О других мирах, снах и коктейлях

Тэхен, кажется, отыскал в себе дно. В его океане полчище уродливой дряни. Жуткие твари плавают от края до края, и Киму среди них, наверное, самое место. Всего становится слишком много: переключатель в сознании работает на двух скоростях «Ничего не чувствовать» и «Чувствовать сразу все». Он готов на потолок лезть, и оттого, получив Чоново «Так что, каток?», обмякает в кресле шумного коворкинга. Ребята за дальним столиком активно дебатируют на тему биологически-активных добавок с такой энергией, словно планируют высадку на Марс. Нервы уже на приделе и отдает как-то подозрительно в самое его мужское нутро. Тэхену и без оценки своих моральных сил ясно, что он этого не вынесет. Не сейчас. «Нет, идите без меня». Ему катастрофически необходимо, чтобы у них состоялось нормальное свидание. Как полгода назад, как все то время, что он был в Ванкувере. Позарез надо. Действующие на нервы клацанья усиливаются и затухают окончательно. Холодно. Больно. Больно как-то до жути локально. Батарейки, на которых Тэхен держался из последних сил разряжаются. Холодно. И темно. *** Клацание сменяется на выкрики, сопровождаемые воем сирен, те на пикание, а оно — на удары одних металлических предметов о другие. Просыпается Ким Тэхен уже в больничной палате, а напротив… Напротив видит то самое лицо. Кроличье. Испуганное. — Ты как? — спрашивает оно у него. И на Тэхена разом обрушиваются урывки из операционной и боль в… надо полагать, яичке. — Меня отключили, — горло высохло, как оставленная в степи тряпка, — сделали дыру в мошонке и ковырялись в поиске желтого сгустка. Диковинная штука… эта твоя медицина двадцать первого века. Чон с заметным облегчением садится у ног. У него глаза сонные. На часах два ночи. За окном темно, хоть глаз выколи. Ладно, глаз потерять ему еще не хватало. — Буду охранять твой сон этой ночью, — Чонгук выуживает дополнительную подушку. — Чимин тоже тут был, час назад уехал. Я заставил. Вид у него был, ты бы видел… будто сам сейчас без сознания окажется. Велел отоспаться и приехать утром. — Я думал время посещений окончено. — Так и есть, — хитро улыбается Чонгук, — сестра впустила. Сумерки сгущаются. Над чашкой Чонгука вьется пар. — Мы были на катке. Я был готов пойти на тройной аксель, как Чимин мгновенно сам не свой. Я поначалу подумал, что это от моего фигурного катания. А оказалось… — Извини, испортил вам свидание. — Тебе повезло, что ты был в общественном месте. Я очень испугался, на самом деле. Уже напридумывал, что если ты умрешь… Его пальцы быстро и бесцельно забегали по простыне. — Я живой. — Я вижу. — Глаза в глаза. — Спасибо тебе за это. Иногда достаточно просто быть живым. Чтобы быть кому-то нужным. Тэхен непроизвольно прикрывает кулачком свою улыбку и непривычно высоко хихикает. Когда он стал такой леди? — Слушай, а ведь я тоже умею тройной аксель, а еще наводить порчу и дышать огнем. Просто не в форме сейчас, — леди в нем тоже требует признания. Ночь за окном поглощает дома, ночных кошек, вместе со всеми остальными. Существует лишь одно единое «То». Место откуда все исходит и куда все стягивается. Помещение в пять квадратных метров, в котором двое парней переговариваются тихо-тихо и близко-близко. Так близко, позволяя дотрагиваться лишь глазами. Ужасно, непозволительно близко. Их тела соприкасаются дыханием, души же давно сплелись в единое целое. Так создаются новые миры. — Меня бы звали Джей-Кей. А тебя… тебя бы звали… — Ти-Хэй? — Кэтрин! Смех