смешной фф о двух геях

      Это все правда должно было так закончиться?       Иней на редких островках пожухлой травы хрустит под влажными ботинками, когда Альберт неаккуратно соскальзывает с пригорка вниз, туда, где оканчиваются обломки старой дороги и начинается небольшой лесок. Оглядывается назад, откуда только что спустился, встряхивается, и тут же торопливо шагает дальше, сунув руки в карманы и мысленно надеясь, что так пальцы в перчатках, может, согреются таким образом ещё быстрее.       Наверное, место, где он сейчас был, раньше являлось парком на краю города, потому что деревья здесь оказываются выше и чуть толще, чем были до этого — тяжелыми массивными корнями они все это время беспрепятственно врастали в мерзлую землю глубже, поднимая вверх комья земли и разросшиеся без людского вмешательства голые и обгоревшие ветви к небу, заслоняющие собой ещё темное, подернутое легкой дымкой облаков небо, да цепляющие острыми ветвями туман над ними.       Здесь все давно выгорело, но так и не восстановилось, не заросло снова, и потому редкие поросли уже золотеющей травы и сорняков сменялись выжженой, проминающейся под не предназначенными для подобных прогулок, полными воды и грязи ботинок почвой, на которой с тех пор так ничего и не проросло.       Альберт морщится, когда порыв ветра бьёт ему в лицо и треплет полы плаща. Сухой, холодный и колкий, одичавший со всей замершей в этой местности природой вокруг за ту жалкую пару лет, пока здесь не было людей.       Забирающийся ледяными пальцами под его одежду, пока он уверенно шагает вперёд, не обращая внимания на то, как постукивают от холода зубы — вроде ещё только начало сентября, но теплую осеннюю одежду уже пришлось доставать, потому что ещё в августе температура слишком стремительно начала падать, особенно по утрам.       Аномальные холода и суровые северные ветра, да-да, слышали уже.       Изначально, правда, холодно стало не от низкой температуры, а от того, что было слишком влажно и ветрено, потому что Альберт, видимо, недостаточно сильно позаботился о том, чтобы одеться по погоде — ближе к рассвету, на пути к его цели, до которой он брёл уже добрые часа два, изначально безобидное нечто, отдалённо напоминающее дождь, холодное, моросящее с неба и тающее на тогда ещё теплых губах, щеках и руках, стало настоящим ливнем с крупными белоснежными бусинами града, с грохотом ударяясь о землю и разбиваясь тяжелыми каплями о ломкие веточки деревьев.       Теперь ему кажется, что здесь, в половине шестого утра, после дождя было абсолютно пусто и тихо — шелест редких листьев и скрип деревьев не нарушался даже птичьим пением. Лишь единожды за все время Альберт услышал, как где-то впереди заголосил неестественно радостный щебет, тут же оборвавшись и стихнув, стоило ему зацепиться рукавом за какие-то голые кусты, покачнуться и наступить на тут же звонко хрустнувшую под ногами ветку.       Сейчас, в густых и влажных после дождя сумерках все будто спало, но ему, с каждым шагом проваливающемуся под рыхлую землю, продрогшему и желающему лишь согреться и снова выпить чего-нибудь спиртного, чтобы ненадолго ускорить этот процесс (бутылка с недопитым коньяком осталась в машине, и теперь он жалел, что не захватил её), казалось, будто бы все просто вымерло.       Может, на впечатление сыграла роль выжженная земля, совсем недавно развороченная глубокими ямами от взрывов — в парочку таких в полутьме Альберт чуть не угодил, пока шел, почти наощупь различая окружение рядом с собой и боясь лишний раз вздохнуть, чтобы не споткнуться и не скатиться куда-нибудь, где почва была не такая твердая под ногами и засасывала в свое рыхлое, все еще будто отдалённо воняющее гарью и кровью нутро.       По такой местности нельзя было доехать на машине, особенно его собственной, предназначенной для езды по асфальтированному шоссе, но никак не оставленному после крушения лесу вокруг заброшенного города на окраине тех территорий, возле которых робкими кучками сосуществовали люди.       Будь у него условия чуть лучше тех, что он имел теперь, Альберт мог бы действительно насладиться прогулкой сполна — постепенно восходящее солнце, когда он, прокладывающий первую в этих местностях за долгое время тропинку сквозь грязь и редеющие островки травы, то и дело сверялся с маршрутом, время от времени приподнимаясь на носочки чтобы разглядеть впереди что-то, скрывающееся в тени деревьев, наверняка выглядело очень красиво.       Сумерки таяли медленно, почти нехотя, пока он все медленнее шел через лес —постепенно все реже попадающиеся ему на глаза деревья указывали на то, что он все ближе к цели, к которой направлялся уже не первый час сначала сквозь не слишком бурную растительность, а теперь выжженный парк, в котором каким-то чудом уцелели эти непонятно каким способом разросшиеся гиганты с отмершей листвой.       