смешной фф о двух геях

Пасть. И закрыть пасть. Такие правила действовали всегда, постоянно, не исчезали даже со сменой поколений, оставались единственными верными при всем недовольстве людей, потому что какой прок прислушиваться к слабой и жалкой части населения, способной только ныть и подписывать бесконечные бессмысленные петиции, в то время как все по-настоящему деятельные и талантливые уже прибились к кому посильнее, нашли свое место и покорно замолчали, стоило только плотной пачке желанных бумажек оказаться у них между зубов — никто не хочет открывать рот, ведь тогда каждый миллиончик развеется на ветру, словно охапка сухих листьев осенью, а миллиончик лишним уж точно не будет. Конечно, всем уже порядком надоело делать блаженный вид и невинно улыбаться, непонимающе хлопая глазами, на очередной вопрос о том, когда же наконец «ситуация в стране изменится». Какая еще ситуация? Неужели кому-то действительно хватает смелости заикаться о несуществующих проблемах, пока в действительности Германия, их родина, любимая и неповторимая, впервые за долгое время смогла вырваться далеко вперед, обогнать всех остальных, оказаться на несколько шагов дальше? Во главе государства сидят не идиоты. Точнее, назвать их идиотами очень хочется, поскольку подобрать иных слов просто не представляется возможным, если смотреть на жизнь «простых смертных» глазами именно этих самых «простых смертных», однако это было бы просто недальновидно, ведь смогли бы тогда все эти мнимые идиоты удерживаться так долго, а теперь продолжать умело сохранять власть в своих руках даже после того, как население не на шутку взбунтовалось окончательно? Очевидно, нет, и тогда, при должном анализе всего произошедшего, просто напрашивался вывод о том, что все всё прекрасно осознают. Осознают, как на самом деле плохо людям вокруг, потому что цены только поднимаются, а зарплаты дай бог остаются теми же, если вообще не падают, пока товаров (и дорогих, в том числе) на прилавках становится всё меньше, пока закрываются магазины, школы, бизнес-центры и плотность на каждый квадратный метр стремительно уменьшается; осознают, как важно было схватиться за голову гораздо раньше, прежде, чем они набили себе карманы чужими деньгами до такой степени, что не знали уже, куда их деть и что с ними делать, а потому начали чуть ли не на туалетную бумагу их переводить; осознают, как в действительности плохи их дела, но стараются сохранить иллюзию полного контроля над ситуацией, такого же крепкого и непоколебимого, как и всегда, железным кулаком, удушающего каждого человека вне зависимости от реального мнения того — под раздачу попадало любое живое существо, и никого не интересовало, почему взгляд у него был какой-то «неправильный», ведь у настоящего гражданина и патриота он всегда переполнен любовью и обожанием ко всем вокруг, и нет никаких причин быть уставшим. Только от осознания этого не было толку, поскольку ничего не делалось ради того, чтобы всё исправить. Государством не делалось — то, как оно брыкалось, являлось всего лишь ответной реакцией на действия тех, кого оно столь уверенно считало последними отбросами, умеющими только жалеть себя и наматывать сопли на кулак. Напрасно. Крайне напрасно, ведь ни к чему, кроме тотальной разрухи, эти попытки закрыть глаза на возникающие одна за другой проблемы не привели. Что было теперь? Теперь уже несколько крупных городов являлось заброшенными, стертыми в порошок и превращенными в сплошные каменные руины, среди которых трудно было найти даже какую-нибудь жалкую птичку — выжженная голая земля, простирающаяся на километры вокруг, никого не могла заинтересовать, точно так же, как и выкорчеванные деревья, тысячи разрушенных зданий и разбросанные по всей площади боевых действий никому не нужные трупы, потом — кости, поскольку никто особо не горел желанием прибираться вокруг, оставляя все прямо так и позволяя телам, когда-то таким же живым, мечтающим о чем-то, обладающим своими эмоциями и чувствами, разлагаться на поверхности, потому что как только сердце останавливается, человек перестает быть человеком, перестает иметь малейшую ценность. Справедливости ради, в военное время мало кого расценивали выше категории «пушечное мясо», потому и с эмоциями, и с чувствами особо не считались, ведь все, что могло потребоваться от кого-то заключалось лишь в слепом выполнении команд, составлении массы, готовности пожертвовать своей жизнью ради идеи и светлого будущего. Никто, абсолютно никто, ни одна душа не были заинтересованы в том, хочет ли это «пушечное мясо» являться таковым, перестать быть личностью, превратиться в ходячего мертвеца без своего мнения и права голоса, будто бы пойти за сопротивлением не относилось к индивидуальному осознанному решению каждого и все вокруг превратились в марионеток двух враждующих между собой каст, утратив былые амбиции и цели. Адлер был таким же. Точно так же, как и все важные шишки вокруг него, расценивал человеческую жизнь