Тэхена рассыпается по постели. — На самом деле тебя везде зовут Тэхен. Ты великое нечто, вокруг которого плетутся вселенные. Я бы работал в книжном. Ужасно слащаво, да? — До жути. — Моя тетя как-то работала в библиотеке. Она говорила, что часто заставала там студентов, отсасывающими друг у друга. Я бы попробовал. — Отсосать в библиотеке? — Поработать там, — Чонгук смеется и это, кажется, значит, что он счастлив. Тэхену не хочется что-либо придумывать, ему и так хорошо. Настолько хорошо, что даже страшно становится. Оттого ли Чонгук все не заткнется? — А после того, как ты узнаешь мое имя… Мы бы потопали в местный кинотеатр. Выйдет экранизация какого-нибудь распиаренного романа. Так же, вообще, можно уйму шедевров увидеть впервые. Слова Чонгука растворяются в воздухе, нападает легкая дрема. — Тшш, тише, — его ладонь находит Чонову. Действительно: теплая, сухая и совсем немного грубая, но тоже живая и оттого поглаживает аккуратно в ответ. — Давай вот так посидим чуть-чуть. — Хорошо. Чонгук замолкает и в тиши Тэхен проваливается в липкий, тягучий сон. У Чонгука красивые глаза. Он такие, пожалуй, никогда не встречал. Они смотрят ему прямо в душу, принимая всех кошмариков его океана. Показывая своих. Они, кажется, на Тэхеновых очень похожи. Прям каждой твари по паре. Их с Чоном руки… они какие-то странные, неузнаваемые. Потому что сплетены. У Чонгука в свободной букет с гортензиями. По ним неспешно ползут улитки. — Уберем их, они противные. — спрашивает он. — Нет, пусть будут. Тепло, нежно, так, как казалось, должно быть. Но Тэхен просыпается. Не размыкая глаз. Ему очень хочется, чтобы Чонгук сидел рядом, ждал его пробуждения. «Расскажу если он тут» — закольцовывается в голове. Тэхен открывает глаза. Никого. Простынь смотрит на него усталыми морщинками. Занимается рассвет, совсем белесое небо заполняет собой оконную раму. Под ней тянется до ужаса облезлая, ржавая труба. — Проснулся уже? — Чонгук только пришел, стоит в дверях, грея руки о стаканчик с, надо полагать, кофе. — Тебе чай принести? — Было бы неплохо. — Чего хмурый такой? — Да труба вон та раздражает. Чонгук бросил взгляд на, ни в чем не повинную, трубу под подоконником и, сочувствуя ей, ушел за чаем. Труба довольно смотрит на Тэхена. Вода шумно бежит по ее стенкам. Насмешливое «Тугосрун» слышится в журчании и убегает дальше. Чонгук то свои сны доверяет лишь Чимину. *** — Почему ты мне не рассказывал? — Чимин приехал спустя час и, как и полагается, выглядит безупречно. — Да херня дело же, — Тэхен жует какие-то, другом привезенные, фрукты. Кажется, сливы. — У меня все тип-топ. У тебя что нового? Чимин с подозрением оглядывает содержимое Кимовой капельницы. — Чон сейчас смотрит квартиры близ Сеульского. Он хочет кредит оформить, на черновую. Посмотрим, как будет там стены красить. — Почему ты с ним так несправедлив? — Тэхен действительно говорит то, что думает и его это уже почти совсем не пугает. — Да почему же? Руки Чимина застыли в воздухе, потеряв цель жизни. — Это я так… Я так чувства свои демонстрирую. Мы ведь просто, мхм, мы ведь просто- — Не можете друг без друга? — обгоняет Кимово сознание и срывается с языка. Чимин ненадолго застывает, мысли носятся в его глазах быстро сменяющимися субтитрами, а затем друг быстро-быстро кивает головой и роняет ее себе в ладони: — Ты прав, я должен быть с ним мягче. Ким Тэхен ещё никогда не чувствовал себя столь беспросветным идиотом. Может это от таких как он все прячутся в торговых центрах?