Солнце медленно поднималось на небе крохотным, далеким и бледным шариком, едва освещая вокруг Альберта местность.       Щиколотка увязла в грязи с первым пением каких-то маленьких птичек откуда-то издалека, рукав плаща треснул, когда он уже почти вышел из лесопарка, переводя дыхание и пытаясь нащупать под ногами твердую землю, на которой ботинки постепенно не уходили под водой в грязь ещё глубже — впереди простиралось абсолютно мертвое, черное от гари поле, в конце которого, намного правее от места, где он вышел, виднелись размытые, лежащие недалеко друг от друга куски асфальта, некогда служившие дорогой к одному из концов города. Дальше, почти на горизонте, виднелись верхушки полуразрушенных зданий.       И без того не слишком крупных, теперь осевших почти вдвое под землю. При приближении подернутые постепенно рассеивающимся туманом; не величественно-мертвые, а словно сваленные в одну нелепую кучу посреди огромного выжженного круга пластами.       Собачью морду Альберт видит отдалённо — выскочившее из леса и побежавшее вперед него белое пятно на грудке он различает с большим трудом, ничуть не лучше, чем в лесистой местности, жмурится, на солнце пытаясь различить далеко впереди бегущего пса, то и дело оборачивающегося к нему и весело покачивающего хвостом-баранкой. «Нужно идти дальше, за ним, иначе убежит далеко вперёд и ждать не будет», — Альберт, собираясь с силами, тяжело выдыхает и наконец делает шаг — полная воды обувь и штаны, пропитанные грязью и росой, не помогают идти быстрее под новыми, здесь уже свободно гуляющими порывами ветра, как и плащ, вымокший и вместе с одеждой то липнущий к коже, когда потоки ледяного ветра ударяют в спину, то отлипающий от нее, когда дует в лицо. Неудобно, поэтому приходится руками прижимать его к продрогшему телу.       Он удивился, когда, неуверенно ступая по кочкам, обнаружил, что здесь очень много коряг — может, когда-то это тоже был лесопарк, который не выжил, например, сгорев от взрывов неподалеку, но теорию опровергало практически полное отсутствие даже намеков на деревья, не считая вывернутых из-под земли корней — хоть что-то должно было остаться и выжить, слишком огромная территория на несколько сотен гектаров оказалась поражена.       Алкоголь уже давно выветрился из его организма — вроде как изначально Ник предложил ему просто выпить, успокоиться и поговорить, когда они только встретились, но теперь он все равно покорно шел здесь, к своей целью, и болело не только в груди от волнения и страха, но и покрасневшая от удара щека, по которой он получил кулаком от радикально настроенного его успокоить и внушить, что он был не очень-то и прав, когда сопротивлялся, Ярцева.       Он не был в этой местности никогда, и не появился бы снова, дай ему волю. Он не желал когда-то привлекающей его славы, не хотел ни денег, ни окончания бессмысленной войны, ни счастья, ни полных еды магазинных полок — ничего.       Хотел только быть отсюда подальше, там, в тепле его машины, оставленной далеко позади, в окружении пары бутылок и его верного собеседника, понимающе и с искренним вниманием вникающего в каждое его слово. Тогда, в легком опьянении и тепле ему казалось, что все это происходит не с ним, что он просто наблюдает за происходящим, а не участвует.       Он не был трусом, но это путешествие в один конец было верной смертью для него, и признание народа, если бы ему вдруг повезло прославиться, он получил бы посмертное, чего не желал.       Альберт желал жить вечно.       Он запинается об одну из коряг, когда неудачно поднимает ногу, отворачивается от пса, резво убегающего вперёд — эхо от его лая доходит до него не сразу, но Альберт не отвечает, тихонько шипит, пока прибавляет шаг и торопится следом, тыльной стороной ладони прикрывая слезящиеся на ветру глаза. Главное не потерять собаку из виду, все остальное поправимо и перетерпеть можно.       Взбираясь чуть выше на очередной холм и скользя ботинками по грязи, Альберт пытается заставить себя не думать о том, как он несчастен. Ярцев прав — не нужно ему себя жалеть. Нет смысла прятаться от того, что его ждёт, скрываться и бежать испуганным зайцем.       Нет смысла.       Он ведь по кусочкам строит этот самый смысл сам — вскрикивает и тут же срывается на ругань, когда соскальзывает ногой в яму, тонет в ней по колено, потому что подниматься приходится с помощью рук, марая их в земле и мутной воде с плавающим в ней пеплом.       