как расходный материал, и если раньше совесть хоть немного грызла его, то последние годы он относился к этому гораздо спокойнее и снисходительнее. Наверное, сказывался большой опыт пребывания на горячих точках, ведь когда постоянно сталкиваешься с этим по-настоящему животным страхом вокруг, искаженными от ужаса и боли лицами, терпким запахом крови, горелого мяса и копоти, не слышишь ничего, кроме взрывов, душераздирающих криков и автоматных очередей, просто придется научиться перестать трястись над каждой пролитой кровинкой. Люди — мусор, и чем раньше понимаешь это, тем проще становится. Проще, потому что давящее ощущение вины и так никогда Адлера не покидало, висело над ним грозовой тучей, постепенно стискивало горло тонкими нитями, которых становилось все больше, больше и больше, и казалось, что еще немного, и кто-то резко дернет за них, тем самым перерезав тонкую бледную кожу, разодрав нежную плоть и лишив любой возможности трепыхаться; чем меньше поводов чувствовать эту самую вину, тем меньше нитей затягивается вокруг, и поэтому приходится иногда лишить себя остатков человечности, чтобы не заморачиваться, не думать, не вспоминать об очередном болезненном вскрике, очередной перепуганной физиономии, очередной кровавой достающей до самого колена луже с примесью грязи и сажи, об очередном порыве ярости, за которым тут же следовал едва сдерживаемый смех от этого дурманящего голову ощущения безнаказанности — именно за ним Адлер и пришел сюда. Политика никогда не волновала его, наоборот, скорее вызывала отвращение благодаря родственникам, считающим, что из него обязательно получится эдакий великолепный вождь и не суть важно, хочет ли он сам этим заниматься, ведь вся его семья занималась бизнесом и всяческими государственными делишками, значит, он тоже должен, просто сопротивление смогло предложить ему куда более выгодные условия, нежели само правительство. Тут у него была власть, тут он был лучшим, единственным человеком, мнение которого действительно имело значение; Адлер обрел неподрываемый авторитет, превратился в того, кого опасались встретить в коридоре, стал тем, о ком отзывались, как о бесчувственной машине, преследующей какие-то свои таинственные и одной лишь ей понятные цели и готовой вырвать глотку любому, кто только посмеет сказать слово против, кто только рискнет сделать хоть один неточный шаг. От этого тоже становилось проще, потому что лучше быть мифическим человеком, которого «боялись даже чеченцы», чем предстать перед группой озверевших людей таким же озверевшим и слабым, как они. Толпа способна на любые зверства, переставшая уважать себя толпа — тем более, и обращаться с ней при помощи пряника было невозможно, потому что стоило образному прянику показаться на горизонте, как все тут же окончательно сходили с ума, рвались дальше, требуя отдать сразу всю пачку и не понимая, к каким последствиям это может рано или поздно привести; людям, превратившимся в сборище бездумного скота, бесполезно было объяснять необходимость строгой последовательности действий — отчаявшиеся, утратившие остатки веры, усталые и озлобленные, они лишь скалились на дальнейшие прогнозы, кривились недовольно и отказывались слушать то, о чем им толковали, потому что не могли быть уверены даже в завтрашнем дне, так был ли смысл выслушивать байки о том, как победа настигнет их года эдак через три? Каждый лично для себя решил, что умрет гораздо раньше, а потому уже никто особо не волновался, не напрягался и старательно пытался получить как можно больше от жизни сейчас, нежели в какое-то абстрактное потом. Поэтому пришлось использовать только кнут, и для всей организации восстания настоящим олицетворением этого самого кнута стал Адлер. Не то чтобы он возражал, скорее чувствовал себя от этого спокойнее, ведь если уж ты признан сильнейшим, можно не беспокоиться о том, что кто-то воспользуется твоими слабостями — нельзя ведь воспользоваться тем, чего и нет вовсе. Пусть они думают, что он давно уничтожил в себе такие понятия, как сопереживание, сострадание и понимание, оставив внутри лишь обжигающий холод, ему же только выгоднее от этого, поскольку так он неуязвим, к нему никак не подойти, им нельзя манипулировать — как? Ни друзей, ни близких, никого у него не было, уже восемнадцать лет Адлер был предоставлен самому себе, потому что, оказавшись лишенным того единственного тепла, коим обладал в детстве, он не мог больше взаимодействовать с кем-то и не сравнивать при этом с ним. Бесполезно любить беспросветную даль, однако как бы это ни было глупо, Адлер не находил в себе сил перестать цепляться за грядущий день, каждое утро будто бы ждал чего-то, тратил все имеющиеся у него ресурсы, чтобы прославиться, засветиться на экранах, плакатах, абсолютно везде, любыми способами и любыми путями, лишь бы он заметил, увидел, понял, узнал, потому что иначе жизнь окончательно превращалась в беспросветный кошмар, такой же, что снились ему каждую ночь, если он вообще