смешной фф о двух геях

Адлер очень заботливый. Возможно, не будь Эл продрогшим и промокшим до нитки, медленно, но верно соображающим, что трясет его уже не от удовольствия, а холода, потому что влажная одежда липнет к коже, он бы не нуждался в его опеке и заботе так, как нуждался теперь, осторожно помогая Адлеру опуститься на пол и прижимаясь к горячему телу ближе. — Ты весь продрог… — в подтверждение его собственных мыслей шепчет Адлер, обнимает руками за шею, и Альберта ведёт от одного его взволнованного и слишком нежного тона, толкает обратно в омут нескончаемой, трепетной страсти. — Плохой климат, глобальное потепление, дожди, мировой заговор, — отмахивается он, ладонями обхватывает щеки Адлера; хочет поцеловать его, но тот отстраняется сам, торопливо натягивает обратно и застегивает штаны, облизывает губы, бросая на Альберта короткий, но слишком многозначительный, полный какого-то безумного обожания взгляд. Взгляд, принадлежащий только ему. Адлер распоряжается быстро, быстрее, чем Эл приводит себя в порядок, отдает команды четко, уже явно не в первый раз, и Альберт не позволяет себе даже задуматься о своем ближайшем будущем, пока ощущает на своих плечах его теплые, почти горячие руки. Адлер сжимает судорожно, словно боится выпустить. Когда Эл кладет свою ладонь поверх его, то ощущает, как едва ощутимо дрожат пальцы Адлера, но когда смотрит в лицо, то не видит ничего, кроме ледяной маски безразличия и властного голоса. Адлер выдает себя только когда смотрит на Эла. Стоит поймать его взгляд, заглянуть, подаваясь ближе, как все эмоции Адлера выступают, словно смола на древесной коре. Истерзанные, измученные годами их разлуки, но искренние, полные того детского восторга, который Альберт испытывает сам. Восемнадцать лет они не виделись и не слышали друг о друге ничего. Звучит смешно, почти комично — они ведь должны были забыть друг друга за это время, но как-то так получилось, что теперь они стоят вместе, и Эл впервые за все эти годы ощущает… Покой. Умиротворение, нежное признание, радость заботе Адлера, обожание, восторг и невероятное Адлером восхищение. Возможно даже защищённость. Адлер распоряжается о том, чтобы ему выдали форму, потому что его одежда вся мокрая, «её нужно постирать, не спорь», Адлер заботится, постоянно оглядывается, не выпускает его ладонь из своей и обещает накормить, когда Эл говорит, что не ест третьи сутки. Эд ведётся на его ласковый тон и обещания, как повелся бы, если бы Адлер молча схватил за руку и поволок за собой, не спрашивая ни о чём. Пальцы у Адлера теплые, ладонь сухая и шероховатая, сжимающая его собственную в нежной хватке, и Альберт чудом сдерживает желание прижаться к ней губами, когда Адлер осторожно тянет его по коридору за собой, то и дело оглядывается, ловит на себе взгляд Альберта, и, убеждаясь, что он рядом, уверенными шагами ведёт его дальше за собой между вереницы дверей и поворотов. Адлер кусает ещё влажные от поцелуев губы, хмурит тёмные брови, когда Эл поглаживает большим пальцем его дрожащую ладонь. Позволяет себе чуть расслабиться только тогда, когда затаскивает в лифт, выпускает на мгновение, чтобы нажать сначала на кнопку нужного этажа, а затем и закрытия дверей — Альберт успевает заметить только то, что кнопки потерты, но двери при закрытии не скрипят, когда Адлер наконец разворачивает его к себе, снова обнимает, крепко, прижимается щекой к плечу и жмурится, закусывая губу. Эл обнимает в ответ, улыбается виновато, тычется носом в волосы. — Ты бы знал, как я по тебе скучал, — шепчет Альберт в губы Адлера, притягивает, обвивает, перекладывая ладони на чужие бедра, вжимается. — Ты мокрый, — боги, сколько же обожания у Адлера в глазах, сколько трепета, жадного, полного влюблённого восхищения взгляда, когда он, вопреки своему беззлобному ворчанию, жмётся ближе, улыбается, высвобождая одну руку, чтобы убрать с его лба влажную, только-только начинающую подсыхать челку. — Извини, — поцелуи получаются смазанные, нежные, ласково-торопливые, пока