Он сам решил, что пойдет по пути меньшего сопротивления, никто его за язык не тянул. Тем более, планируя, он мог бы благоразумно подумать заранее о том, что не будет легкого пути от должности совершенно обычного солдата. Пушечное мясо никто спрашивать, жалеть и поминать не будет, а ведь у Альберта, как верно подметил подполковник, нет никого, кому он был бы нужен, и он был в приоритете из тех, кого бы послали сюда в числе первых, как и произошло в итоге.       Все это напоминало игру в солдатики, более запутанную и с серьезными интригами, но с тем же смыслом. Только теперь, вместо того, чтобы быть главнокомандующим, Альберт был одним из тех мелких пешек, у которых за время игры отломались ручки со сжатыми в них пушками и ножки на подставках, и потому их, как ненужных и инвалидных, было не жалко кидать в гущу событий первыми, создавая из них поле мертвецов для пущей убедительности «боя» на мягком ковре.       Теперь мягкий ковер в его комнате превратился в топкие дебри, среди которых он шел, наблюдая за тем, как поднимается солнце, расправляя тонкие, бледно-серые лучи, как усиливается ветер, и постепенно чувствуя, как от холода с трудом шевелятся руки и ноги. Альберт шел, то и дело ища взглядом на черно-буром покрове пса, за которым едва поспевал, и медленно перебирал в памяти события последних суток, надеясь, что его путь, холодный и противный, который он успел возненавидеть, не кончался там, куда он попасть не хотел.       Сколько лет уйдёт на то, чтобы восстановить город? Сквозь треснувший асфальт ничего не прорастает — Альберт осторожно переступает широкие трещины и выбоины, видя, как пёс впереди него сворачивает куда-то вбок, между домов, проскальзывает тенью под прижавшимися друг к другу стенами, покосившимися между домов, тявкая и принюхиваясь.       Бесполезно, дружище, здесь нет даже крыс.       Никого, кроме пса, самого Альберта и его цели, и ноги словно становятся ватными, когда он снова вспоминает, зачем пришел сюда, а в горле пересыхает. Стук сердца Альберт слышит потому, что на мгновение становится очень тихо, а затем ветер снова начинает дуть, треплет какие-то бумажки и камешки в недосягаемости для него.       Стекол в пустых глазницах окон давно уже тоже нет — если зайти внутрь, наверное, они все будут лежать внутри, полуразрушенные, почти стертые в крошку временем и той силой удара, которая снесла их с оконных рам. Двери вывернуты и согнуты, кое-где их и вовсе нет, и вся эта атмосфера пустоты и абсолютной тишины, нарушаемой его липкими и влажными шагами, цокотом собачьих когтей где-то в переулке и лаем, создает впечатление, будто он, Альберт, ненадолго остался наедине с собой.       Наедине со своими мыслями — он приостанавливается, глядя на то, как пёс, выскочивший откуда-то слева, удивлённо замерев впереди него смотрит ему в глаза с недоумением, дожидаясь, когда он снова тяжелой поступью зашагает вперёд. Этот приятель его не потревожит, пока Альберт не захочет сам с ним поговорить, но он и не испытывает нужды в нём сейчас.       Ему не хочется больше слышать слова утешения и поддержки, потому что очевидно, что ему уже никто не в силах помочь, да и толчка для действий ему не надо, ведь он уже давно шевелится сам, заставляет тело двигаться вперёд по дороге, пока испуганный мозг пытается мечтать о незыблемом чуде, случайности. О том, что вот-вот ему вдруг скажут идти обратно, попросят вернуться — кто-то другой, намного более ненужный, чем Альберт, вдруг защитит его своей грудью, встанет на его место, станет вместо него смертником, который погубит себя на чье-то сладкое благо и получит безымянное признание на страницах учебников под общим местоимением «мы», припорошенное конфетти и гордыми лозунгами об их победе над тем, что само по ту сторону желало своих выгод и было способно в корне поменять весь параграф в учебнике под историю о народе, борющемся за свободу.       Альберт сворачивает за собачьим хвостом куда-то налево, спускается вниз по ступеням — когда-то резная плитка и здесь пошла цепью глубоких трещин, разошлась, растягиваясь черными нитями под землей. — Ты завел меня в самые дебри, дружище, — хрипло окликает, хихикая и едва сдерживая болезненное мычание Альберт, когда он неосторожно соскальзывает с одной из разрушенных плит куда-то вниз, по голень, слышит плеск воды, но холода уже не чувствует — ноги совсем окоченели, а в голове пульсирует лишь страх и отчаянное желание свою скорую казнь отдалить, — я даже не видел этого пути на карте.       Пистолет Альберт разряжает на ходу, когда наконец видит здание, которое ему нужно — на картинках это был крупный гигант по сравнению с остальными домами рядом, но сейчас, снесенный и льнущий к земле, он казался абсолютно другим.       