спал. До сих пор Адлер помнит, как выглядел этот город до того, как оказался разрушен: не очень широкие длинные улицы, усаженные по бокам деревьями, аккуратные дома, смотрящиеся довольно симпатично даже после тотальной смены архитектурного стиля, асфальт всегда идеально чистый, без единой пылинки на нем, а пешеходные части много где вымощены камнями, через которые местами ухитрялась пролезть зеленеющая трава, которой, впрочем, гораздо больше было в парках — выстриженная так, словно ее должен был оценивать сам канцлер, она оставалась невероятно мягкой, в какой-то степени манящей и сильно напоминающей о тех временах, когда в детстве они вдвоем лежали в точно такой же ароматной и душистой зелени, прячась от солнца под развесистой ивой неподалеку от огромного, как тогда казалось, озера; тут, в главном городском парке, тоже было озеро, но когда Адлер и его люди проходили здесь, оно не вызвало в нем ничего кроме отвращения — порядком заросшее и дурно пахнущее, подходить к нему не хотелось, как и оставаться хоть где-то на территории этого места для отдыха, поскольку ничего примечательного, кроме чудом сохранившейся растительности там ничего не было, дорожки немного заросли, ограждения вместе со скамейками оказались растасканы на какое-то жалкое подобие баррикад, и вся былая прелесть была безвозвратно утрачена. Очень скоро после прихода сопротивления все исказилось до неузнаваемости; ранее светлый и уютный город окрасился в черные от копоти цвета, небо заволокло клубами дыма так, что нельзя было разглядеть хотя бы одного синего участка на нем, а вместо привычного заката люди наблюдали алое, светящееся зарево пожара, от которого прятаться было абсолютно бесполезно, ведь всё оказалось превращено в самый настоящий ад на земле: вокруг стоял грохот от разрушающихся зданий, из-за пыли и дымовой завесы даже собственные руки словно исчезли, порой помимо жуткого треска с трудом можно было разобрать далекие человеческие вскрики, тут же перекрывающиеся новыми звуками от следующей порции сброшенных снарядов, и даже сквозь маску каждый вдох отдавался режущей болью в легких, словно туда за раз вонзалась добрая тысяча ножей — пусть Адлер уже не первый раз сталкивался с подобными условиями работы, все равно было тяжело, и после окончательного захвата нужной им базы на пару месяцев ему все-таки пришлось слечь. Это время являлось самым неприятным для него. И не потому, что без привычной физической активности тело начинало предательски ныть, а навязчивые мысли, которые он старался задавить нагрузками и работой, все сильнее давали о себе знать, а потому, что, за неимением достаточного количества больничных мест, жить весь этот период Адлер оказался вынужден с теми, кого регулярно унижал, кем руководил так, словно власть у него была не над людьми, а над безмозглыми пешками, и, оставшись с ними наедине, чувства возникали весьма… Смешанные. Ведь ОНИ постоянно на что-то рассчитывали. Ждали чего-то, проходили мимо, недобро заглядывая в глаза, наблюдали изо всех углов, вились вокруг, как будто мошкара в зной день, вынуждали то и дело всматриваться в осунувшиеся больные лица, от которых не удавалось скрыться, поскольку куда ни глянь, везде натыкаешься на полные ненависти и осуждения взгляды. Нормальному человеку, наверное, стало бы на его месте стыдно: так или иначе, он оказался напрямую причастен к состоянию тех, с кем теперь существовал в тех же условиях, причем весьма плачевному состоянию — в этот промежуток спать ночами мешали даже не постоянные кошмары, к коим за многие годы привыкнуть так и не удалось, а чужие болезненные хрипы и стоны, тяжелое булькающее дыхание раненых, бесконечное шуршание, скрип старых коек, заменить которые обещали уже пару лет, но никто, конечно, этим не занимался, и список этот мог бы продолжаться еще дальше, однако Адлер в какой-то момент просто сбился со счета и перестал пытаться отследить причины своей очередной либо бессонной, либо проведенной в куда более утомляющей полудреме ночи. Почему ОНИ не хотят оставить его в покое? Почему думают, что их осуждение, их поведение поможет хоть чему-нибудь, принесет какую-то пользу и изменит ситуацию, если уже множество раз им ясно давали понять обратное? Почему продолжают считать, что если напрячься еще немного, то тогда наверняка Адлер (и другие) наверняка осознает плачевность их положения, после чего побежит все исправлять, ведь подобное — явное издевательство над людьми? Он не дурак. Он прекрасно понимает, что так нельзя, что таким образом их сомнительная организация, столь успешно начавшая, закончит крайне печально, потому что в итоге их же подчиненные взбрыкнут на них самих, но какой ему смысл пытаться влиять на ситуацию или, точнее, какой смысл ИМ рассчитывать именно на него, если не он здесь главный? Да, у него есть власть, есть влияние, есть возможности и должный авторитет в совокупности с необходимыми для управления опытом и умом, только желания спасать пушечный материал