Адлер млеет, хватает за волосы, стискивает руки и ловит губы Альберта, целует осторожно, пока лифт медленно опускается. Адлер. Его Адлер, совсем-совсем большой, теперь достающий Альберту лишь чуть выше плеча, приподнимающийся на носочки, чтобы прижаться ртом ко рту, разомкнуть губы, когда Альберт нажимает пальцами на челюсть, скользит языком по чужому, по кромке зубов, губам, прихватывает и едва ощутимо посасывает, урча от удовольствия. Адлер переплетает пальцы рук, крепко, жмурится, смотрит с преданной нежностью в глаза. Глупый, глупый Адлер, трущийся щекой о его ладонь, жмущийся ближе, теснее, так, чтобы между ними не осталось расстояния. Такой же глупый, как Эл, такой же счастливый, не желающий ни на миллиметр отстраняться от него, ластящийся к рукам и доверчиво к нему жмущийся. Адлер не позволяет расцепиться, тянет за собой прямо так, обнимая, тащит по коридору, и Эл впервые за долгое время доверяет ему одному, безоговорочно идёт, осторожно ступая нога в ногу так, чтобы не наступить на вычищенную обувь Адлера своей, грязной, с налипшими комками грязи и отвратительной влагой внутри. — Отпусти в душ, — умоляет Эл, с улыбкой наблюдая за тем, как Адлер толкает плечом нужную дверь и затаскивает его за собой. К себе. Альберт не успевает оглядеться, жмурится, когда Адлер включает свет — здесь не такие яркие лампы, как в коридоре, отсвечивают мягким, скрывающим в полутьме углы светом. — Нет, — Адлер обнимает так, что кажется, будто сейчас хрустнут кости. Адлер трётся щекой о его плечо, всхлипывает, притягивая к себе руки Эла и заставляя обвить руками его шею, и Альберт не сопротивляется — Альберт тянется к нему сам, не может выпустить, тычется носом в мягкие щеки и губами в губы, — нет, Эл, нет… Нет, нет, нет… — Посмотри на меня, я же весь мокрый и грязный, — Альберт улыбается, прижимается щекой к щеке Адлера и трётся, пока тот крепче стискивает его, сжимает, всхлипывая едва слышно, — мне нужно переодеться и привести себя в порядок… Адлер, солнце, ты уже весь испачкался о меня, это ведь вынужденная мера, а не мое желание. У Адлера очень теплые руки и губы. Контрастом для Альберта они ложатся на его ещё прохладные щеки, подушечками оглаживают кожу, когда Адлер ластится, снова и снова заглядывает Альберту в глаза, смотрит. Жадный Адлер, такой же жадный, как и Эл, осчастливленный их встречей и не желающий более ничего, кроме него самого. Элу тоже мало Адлера, тоже хочется ещё, ближе, больше, хочется прижиматься к нему, хочется касаться его, хочется видеть его взгляд, чувствовать дыхание, трепет, слышать шепот и осторожные прикосновения, когда он смотрит ТАК, что останавливается на миг дыхание. — Ты так вырос… — Адлер шепчет хрипло, улыбается, и Эл видит, сейчас, когда находится близко-близко, что губы у него дрожат, а на глазах в полумраке блестит влага. — Теперь тебе нужна табуретка, чтобы целоваться со мной, а не мне, — негромко отвечает Альберт, улыбается, чувствуя, как где-то внутри него боль достигает своей крайней точки и ломается, с хрустом дробит кости и сухожилия, распространяется по телу, жжет, тут же исчезая и оставляя после себя ноющую истому, а затем скапливается в груди снова, дрожью по спине выходит наружу. Восемнадцать лет. Целых восемнадцать лет они не видели друг друга, не могли найти, но Альберт чувствует сейчас, как Адлер испытывает то же, что и он, как Адлер счастлив его видеть, как Адлер улыбается искренне, тянется к нему, прижимается к щекам губами, не отходит ни на шаг. Стоять вместе, вплотную, оказывается очень приятно, потому что Альберт впервые за долгие годы ощущает покой и доверие к человеку, которого обнимает. Рядом с Адлером безопасно, рядом с Адлером ничего не угрожает и не тронет — Альберт знает, что он уже принят, уверен, что его уже не отпустят так же, как не отпустит он сам. Адлер единственный, кто ему нужен, и эта мысль отпечатывается в подкорке снова и снова с каждым поцелуем, каждым клеймящим друг друга шаловливым укусом, каждым