Слабым. Таким же слабым, как Альберт, ждущим своей скорой кончины, живым лишь потому, что сюда, к нему, ещё отчаянно стремились те, кто желал выделиться не перед государством, а собственным разумом, желая достичь единения с собственными принципами и мыслями. — Иди ко мне, болван, — собачья морда тычется в ладонь Альберта, когда он протягивает руки, но он не разменивается на нежности — вытаскивает пистолет, разряжая его одним уверенным движением — магазин суёт Нику в рот, треплет между ушей, садясь на корточки и приветливо улыбаясь, хотя чувствует, как дрожат пальцы и губы, — дальше я сам, не надо меня провожать так далеко, тебя могут заметить.       Пёс тёплый, почти горячий, и в его шерсть отчаянно хочется зарыться лицом, пригреться, прижаться, обнять руками и расплакаться, потому что страх достигает, кажется, своей крайней точки, и Альберт чувствует себя по сравнению с этим давящим на грудь ощущением жалкой букашкой под подошвой чьего-то ботинка, который сейчас его просто раздавит. — Я тебе потом позвоню, если будет случай, то заскочу в гости, — если он сыграет хорошую роль сейчас, то, может, им даже повезет встретиться снова. Собачий нос тычется в щеку — от Ника ожидаемо пахнет псиной, но это уже не вызывает у Альберта никакого отвращения, скорее тоску и желание не отходить сейчас. Он привык за все то время, что они жили вместе, и теперь понимал, что общается ТАК дружелюбно с ним в последний раз, — все, давай, вали скорее отсюда.       Он не верит в то, что будет жить дольше пары месяцев, а за это время он вряд ли успеет втереться в доверие.       Он не верит, но всё равно отстраняется здесь, сует пустой пистолет в карман и, салютуя стоящему и сжимающему во рту часть от него псу, уверенным и слишком бодрым шагом идёт к дому.       Главное не оборачиваться и не смотреть назад, чтобы не испытывать соблазна вернуться. — Доброе утро. Будьте добры, сдайте Ваше оружие моему напарнику, если таковое имеется. Сейчас он быстро досмотрит Вас и проводит в отдельную комнату, где с Вами дальше проведут специальное собеседование. Я отлучусь доложить о Вашем приходе, — четкий и громкий голос заставляет Альберта поморщиться — вряд ли его здесь очень ждали, но ему, если быть до конца искренним, очень нравятся не слишком дружелюбные, но достаточно красноречивые, чтобы разобрать удивление взгляды двоих напротив.       Совсем молодые парни, видимо, решившие отличиться и теперь явно не слишком счастливые, узнав о том, что не получится просто скрываться под землёй и отъедать бока, поливая власть грязью. Альберт мысленно фыркает, пока протягивает пустой пистолет «напарнику» и взглядом провожает того, что повыше, отдавшему ему приветственную речь срывающимся и неуверенным голосом.       Он старается держаться непринуждённо и весело, пока осматривает парней, окружающую его обстановку, с нескрываемым интересом оглядываясь вокруг и позабыв даже про то, что вся его одежда вымокла, а сам он продрог.       Здесь чище, чем наверху — несколько десятков минут у него ушло на то, чтобы перебороть ступор у дверей нужного ему дома и шагнуть вперёд, и желая, и боясь того, что нужного ему здесь люка не будет, и он скрытую повстанческую базу не найдёт. С одной стороны, тогда это избавит его от нужды туда лезть, ведь этот дом точно тот, что ему нужен, другого такого в округе нет, потому что все они почти полностью порушены, да и обманывать Ник его бы не стал.       С другой… Начальство прижмёт к стенке и заставит отвечать, почему все прошли через люк и спустились туда, вниз, а Альберт вдруг ослеп и не смог найти покрытую копотью крышку.       Под люком тоже грязно, все явно давно нетронуто — когда он спускается по лестнице он понимает, что туда уже давно никто не поднимался, и изначально на охрану внизу даже не надеется.       Он оказывается приятно удивлён, когда встречает этих двоих — вроде как кто-то, даже вроде них, следит за тем, кто отсюда выходит и кто входит. — Мне нагнуться? — дружелюбно спрашивает Альберт у парнишки помладше — тот сглатывает, смотрит большими испуганными глазами на него снизу вверх и делает шаг назад, сначала, видимо, не понимая вопроса, но тут же берёт себя в руки и выпрямляется, пытаясь выглядеть как можно суровее, чтобы произвести на весело улыбающегося Альберта впечатление.       