как-то не завезли. Всё это — замечательно, отлично подходит, чтобы выполнить самостоятельно поставленные задачи, однако в эти задачи уже не входило «пытаться спасти каждого первого встречного», поскольку если уж идешь на войну, будь готов к тому, что придется жертвовать собой и другими во имя неизвестного блага. Если для цели требуется уничтожить хоть целый город, никто не отступит. Адлер не отступит. Справедливости ради, к восстанию присоединялись в большинстве своем люди, которым терять было уже нечего. Либо бесполезные траты человеческих жизней унесли с собой жизнь кого-то, кто им был дорог, либо их идейные соображения стояли выше желания выжить, либо, может быть, находились там такие же отчаявшиеся, как и сам Адлер, то есть те, кто давно утратил хотя бы какую-нибудь конкретную цель своего скучного существования, не надеялся ни на что и банально плыл куда-то по течению, позволяя этому самому течению направлять их куда-то, куда без него они бы, должно быть, не дошли. Однако в такой ситуации мог возникнуть вопрос: почему, если все здесь объединены одинаковым безразличием к собственному будущему, те же самые все начинают возмущаться, когда кто-то относится к ним так же, как они сами? Не думали же они, что записываются в реабилитационный центр, где за ними будут носиться, словно за пупами Земли, заплатившими не особо хилые деньги за их здесь содержание? Им, вообще-то, даже платили. Никто не спорил с тем, что сумма зарплаты у простых смертных являлась весьма символической, но прожить на нее можно было в течение месяца совершенно спокойно, а с учетом того, что почти каждый второй тут когда-то был фактически безработным и выживал только благодаря объедкам на помойке, подобные выплаты уже казались более солидными, нежели до этого. Забавно — люди почему-то полагали, что именно Адлер все перевернет с ног на голову, следует только ему отдать власть, однако первым действием, которое он бы осуществил, стала бы отмена минимального заработка тут, ведь если платишь каждому по копеечке, а таких "каждых" вместе с их копеечками копятся тысячи, то сумма становится значительной, и, как всем известно, лишних денег на войне не существовало никогда. Так зачем переводить запасы на тех, кто даже, скорее всего, в большинстве своем не доживет до конца? В обязанности Адлера вся эта бесполезная суета не входила. Пусть он и являлся здесь далеко не последней по важности шишкой, официально область его влияния ограничивалась лишь непосредственно полем боя и, пожалуй, необходимыми затратами для выполнения нужного плана, только возникал один нюанс: за официальностью в этом прекрасном месте никто не следил. С одной стороны, конечно, для него и здесь находились свои плюсы, поскольку именно благодаря этому Адлер мог позволить себе с чистой совестью давить даже собственное начальство, руководить всеми происходящими внутри процессами и чувствовать абсолютную власть в организации, с созданием которой никак толком и связан-то не был. С другой стороны, это, несомненно, навешивало на него лишнюю работу в совокупности с абсолютно не нужной ему ответственностью за всех и вся вокруг, потому что раз уж он претендовал на лидирующую позицию, то и контролировать оказывался вынужден каждую область со всеми вытекающими оттуда нелепыми ответвлениями. Подобное количество дел раздражало, однако в то же время спасало, ведь возможности задуматься о собственной жизни и пожалеть себя уже не было, а значит, различные духовные терзания достигали гораздо реже, чем могли бы, и в этом, несомненно, было преимущество. И в данном случае Адлера мало интересовало то, что из-за этого он жутко уставал, спал по два или три часа в день, если вообще спал, забывал поесть, пахал при этом сразу за нескольких человек — пустяки, потому что мысли были гораздо хуже любой, даже самой скучной, грязной и бесполезной работы; из-за них спокойно жить становилось нереально, да и более того, всяческое желание на поддержание этой жизни окончательно пропадало, поскольку умственная нагрузка хоть создавала иллюзию занятости и не позволяла отвлекаться на что-либо еще, но без нее осознание бессмысленности всего происходящего настигало непозволительно быстро. Сегодняшний день, видимо, исключением не являлся, однако если чаще всего Адлер все же просыпался либо на диване прямо у себя в кабинете, либо, при удачном стечении обстоятельств, даже в постели, то теперь ноющая боль в затекших за несколько часов в неудобной позе мышцах ясно давала понять, что сон возник незапланированный, оттого еще более обидный: мало того, что отдыха как такового не было, так и запланированные дела выполнить не удалось, из-за чего весь график съезжал к чертям собачьим, хоть с нуля начинай. Чужое тихое покашливание вынуждает с трудом разлепить слипшиеся глаза, по которым тут же бьет непозволительно яркий с непривычки свет настольной лампы, и Адлер часто-часто моргает, пытаясь привести зрение в порядок. Дверь он никогда не запирал, потому что