне не двусмысленно. — Я брал наличку, вон так тысяч десять. На твое добро явно не хватит. — Я позвоню Гуку, у него как раз выходной. Зачем он еще нужен? Таким людям, как новый парень Чимина, нужна повышенная забота. Они очень нуждаются в нежности, но никогда в этом не признаются. Он уже мысленно собирает психологистический паспорт Чонгука со всеми своими таракашками и присущими комплексами, как натыкается на Пака, который в свою очередь натыкается на какого-то верзилу. Не просто натыкается, а сталкивается с ним губами. На глазах детей за дальней полкой с сухим завтраком. Тэхен с полминуты сжимает в руках корзинку, а затем, все же, откашливается: — Прямо перед моим салатом? Чимин подпрыгивает, старательно уминая дрожь: — Тэ, это Чонгук. Гуки, это Тэхен, — его указательные пальцы собираются в домик. Чонгук критически оглянул Тэхенову корзинку, на что Ким оценивающе пробегается по недурно одетому, аккуратно подстриженному и слегка вымученному парню. Его совсем немного выдает морщинка меж бровей. — Приятно познакомиться, — просто и немного даже устало. — Взаимно, — не менее устало в ответ. Чонгук, убедившись, что планов у парней нет, а салат должен быть приготовлен и съеден, взял инициативу заказать такси и отвезти Тэхена до дома. Пока Чимин шуршит пакетами в багажнике, Ким тянется к дверце пассажирского места, желая тихонько прислониться к окошку и поразмышлять о своем, как Чонгук его опережает: — Ничего, садись к Чимину. Риск погибнуть ниже, — и, вроде как, действительно так считает. — Тогда вперед можно усадить Чимина, двух зайцев одн- — Ким, подойди сюда, я забыл твою голову прижать дверцей багажника! Чонгук наклоняется чуть ближе: — На самом деле, Чимин будет лезть целоваться. Не хочу старика доводить. — В супермаркете вы не особо стеснялись. — С сужением пространства индекс беды повышается. Это седьмое правило выживания в дикой среде, — добродушно произносит он, уже падая рядом со стариком. Расслышав абсолютно все, Чимин с очевидным скрипом водит пальцем по запотевшему окну: — Он снова сейчас начнет свои дикие рассказы из Ансана. — Если бы мне приходилось выражаться литературно, то я бы сказал: подземелье, но на самом деле… — Чонгук оглядел состояние обивки. — Представляю, что со мной стало бы, узнай я нынешний расклад дел, — поглаживает укус на запястье, оставленный Чимином. — А узнай пацаны. Никто бы не приехал оплачивать вам ваши салаты. — У меня поразительные способности околдовывать. Как он меня увидел, так сразу дар речи потерял. Таксист подправляет слуховой аппарат. На его месте Тэхен бы его просто выключил. — Ничего я не терял. Чимин вырисовывает ромашки: — Как можно устоять перед таким сногсшибательным, умопомрачительным, крышесносным- Друг продолжает список своих преимуществ, на что Чонгук закатывает глаза, а Тэхен без особого интереса разглядывает улицы Сеула. Глаза успели отвыкнуть от местной аутентики. Когда возвращаешься туда, где давно не был, закономерно наплывает тяжесть прожитых дней и забытые эмоции. Тэхен же ничего особо не ощущает. Его пальцы не дергаются, колени не дрожат, а сердце не трепещет. Ностальгия — лживая тварь, которая заставляет верить в то, что наше прошлое намного прекраснее, чем было в действительности. — Обалденный, остроумный, а самое главное — скромный! — по-прежнему заходится Чимин. — А ты про меня ничего не говоришь. — У тебя и так вполне активная самореклама, я воздержусь. — Ну же, — Чимин канючит. Не знай он этого парня, Тэхен бы подумал, что тот канючит на публику, хочется заметить — крайне сомнительную, но ситуация обстоит еще хуже — он этого парня знает. Чонгук ставит музыку громче. Ну вот, зажимом пахнет. Тэхена они привезли, листву его ему вручили и уплыли прочь. Прочь, прочь, упиваться Чиминовым остроумием. Не зря же тот в шестом классе смотрел ролики на ютюбе о том «как-быть-самым-смешным-в-компании».