Разительная разница в их росте делает его по сравнению с этим солдатишкой огромным, так, что тот не достаёт ему даже до плеча, и, наверное, прояви он чуть больше желания, он мог бы не задерживаться здесь и не дать себя проверить вручную, но все равно он старается не вызывать к себе подозрений, не спорит и покорно склоняется, позволяя себя осмотреть, проверить мокрые карманы, забитые размякшими бумажками, и сверить документы, наблюдая за тем, как часовой дрожащими пальцами исследует его одежду на наличие чего-то… Противозаконного. — Смотрю, ты здесь не слишком рад, — будничным тоном задаёт вопрос Альберт, чувствуя, как тут же вздрагивает его личный охранник — тут же поджимает бледные губы и отворачивается, пока Альберт наконец позволяет себе стянуть липнущий к коже плащ, — плохие условия, если я верно полагаю? — Здесь никто насильно не держит, — резкий и слишком агрессивный тон служит подтверждением его мыслей, — не нравится — можно уйти, выходы не заблокированы. — Снаружи — да. А изнутри? — Изнутри тоже.       Повисает неловкая пауза, во время которой Альберт обращает наконец внимание на часы, висящие на стене, и удивлённо замечает, что прошло уже больше часа с момента, как он сюда пришёл. Долго, непозволительно долго он тянул время, и теперь понимал, почему — нутром чуял, что здесь ему придётся несладко, а потому желал отсрочить момент.       Часовой отстраняется первый, сглатывает, кивая Альберту и отворачиваясь к чистому листу тетради, чтобы что-то туда записать. — Спасибо, — бормочет он, то бледнея, то краснея, жмурится и сглатывает, оттягивая ворот рубашки, чтобы вдохнуть побольше воздуха, — думаю, это все. — Отлично, — улыбается Альберт, коротко кивая. Впереди ещё много работы, а он уже зверски устал и хочет, чтобы все происходящее вокруг него поскорее закончилось. Сейчас бы в тепло, снять с себя мокрые штаны и рубашку, отмыться от запаха влаги и грязи, переодеться в сухое, а не заниматься бессмысленными разговорами и развивать свою актерскую игру, но все вокруг будто не замечают, что он вымок насквозь, а волосы прилипли ко лбу, суетятся о другом, мешают.       Коридоры не пахнут сыростью, хотя мысленно Альберт представляет их себе именно так — шагая впереди часового он замечает только мелкий слой пыли под потолком и внизу стен, которую никто просто не стирает.       Они сменяют друг друга, петляют между собой — Альберт быстро уходит в свои мысли, слушая стук шагов позади, снова погружается в желейную, клейкую массу переживаний, которые, отвлекшись, не испытывал все время, пока его проверяли и ощупывали, но которые вновь появились, стоило ему снова замолчать и оказаться практически наедине с собой.       Казалось, что самое страшное теперь уже позади, что все плохое ушло, но он чувствовал, покрытой мурашками от холода кожей ощущал, словно худшее только назревает впереди, угрожающей волной поднимается над ним, чтобы смести и выплеснуться сверху, смыть, уничтожив за собой все его планы и жалкие по сравнению с ней амбиции и цели Альберта.       Что было хуже — умереть там, наверху, скрываться и прятаться от власти, прослыть предателем и в конце концов быть найденным и как шавка застреленным, или сдохнуть здесь с тем же лозунгом, но выполнив, либо приблизив выполнение чьих-то корыстных целей? Альберт любил задавать такие вопросы всем, но не любил отвечать на них сам, потому что они подразумевали ответ, который был ближе душе, а здесь такого не имелось.       Зато имелись в его голове тысячи сомнений, которые он не мог сейчас выразить, то и дело отвлекался, когда идущий позади него парень робко хватал его за рукава и тянул за собой, стоило Альберту отклониться от маршрута, слишком сильно задумавшись, либо просто не понять, в какую из сторон на очередной развилке нужно идти.       Стоило ли оно того?       Часовой шагает вперёд него, толкает какую-то дверь, пропуская Альберта и бросая на него колкий и хмурый взгляд.       Альберт вздрагивает, удивлённо моргает, но затем, сгруппировываясь и вспоминая, для чего он здесь, кивает и осторожно шагает внутрь комнаты, чуть пригибая голову к полу, потому что двери здесь оказываются слишком низкими для него. — Ожидайте, — коротко отвечает часовой, хмурится, когда замечает, как благодарно с улыбкой кивает ему Альберт, и неуверенно закрывает за собой дверь. Неужели всё еще боится?       Ожидание скрашивает хождение по комнате — Альберт первым делом оглядывается вокруг, обходит каждый угол возле стен. Бетонных, крепких и нерушимых, выстроенных явно на века, но абсолютно чистых и голых, без окон или намека на хотя бы шпаклевку. Пол холодный, в центре стол с двумя стульями, в углу тихий, робко жмущийся к стенам и скрывающийся в тени от люминесцентной лампы кулер, уже почему-то наполовину пустой. Слева дверь, но Альберт не торопится к ней приближаться — сбежать сейчас все равно не получится, он не запоминал путь до люка, да и не уверен, что найдёт, а лишний раз выдавать себя, подрывая и без того хрупкое к нему доверие не хочется вдвойне, потому что это повлечет за собой неприятности.       