не видел в этом необходимости (любого, кто рискнул бы рыться в документах, очень скоро настигла бы не самая лицеприятная участь, а больше здесь делать было нечего), поэтому проникнуть в помещение не вызывало особых трудностей, единственное, конечно, конкретно сейчас Адлер предпочел бы подремать час-другой на столе с помятыми бумажками, чем разбираться с вошедшим к нему подчиненным, очевидно чего-то от него хотящим, но хотя бы тактично ожидающим, пока его все-таки выслушают. Выслушивать с утреца пораньше Адлер никого не хочет, так что максимально оттягивает момент, зевает, откидываясь назад на спинку кресла, потягивается, с удовольствием слушает, как звонко хрустят встающие на место суставы, и только после этого наконец смотрит на вошедшего. — Что стряслось? — не особо официально, однако формальности тут мало кого волновали, поэтому Адлер мог себе позволить немного расслабиться и отпустить эту напускную серьезность, от которой давно уже было просто тошно. Впрочем, перепуганный парнишка перед ним практически никак не утешился свободным тоном своего руководства, жался неуверенно, старался отдышаться, чтобы, судя по всему, замаскировать возникшую в голосе от волнения дрожь. — В комиссии сейчас никого нет на посту, а там... Собеседование надо провести, меня направили к вам, сказали, что вы можете этим заняться в случае необходимости... — А что, есть необходимость? Все равно принимают каждого первого встречного, наши секретари наверняка даже бумаги-то не смотрят, — Адлер пренебрежительно фыркает, но, вопреки своим словам, поднимается из-за стола, заодно приглаживая отросшие растрепанные волосы и пытаясь собрать их хотя бы в небрежный хвост, чтобы они не мешались; сдержать самодовольный смешок, когда он проходит мимо тут же шарахнувшегося в сторону солдата, у него не удается, хотя он и не особо старался. Вообще-то здесь действительно принимали буквально кого угодно. Пусть изначально и была разработана уникальная и эффективная система для проверки данных, со временем связь здесь заглушили окончательно, что послужило началом конца для этого "гениального" изобретения человечества, о котором тут же забыли, как и о необходимости сверять данные хотя бы с общедоступной базой. Нельзя сказать, что у этого не было последствий: уже несколько раз именно Адлеру лично поручали отлавливать появляющихся шпионов, и каждый раз он успешно справлялся с этой задачей, ведь, благо, мозгов у него хватало, в отличие от тех, кого пыталось подослать правительство, однако, несмотря на свою успешность в этом деле, в какой-то момент нервы у него не выдержали, а потому он категорически отказался носиться по всей базе за очередной кучкой идиотов, которые наверняка выдадут себя сами, что является всего лишь вопросом времени. А если не выдадут — какая разница? У них достаточно боевой мощи для того, чтобы противостоять открыто, эффект неожиданности здесь скорее обычная подстраховка, реальные возможности же позволяли спокойно действовать открыто, да хоть заранее всем всё рассказать. По какой такой причине ребята из комиссии занимались своими делами — тайна. Никто никогда не знал, куда деваются ответственные за проведение собеседований люди, потому что появлялись они так же неожиданно, как исчезали, причем всегда разные и какое-то потрепанные, из чего напрашивался вывод, что местное начальство не только не беспокоилось о том, кого берет на роль пушечного мяса, но и не задумывалось вовсе о сохранности данных, раз даже на чуть более значимые должности попадали те, кто, видимо, обладал таким уникальным и незаменимым в жизни талантом, как "профессиональное сосание", иначе объяснить это не получалось. Более того, ситуация тогда выходила еще более комичная, мол, мы тут понабирали кого попало, раздали им должности, а теперь давайте поднимем всех на уши и будем отлавливать тех, кому мы сами же вручили в руки информацию, да и заплатили за нее, к тому же. Не гениально ли? В коридорах свет непозволительно яркий. Даже больше, чем в кабинете, потому что теперь он струится изо всех мест, а в совокупности с белыми стенами вокруг, создается ощущение, будто бы светится каждый предмет неподалеку, и Адлер постоянно щурится, смотря только себе под ноги, поскольку и без того чувствительные к освещению глаза теперь воспринимали все еще сильнее. Пока доберешься до комнаты собеседований, должно пройти минут, наверное, десять или пятнадцать, так как необходимо дойти из одного конца этажа в другой, после чего какое-то время спускаться на лифте; за эти самые десять минут Адлер надеялся прийти в себя, собрать мысли в кучу и наконец проснуться окончательно, потому что со сна он практически ничего не соображал, а от резкого пробуждения все немного плыло, в ушах стоял неприятный звон и каждый посторонний звук бил по мозгам, вынуждал морщиться, потирать виски в попытке унять болезненную пульсацию в голове — в таком состоянии ни один разумный человек не стал бы соглашаться на столь ответственную, между