***

Дом это тоже абстрактное понятие. Говорят, дом там, где нас ждут. Тэхен возвращается в по-прежнему пустую квартиру. Его никто не ждал, даже фикус. Растение, кажется, даже в обиде, что не может не радовать. Хотя бы у кого-то из обитателей этого дома есть силы на эмоции. Но дом не обязательно всегда кто-то другой. Иногда твой дом — это ты сам. А себя еще найти надо. Не плохо, когда приходится выуживать себя из самых потаенных уголков земли. Плохо, когда на это нет времени, когда прикован к чему-то или кому-то. Мириться с тем, что, жизни, которую заказывал, сейчас нет в наличии. Фикусом Тэхен быть не хочет. Он позвал Чимина и Чонгука, чтобы сообщить: — Я еду в Торонто. Редакторы местного Ескуаэра организовывают кампанию в честь французской новой волны. Все таки, справедливо заметить, что использованные прокладки — не совсем мое. — Не достаточно резонируют с твоим богатым внутренним миром. — Чимин разглядывает полки с закусками, прикидывая, что из этого он теперь может забрать себе. — В том числе.

***

Чимин моет посуду, насвистывает под «Blackbird» и почти не лажает. Кажется, друг делает успехи. Тэхен с Чонгуком осматривают гардеробную на предмет приличного багажа. Ким благодарен минимальной квадратуре, запах Чонгука везде. Если бы он только мог сохранить его и увезти с собой, словно ароматическую свечку. — На самом деле, в Сеуле было еще три проекта и пара в Ульсане, но… Но он определенно не может остаться. Не имеет смысла Чонгуку врать, что он из Кореи уезжает ненамеренно. У них ведь одни мысли на двоих. Бес-по-лез-но. И потому на плечах оказывается горячая необъятная ладонь. — Чонгук, мне так страшно. — Ты намного многогранней, чем ты думаешь. Тебя точно полюбит кто-то умный, проницательный и с явно хорошим вкусом. В крайнем случае, ты всегда можешь приехать к нам. Встретим втроем старость. А в старости гормоны потухают и тело греют лишь… Воспоминания. — Давай сфотографируемся? — Давай, — без колебаний говорит Чонгук, будто ответ для Тэхена уже готов давно. Близко. Кожа соприкасается со слышимым напряжением. Тэхен бы никогда не подумал, что чья-то щека может нанести ему столько вреда. Всего один клик, одна секунда стандартного времени, но Тэхен приближается большим пальцем к экрану с микроскопической скоростью, оттягивая свое наказание. Блаженная боль, тянет везде, каждый орган связывает в тугой узел. Связывает прочно. Надолго. Чтобы не забывал. Клик. И телефон выпрыгивает из рук, капитулируя. На фотографии один парень, сдавшись своим узлам, будет целовать второго в щеку. Смазано и быстро. Но навечно. Секунда, обернувшаяся в вечность. Вот в чем прелесть. Тэхен эту фотографию будет рассматривать еще очень долго. Хочется оттянуть брюки, они на удивление стали малы. Будто он снова школьник, у которого конец колом от одного поцелуя в щеку. Приплыл. Приплыл. Приплыл. И встрял. Это не спасительный берег. Не обитаемый клочок земли, где пригреют и накормят. Мель. Тэхен чувствует себя героем театральной пьесы и, как и полагается, он театрально запирается в туалете. Начинается действие. Акт сто-тыщ-седьмой. Входит Чимин. ЧИМИН (округляя глаза) Вы, что…? — Нет, — рассеяно обрывает тошнотворную театральщину Ким. — Тэ… Он к тебе лез, что-ли? — Нет. У Тэхена глаза стеклянные, Чимин их разглядывает, долго. — Ты что, что-то к нему чувствуешь? Тэхен покорно оголяет запястье, словно виновный перед экзекуцией… Вот он — висельник перед казнью. — Я не буду проверять тебя на чинщим. — Мне это нужно, для спокойствия, для баланса всего живого. Чимин разглядывает кафельную плитку и обречено выдыхает. Напряжение стягивает уши и Тэхен позволяет зацепиться за свое запястье трем крохотным пальчикам. — Тэхен… Боже, что за бред… Ты влюблен в Чонгука? Деревья шуршат, громко и неистово. Зачем природа придумала их такими, шуршащими в непогоду? Это знак свыше для тех, кто каким-то образом не заметил надвигавшейся бури. Для тех, кто загляделся, задумался, влюбился. Чимин невесомо сжимает Кимово запястье, даже не надеясь ощутить под пальцами пульс. Парни, которым чертовски неудобно жить эту жизнь. Зачем природа придумала их такими? Ну же, Ким, скажи правду. Или будешь проклят. Деревья шуршат. В туалете. — Нет, — отвечает Тэхен, развеивая туман клубившийся вокруг них. С полминуты они не двигаются. Чимин смотрит, словно с него сняли кандалы, словно прогнали все былые кошмары и теперь он может спать спокойно. Тэхен непроизвольно улыбается, загребая друга в объятия. Чужие руки узлом сплетаются за спиной, а их хозяин приземляется подбородком на ключицу, тоже улыбается и совсем-совсем не хочет знать, что же это тогда было. Не хочет и не знает. Не знает того, что с полминуты назад Ким Тэхен себя проклял.