Сначала ему кажется, что он никогда не успокоится. Альберт чувствует, как бьётся сердце в груди, как дрожат кончики пальцев то ли от холода, потому что здесь комната тоже оказывается без отопления, то ли от страха — он имеет право бояться, потому что теперь это уже не легкая эйфория перед мелкой ложью о том, что его домашнюю работу съела псина по пути в школу, или что вазу разбил приятель, который заходил к нему в гости. Эта ложь куда масштабней, длиной в его сократившуюся до несколько месяцев жизнь, и он отчаянно хотел эти месяцы растянуть, ощущая собственную уязвимость.       Часов здесь нет, и Альберт очень быстро жалеет об этом — проходит какое-то слишком долгое время, и он начинает успокаиваться, понимая, что ничего не происходит. Дыхание выравнивается само, пальцы рук разжимаются из кулаков, а сам Альберт начинает ощущать усталость, боль в напряжённой спине и тяжесть в ногах, и потому сначала вешает пальто, которое до этого держал в руке, а затем и сам опускается на тот стул, что ближе к нему и, по его мнению, наверняка предназначен для тех, кто собеседование проходит, а не принимает. Сразу захотелось закурить, но сигареты он тоже бросил в машине, и вернуться за ними сейчас было бы нецелесообразно, тем более, что Альберт, вроде как, сегодня зарекался, что курить точно бросит. Почти десять лет не мог прекратить, но тут решил поставить себе табу, чтобы разом отречься от всех плохих привычек, и сигареты кинул в бардачке, не взяв с собой вместе с зажигалкой.       Надо же, целую ночь он шатался по лесу. Обычно его приключения были в разы интереснее и страшнее, но он всегда соглашался на любую авантюру с весельем, удовольствием и надеждой на то, что как-нибудь выправится, что сломанные ребра вернут на место и срастят, что рубцы от ран скроет пластика, и что сломанный уже однажды нос он вместе с рубцами тоже починит, стоит ему только хотя бы разочек разбиться.       Когда он на грани адреналина и эйфории, ему кажется, что даже пули в животе не смогут его убить, что он неуязвим, недосягаем, но сейчас вместо восторга и веселья он испытывает ужас и горьковатый привкус страха, который растворяется только когда времени проходит столько, чтобы он успел снова забыться, уйти в себя, не сразу реагируя на то, как с тихим скрипом снова открывается дверь и в спину бьёт холодный воздух, посылая по телу толпы мурашек. — Прошу прощения за опоздание, — Альберт едва сдерживается, чтобы не обернуться на ровный, чуть сиплый, кажется, после сна голос. Он замирает, удивлённо, боясь оглянуться назад и увидеть там кого-то другого — молодой человек напротив него слегка улыбается, обходя стол, и мягко опускается в кресло, сцепляя пальцы рук, между которых оказывается зажата совершенно обыкновенная механическая ручка, и слегка склоняя голову на бок в почти наигранно-приветливом жесте, — очень рад нашему скорому знакомству. Меня зовут… — Адлер?       Наверное, это похоже на какой-то комичный фильм, в котором одна сценка цепляет за собой другую, забавную — Альберт, наверное, хотел бы побыть зрителем франшизы, в которой два давних друга детства спустя столько лет случайно встречаются в наисмешнейшей ситуации, где оба они, абсолютно поменявшиеся со временем, сталкиваются в ситуации, в которой представляют две враждующие стороны.       Адлер недоумённо моргает, хмурит брови, не понимая удивления Альберта, который осторожно приподнимается, глядит на него широко распахнутыми глазами, не отрываясь и едва дыша.       Альберт приоткрывает рот, хочет снова его позвать, но по изменившемуся взгляду понимает, что это более и не нужно — Адлер сам узнаёт его, замирает, смотрит сначала с недоверием, затем со смятением, с испугом, с восторгом… — Адлер, — уже увереннее закрепляет результат Альберт, и тот тут же вскакивает с места следом за ним, кончиками пальцев цепляясь за лакированное покрытие и не обращая внимания на гулкий скрежет от стула.       У Адлера теперь, оказывается, есть длинный шрам на половину лица, перечеркивающий его тонкой линией розоватого рубца от брови до правой щеки и проходящий через переносицу, и это первое, на что он обращает внимание.       У Адлера тёмные, завязанные в хвост волосы, явно отросшие, а ещё он оказывается чуть ниже Альберта, когда за пару широких шагов доходит до него и встает напротив, смотрит снизу вверх требовательно, испуганно и зло, хватая Альберта за мокрый ворот рубашки.       От Адлера веет жаром, окутывает, когда он едва слышно выдыхает, качает головой из стороны в сторону, стоит Альберту развести руки и виновато улыбнуться, мол, что он может поделать теперь, когда они встретились.       