прочим, работу, однако пусть у Адлера якобы был выбор, выбор этот являлся не более, чем иллюзией. Кто, если не он? Другие члены верхушки? Так они подобными "мелочами" жизни не занимались, у них находились иные занятия (любые, кроме их прямых обязанностей, которые, конечно же, тоже выполнял Адлер, и не особо важно, что он сам на это согласился), значит, либо собеседование будет проведено непосредственно им самим, либо на это просто забьют, подберут очередного бесполезного проходимца, которого придется заодно содержать за свой счет, пока он будет сидеть и наживаться, избегая любой работы. — Простите, а вы не знаете... Запасные выходы сейчас перекрыты? — неожиданно интересуется у Адлера его спутник, когда они наконец добираются до лифта, и невольно Адлер даже вздрагивает, удивленно оборачиваясь, поскольку о существовании кого-то еще он уже успел забыть, уйдя куда-то в собственные мысли. — Не должны быть. Зря он ответил. Определенно зря, ведь эта информация требует более высокий уровнь доступа, которого, конечно, у этого запуганного парня нет, однако слишком поздно было корить себя, так что Адлеру оставалось только прикидываться, будто бы это самое обыденное дело, надеясь, что вопрос оказался задан чисто из-за обычного любопытства. И вот в таком ошалелом виде он будет проводить собеседование. Причем собеседование с человеком, которого никогда не видел, о котором не знает абсолютно ничего и на которого надо произвести правильное впечатление, чтобы расположить к себе, ибо врагов у него тут и так предостаточно, а с появлением нового лица в организации появляется и новый шанс обзавестись поддержкой среди простых смертных, которая никогда не бывает лишней, особенно в ситуации, когда почти каждый второй настроен против тебя. Что, впрочем, не отменяло скорее снисходительного отношения Адлера ко всем людям вокруг, которым он _позволял_ находиться поблизости, позволял разговаривать с ним, взаимодействовать, позволял просто дышать рядом, смотреть на него. Всё это неимоверно злило. Раздражало. Люди раздражали. Они постоянно чего-то хотели, требовали, смотрели то ли с осуждением, то ли с отторжением, но имели ли они на это право? В этом мире существовал только один человек, которому Адлер готов был простить любую вещь, любое нелестное слово, с которым готов был считаться, которого любил столько лет, однако его не было рядом. Никто иной не мог заменить его, даже если пытался, никто не мог сравниться с ним, никого и никогда Адлер не подпускал настолько близко, насколько подпускал того, кем жил, единственной мыслью о ком вынуждал себя выползать из своей конуры и пытаться делать хоть что-то, чтобы не сгнить окончательно. Просто находиться рядом с кем-то еще было тошно. Тошно было смотреть на всех тех, кто вился неподалеку, пытался подружиться, даже звался другом, по факту таковым не являясь, ведь дружба не могла строиться на лжи. Никто из этих так называемых "друзей" не знал даже половины того, что мог бы знать он, а вся информация, которой они обладали, не несла в себе и доли правды. Также тошно становилось от самого себя. В детстве Адлер клялся, что никогда не будет таким, какой была его мать, что он будет лучше, добрее и отзывчивее. Он не хотел врать. Не хотел выстраивать отношения с другими, наступая при этом своим желаниям на горло, не хотел подрывать чужое доверие своими действиями, не хотел вызывать у тех немногих, кто хорошо к нему относился, отвращение и неприязнь, не хотел травмировать, не хотел... Не хотел. Буквально ничего не хотел, все, что Адлер когда-либо делал, он делал скорее из необходимости, чем из реального желания это сделать, ибо желаний у него было только два, да и то противоречащих друг другу: прекратить все это и встретиться с ним. Без него существование было абсолютно бессмысленным, серым, тяжелым и скучным; без него постоянно в голове возникала мысль, что все эти люди вокруг не такие, мелкие, жалкие, противные, от одного взгляда на которых к горлу подступал ком и хотелось отвернуться, спрятаться, забиться подальше в угол и просто исчезнуть, потому что так проще. Так спокойнее. Ему действительно настолько необходимо туда идти сейчас? Адлер даже не запоминает, как отсылает прочь пытающего навязать свое общество подчиненного, как пренебрежительно отмахивается от него, когда обреченно в последний раз тяжело вздыхает прежде, чем наконец войти в нужную комнату и принять наиболее дружелюбный вид. Адлер даже не запоминает, как закрывает за собой дверь, сразу говорит что-то, особо не вникая в смысл сказанного и выдавая это скорее на автомате, словно заученный текст, поскольку и само мероприятие, и собеседование на деле практически не интересуют его, ему всего лишь нужно задать ряд привычных вопросов, заполнить очередные бессмысленные бумажки и сверить документы с базой данных. Адлер даже не запоминает, о чем думает, когда первый раз поднимает взгляд на того, с кем теперь необходимо было работать и провести ближайшие минут сорок своего времени до того, как у него наконец появится возможность заняться более полезными делами, ведь какая к черту разница, какого там очередного олуха они возьмут к себе? Никакой. Ему давно стали безразличны мелочи в духе внешности, характера и прочей ерунды появляющихся в жизни людей, потому что появлялись они так же быстро, как и исчезали. Неужели была гарантия, что именно этот новоприбывший будет другим, не таким, какими были все те, кто приходил до него? Нет, не так. Даже если и были хоть малейшие шансы на непонятное отличие, которое вдруг выросло бы из ниоткуда, Адлера это уже не интересовало. Потому что сравниться с ним невозможно. Потому что никто не может заменить его. Потому что он единственный. Так было, есть и будет всегда. Он ведь не может оказаться здесь, верно? Правда? Это же даже не приближено к реальности. Реальность мрачна в каждом своем проявлении, не проявляет и капли сострадания, ведь подобное, по сути, самое обычное дело — терять приходится гораздо чаще, чем обретать, и если ты один раз потерял, то вернуть все обратно не получится, и не имеет значения, как сильно ты старался исправить ситуацию, сделать лучше, потому что повернуть время вспять никто не способен, остается только смириться, двигаться дальше. Смириться лично у Адлера не получилось до сих пор, хотя он искренне пытался, точно так же, как когда-то пытался откопать побольше информации, связаться с кем-нибудь, кто мог бы ему помочь, да только здесь он делал чересчур мало из-за своего страха наткнуться на очередную порцию боли и разочарования, оттого и выбрал стратегию принятия. Просто "принять" не получалось. Но это же действительно невозможно. Сперва Адлеру думается, что он бредит. Может, еще не до конца проснулся, а это всего лишь настолько красочный и реалистичный сон, чтобы, видимо, добить его окончательно, потому что существовать спокойно дальше, когда долгожданное счастье, казалось, было так близко, не представляется достаточно реалистичным; может, он вчера забылся до такой степени, что сорвался впервые за столько лет завязки, а теперь оказался вынужден разгребать последствия своего бездомного поведения, и, на самом деле, подобный расклад даже в какой-то степени был похож на реальность, ибо когда-то давно нечто похожее ему видеть приходилось, однако тогда разграничить реальность и галлюцинации получалось, а сейчас?.. Потом Адлер наконец всматривается внимательнее. Взволнованно сглатывает, чего-то боясь, поднимает взгляд, еле удерживая себя от того, чтобы сразу подскочить на месте, смотрит с долей недоверия и страха. Даже самому себе он не может объяснить толком, что именно пугает его, но от этого давящего чувства беспокойства, ожидания того, как либо на всем дальнейшем существовании нарисуется огромный красный жирный крест, либо будущее, всегда выглядевшее туманным и темным, постепенно прояснится и не будет больше выглядеть таким гнетущим, становилось непривычно, хотелось уйти, заныкаться куда-нибудь, не видеть ничего, не чувствовать, не думать. Он же так хотел этого. Всегда хотел, все эти восемнадцать лет только и грезил мыслью о том, что когда-нибудь они найдут друг друга, встретятся и никогда не разойдутся вновь, потому что будь на то тогда их воля, они бы так и оставались вместе, однако внутренняя неуверенность в самом себе губила зарождающееся в груди чувство радости. Страшно. Страшно ошибиться, страшно не угодить, страшно не быть таким, каким он хотел бы его видеть, страшно обидеть, разочаровать, страшно причинить боль, страшно понимать, что он, может, пусть и помнит самого Адлера, давно уже принадлежит кому-то другому. Ему не кажется. Ему не кажется, и Адлер вскакивает со своего стула следом, кидается к Элу, потому что дальше терпеть не хочется, потому что и так ждать пришлось непозволительно долго, и за время этого ожидания с ними обоими случилось слишком много того, чего можно было бы избежать, если бы только не вынужденная разлука, и не было никакого смысла пытаться продлить эту самую настоящую и жестокую пытку, которую только можно было придумать. Ему не кажется — это действительно Эл, настоящий, живой, сильно выросший и повзрослевший (ничего удивительного) с их последней встречи, однако эти изменения вовсе не портили его, поскольку его испортить не могло ничто, так что Адлер жадно всматривался во вроде бы знакомые, а вроде поменявшиеся черты лица, заглядывал в практически бесцветные светлые глаза, которые запомнил лучше, чем все остальное, что со временем оказалось стерто из памяти множеством иных бесполезных образов, появляющихся по мере встреч с какими-то другими людьми. Ему не кажется, и от понимания этого к горлу подступает ком, а глаза начинает предательски пощипывать, поэтому Адлер бесцеремонно тянет Эла ближе к себе за мокрый ворот рубашки, стискивает, жмется к нему, пряча лицо — сдержать слезы не получается, однако Адлеру они кажутся постыдными и, пусть Альберт наверняка мог все понять, спрятать их все