У Адлера очень запоминающееся и красивое лицо, ярко подчеркнутые глаза, нос, губы — крепкий торс и железная хватка, потому что когда он стискивает Альберта, прижимает к себе, носом утыкаясь в его шею и коротко всхлипывает, Альберт задыхается, но всё равно смеётся, обвивая Адлера руками. — Эл… — он не мог не узнать Адлера, а Адлер не мог не узнать его, это было бы попросту невозможно — несколько долгих секунд Альберт льнёт к нему ближе, прижимается губами к его виску, мысленно испытывая вину за то, что одежда на нём сейчас мокрая и грязная, а руки продрогли и пальцы с трудом сцепляются за его спиной в попытке обнять покрепче, пока сам Адлер тычется в его шею, ластится, впивается ногтями в спину, боясь отпустить и разжать объятья.       Адлер замирает, через несколько долгих десятков секунд снова отстраняется, смотрит на него долго внимательно — Эл видит, как дрожат его губы, снова улыбается и отводит взгляд, надеясь, что Адлер не увидит в нём отчаяние и вину.       Он не ждал, что они здесь встретятся.       Он не желал, чтобы Адлер видел, как он здесь подохнет, словно помойная крыса, но когда Адлер снова окликает его, ласковее, осторожно касается пальцами щеки, словно пытаясь убедиться, что он, Эл, настоящий, он понимает, что эта ловушка куда хуже той, что он представлял себе изначально, потому что она схлопывается и пережимает ему кислород, не дает вдохнуть и даже шанса сбежать — даже эфемерное ощущение свободы исчезает, потому что Адлер захлопывает капкан одним своим взглядом на него.       Адлер улыбается, то сходит на почти истерический смех, дрожащими руками притягивает Альберта к себе ближе — как-то само собой получается так, что в итоге их губы соприкасаются, что Альберт подталкивает Адлера к столу, пока из его рук вытягивает ручку под его недовольное мычание. — Эй, вообще-то это теперь мой приз за сообразительность, — фыркает Альберт, поднимая одну руку вверх, так, чтобы жалкий стержень с чернилами оказался в недосягаемости, и вновь прижимается ртом ко рту Адлера, не давая ему возмутиться, — я его забираю себе как трофей, понял?       Может он и отвратителен на самом деле, но ведь Адлер сам тянет его к себе, когда Альберт пытается отстраниться — пальцами стискивает его глотку, жадно хрипит, зубами прихватывая щеку и тут же оттягивая, не даёт даже раздеть его, не позволяет отодвинуться ни на сантиметр, жадно кусаясь и целуясь.       Они не успевают наласкаться наверное потому, что Альберт слишком настойчиво давит и трётся об Адлера — стол жалобно скрипит, когда Эл догадывается пересадить его на лакированную поверхность, так, чтобы Адлер смотрел сверху вниз, пока тот с лукавой улыбкой наконец дотягивается до его поднятой руки и разжимает пальцы, на лету ловя ручку и щелкая ей пару раз, прежде, чем самому задрать кисть, не давая теперь уже Элу отобрать ценный «трофей».       Восторг незаметно смешивается со слишком быстрой, и от того головокружительной страстью — мир слишком легко снова концентрируется на Адлере, как и раньше, тогда, и Альберт ощущает это правильно, верно, так, как оно и должно было быть. Всегда должно было, просто почему-то встретились они только сейчас, по чистой случайности.       Адлер захватывает рассудок Альберта по одному только своему желанию — Эл тает, когда замечает, как тот чуть склоняется, смотрит из-под опущенных ресниц, приоткрыв рот и втягивая воздух сквозь зубы, сам приподнимается, соприкасаясь носами и губами, пока расстегивает его штаны, хлопает ладонью по бедру, умоляя приподняться.       Адлер слушается, неосторожно приподнимается, урчит, обхватывая его ногами, мешая стянуть штанину полностью, лезет, отвлекая, сбивая с мысли. — Ненасытный, замри, — рычит Эл, пока Адлер, дергая за ворот его мокрой, пропитанной грязью рубашки, вгрызается зубами куда-то возле ключиц, ерзает, все крепче и крепче стискивая его.       Он не должен забывать, зачем он здесь, но он уже забыл, сошел с ума, кажется, потому что их встреча была невозможна, ни одни шансы не сходились — он не ждал, что Адлер не только останется тут, но ещё и узнает его, поймёт, что это он, Эл, помнит его.       У него есть цель и ему на неё абсолютно плевать, потому что один только умоляющий шепот Адлера, когда Эл опускается на колени, подтягивая его ближе к себе, чтобы обхватить губами головку члена и неосторожно насадиться ртом, стоят того, чтобы здесь же и безызвестно сдохнуть после этого, даже если Эл будет отчаянно сопротивляться своей гибели.       