равно хочется. Так спокойнее. Если честно, раньше Адлер думал, что заплакать он никогда больше не сможет. Располагающих к тому ситуаций случалось много, но он не позволял себе подобной реакции, да и не то, чтобы ему очень хотелось, поскольку после своей последней истерики всяческая потребность в таком выражении эмоций отпала, оставив после себя только пустоту и огромную зияющую в груди, словно становящуюся больше и больше с каждым днем. Лет десять назад или, может, девять, Адлеру казалось, что теперь-то все уж точно кончено. Что теперь он никогда больше не увидит его улыбки, не услышит его голоса, не дотронется до его мягких белоснежных волос, не прикоснется к его нежной коже, не скажет о том, как он его любит, потому что врачи, смотря на Адлера с легким сочувствием, лишь разводили руками и говорили, что в диагнозе никаких сомнений быть не может, а значит,жить ему осталось хорошо, если пару месяцев, полтора из которых он вынужден окажется провести в больнице. Когда слышишь подобное в свои девятнадцать, будучи пусть не особо жизнерадостным, но достаточно амбициозным и еще не лишенным веры в возможное светлое будущее, ничего хорошего не испытываешь. Адлер тоже не испытывал. Думал, что это какая-то шутка, однако по мрачным лицам лечащих его специалистов смог понять, что никто над ним не шутит, и это абсолютно выбило его из колеи, ведь у него же было столько планов. Столько надежд, такой большой потенциал, который он не успел полностью реализовать, столько идей и мыслей о том, как ему удастся встретиться с ним, столько замыслов, полезных не только лично для него самого, но и для других людей, так неужели он действительно это заслужил? Заслужил бесцельно шататься в одной футболке и спортивных штанах по зимнему городу, ни на что особо не рассчитывая, однако отчаянно при этом желая увидеть его, броситься ему на шею, разрыдаться первый и последний раз, услышать слова поддержки, почувствовать, что он нужен ему? Заслужил стоять на краю моста поздней ночью, смотреть пустым взглядом на еще не до конца покрытую льдом черную реку, на ровные небольшие волны и мелкую рябь, появляющуюся, когда направление ветра слегка менялось, полностью игнорировать опускающиеся на промокшие плечи крупные хлопья снега, которые то и дело падали за шиворот, липли к волосам и ресницам? Заслужил полностью утратить интерес к тому, что будет дальше, в свои-то годы, когда у всех на уме сплошная любовь, учеба и прочая чепуха; когда все его ровесники проходят мимо, звонко смеясь и оживленно что-то обсуждая, упиваясь своею молодостью и забирая у нее все, что она могла отдать? Заслужил чувствовать, как ледяная вода обжигает легкие, словно разрывает грудную клетку изнутри, а ребра при этом болезненно сдавливают внутренности и трепыхающееся сердце так, как будто органам внутри не хватает места? Заслужил сидеть на заснеженном берегу и давиться собственным кашлем, после того, как какой-то мужчина кинулся за ним следом и мрачно теперь смотрел на него осуждающим взглядом, отдавая свое пальто, которое он сперва предусмотрительно оставил, а затем любезно накинул Адлеру на плечи, потому что чувство пробирающего до костей холода дало о себе знать, пожалуй, впервые в жизни, да и мокрая одежда, липнущая к телу, никак не улучшала ситуацию? Впрочем, это было раньше. Сейчас все то, что случилось когда-то в прошлом, особенно настолько далеко в прошлом, казалось абсолютно бессмысленным, далеким и глупым, таким, будто это произошло и не с Адлером вовсе, а с кем-то другим, с кем-то, кого Адлер не знал и к кому не испытывал абсолютно ничего, поэтому все эти мысли, воспоминания, провоцировали разве что отвращение из-за своей мелочности, поверхностности, и чувства, испытываемые тогда, выглядели совершенно чужими. Сейчас единственное прошлое, о котором хотелось думать, которое хотелось вспоминать, проживать снова и снова, являлось тем временем, которое Адлер проводил вместе с Элом очень давно в детстве, и пусть все эти моменты постоянно разбавлялись руганью и избиениями со стороны матери, приятного в них было гораздо больше. Хотя, правильнее сказать, что сейчас уже никакие воспоминания не имели смысла, терялись и блекли по сравнению с реальностью. Потому что реальность гораздо приятнее. Потому что теперь Эл наконец был рядом, и Адлер мог жаться к нему всем телом, цепляться пальцами то за стол, то за чужую промокшую одежду, ощущать близость того, о ком уже не рисковал даже просто мечтать, с трудом осознавая и разбирая происходящее, действуя чисто интуитивно, полностью отдаваясь своим эмоциям и желаниям. Потому что спустя столько времени Адлер позволил себе перестать лихорадочно анализировать все вокруг, расслабился, доверился, ведь довериться так сильно хотелось — обожание к Элу захлестывало с головой, превышало любое мыслимое и немыслимое. однако нормально выразить все те любовь, нежность и привязанность, которые копились в Адлере годами, не получалось. Зато получалось верить. — Привет, Эл.