Это безумие. Абсолютное, безудержное обволакивающее мозг и застилающее сладкой негой глаза вместе с жаром, от которого оттаивают пальцы, пока Альберт нетерпеливо заглатывает чужой пульсирующий член, чувствуя, как в его влажные волосы запускает руки Адлер, сжимает пряди до боли, дергая на себя с хриплым рыком. Пока Адлер стискивает бедра, зажимает, неосторожно толкаясь в его глотку, шипит змеем, стоит Альберту зажмуриться, чтобы скрыть полный слепого восхищения взгляд, облизнуться, отстраняясь, чтобы глотнуть воздуха, и тут же прильнуть снова, жадно, нетерпеливо насаживаясь и едва не давясь.       Это лучшее безумие, что Альберт пробовал в своей жизни, потому что все прошлое блекло по сравнению с ним, расходилось по швам, прекращая иметь какую-либо ценность, теперь уступая место настоящему — жаркому, слишком откровенному и томному, не дающему вдохнуть полной грудью.       Адлер дергает его сам, заставляет отстраниться слишком рано — нетерпеливо облизывает влажные от слюны и смазки губы Эла, и тут же проталкивает в его рот собственные пальцы, заставляя вздрогнуть и тут же обхватить языком, покусывая жесткие подушечки.       Даже холод отступает на второй план — Альберт полностью поглощен Адлером, тем, как тот позволяет наконец полностью стянуть с него штаны, медленно погружает в себя пальцы, глухо рыча, и не подпускает Эла, позволяя только схватить его за руку и направить самому внутрь, глубже, помогая.       Адлер смеётся хрипло, когда замечает полный безумия и восхищения взгляд Эла, Адлер позволяет себя поцеловать, прижаться, помогает наконец приспустить собственные штаны, направляет в себя — Альберт упирается руками в стол по обе стороны от него, когда с хриплым рыком толкается в узкое и тесное нутро, жмурится, закусывая губу, потому что легкий дискомфорт и слабое трение не помогают улучшить процесс, но Адлер отвлекает, тянет к себе, вынуждает толкнуться в него глубже, «быстрее», как он сам просит; вжаться лбом в его плечо, чувствуя, как тот неаккуратно обхватывает ногами и стискивает, впивается ногтями в плечи, хрипит, потому что Эл нетерпеливо подаётся ближе, до конца.       Обожание — то, что Эл может определить для всей вереницы собственных чувств, когда толкается внутрь скулящего Адлера, впивается одной рукой в бедро того, стоит ему ослабить хватку, отвлечься. Альберт успевает ухватить за тут же разжавшуюся руку, не провожая взглядом, но слыша, как со стуком падает и катится по полу ручка куда-то в угол, пока он втискивает Адлера в стол, ловит его губы, коротко толкается, тянет на себя.       Адлер горячий внутри, Адлер выгибается и рычит, когда Эл валит его спиной на стол, толкается резко, слишком грубо, не пытаясь сдерживаться, чтобы не навредить — кажется, будто Эл сгорает изнутри, потому что жар становится невыносимый, словно хлещет огнем по бокам, хотя Альберт понимает, что это просто сжимаются вокруг него ноги Адлера, пока он натягивает его на себя, кусая за губы и хрипло урча, стоит ему дотянуться и рукой сжать шею и волосы, глядя из под опущенных ресниц слишком развязно, жадно, облизывая припухшие от поцелуев губы и даже не зная, как сильно Элу сейчас хочется оттянуть ворот его водолазки, чтобы впиться в шею, укусить, по-животному, чтобы остался след.       Хочется не выпускать Адлера никогда, и все это обожание к нему давит и подчиняет себе все мысли, заставляет задыхаться, захлебываться любовью к нему и теми эмоциями, что Альберт не успел высказать, пока они не расстались. — Адлер, посмотри на меня, — просит Эл, и тут же жалобно стонет, сглатывая, когда ловит на себе его взгляд — такой же восторженный и полный нежности, пока он слишком резко и быстро толкается, выбивая из Адлера болезненно-сладкие стоны, пока он, не зная, за что зацепиться, пальцами впивается то в него, то в жалобно скрипящий стол, рычит, дергается, жмурится, пытаясь податься ближе.       Альберт не позволяет, вдавливает назад, ладонью надавливая на грудь, чтобы не позволить Адлеру шевелиться, но Адлер тут же вьётся, рычит, спихивая руку Эла и тогами толкает его на себя, до боли впиваясь пальцами в волосы.       Чувствительный и отзывчивый, когда Эл зовет его, доводит до пика — Адлер стискивает в пальцах собственный член, изливается в свою ладонь, стискивая Альберта внутри себя так, что он сбивается и за несколько рваных толчков тоже кончает, шумно выдыхая и тут же сглатывая, потому что испуг и вина моментально его захватывают, сдавливают страхом, что Адлер сейчас сгонит его, столкнёт с себя.       Адлер кусает губы, отчаянно жмурится, пытаясь совладать с дыханием, а затем сам тянет Альберта ближе к себе, вынуждает прижаться губами к его губам, прежде, чем хрипло и с дрожью в голосе рассмеяться. — Привет, Эл.