прикосновением и взглядом. Они не могут отлепиться друг от друга, кажется, целую вечность, но когда Адлер наконец чуть отстраняется, чтобы подтащить Эла к ещё одной двери, воткнуть и провернуть ключ, а затем втолкнуть его в полумрак ещё одного помещения, Альберт наконец переключает свое внимание на окружение. — Здесь немного пыльно, но это можно исправить, я потом… — смущённо бормочет Адлер, нажимая корпусом ключа на выключатель, но Эл останавливает его поток слов тем, что притягивает и молча прижимается губами к виску, не сдерживая самодовольной улыбки, — пошел нахуй, слышишь? — На твой, — облизывается Альберт, окидывает все вокруг оценивающим взглядом, а затем снова оборачивается к Адлеру, чтобы ткнуться носом в щеку, — у тебя тут красиво. — Чем есть хвастаюсь, — Адлер поводит плечом, смущённо отпихивает Эла от себя — первая реакция от встречи постепенно начала сходить на нет, теперь давая немного времени на то, чтобы не наступать друг другу на ноги, пока они пытаются шагать не расцепляя объятия. Адлер не снимает обувь, и Эл, вопреки своей привычке раздеваться в любом месте, повторяет за ним, когда ступает вглубь импровизированной квартиры. — И просторно, — Эл проходит в помещение следом за Адлером, послушно, стараясь больше, чем на два шага не отставать, и внутренне радуется, когда видит, как Адлер сам оборачивается и проверяет, рядом ли он. — Для тебя выбирал, — фыркает Адлер, подходя к ещё одной двери и толкая её плечом, — раздевайся. — Что, так прямо сразу? — рубашку стаскивают с него практически без его прямого участия, потому что Адлер не ждёт, пока он отшутится, сам дергает на себя ткань одежды, настойчиво, помогая Элу раздеться, — какой же ты нетерпеливый, Адлер, только недавно ведь… О-ох. — Помолчи хотя бы минутку, — рычит Адлер прямо в губы, пока дергает на себя пряжку влажного ремня, с щелчком её расстегивая. — Не хочешь заткнуть мне рот чем-нибудь получше угроз? — не унимается Эл, переступает с ноги на ногу, когда Адлер снова смотрит на него. Без одежды холодно, поэтому он при первой же возможности тянет Адлера к себе ближе, прижимается губами к его щеке, сглатывает, — ты же говорил что не пустишь меня помыться. — Одного не пущу, — соглашается Адлер и смотрит так, будто Альберт идиот, не понимает очевидного. Забавно. Глупо, комично, но до невозможного приятно — видно, что Адлер тоже не понимает, как себя вести, убирает руки, когда ловит на себе взгляд Эла, облизывает губы, смотрит почти затравленно, взволнованно. — Мне больше не десять, я не буду есть пену, — осторожно начинает Альберт, но Адлер вместо ответа только обхватывает руками, прижимается, всхлипывая — Эл чувствует, что одежда после него у Адлера теперь тоже сырая. — Придурок, — шипит Адлер, нажимает ладонью на затылок, заставляя склониться и прижаться губами к его губам, — сейчас и проверим. Они проверяют. Альберт не сомневается ни в одном слове Адлера, доверчиво идёт за ним, на ходу стаскивая штаны — наблюдает а тем, как Адлер заученным жестом жмет на переключатели, проходит мимо большой, двухспальной и аккуратно застеленной кровати с тонкой пленкой пыли, и открывает дверь в ванную, кидая ключи на тумбу возле умывальника. — У меня тут не роскошь, но помыться можно, — Адлер бормочет скорее для себя, выкручивает кран, включая воду, пока Эл выпрыгивает из влажной, липнущей к коже штанины и осматривается, с удивлением подмечая привычное, но какое-то необычно выглядящее вкупе с Адлером отсутствие особой роскоши. — Я ждал золотую ванну, — жалуется Альберт наблюдая за тем, как Адлер, издавая неопределённый звук, похожий на смешок, затычкой перекрывает слив. — Я тоже, — сознаётся он, с какой-то смущённой виной мокрой ладонью проводит по бортику ванной и раковине, небрежно собирая пыль. Элу на пыль всё равно, зато не все равно на Адлера — как-то самой собой получается, что он снова тянет его к себе, прижимается губами к губам. Стесняется, словно школьница перед мальчиком, который ей нравится, краснеет, потому что Адлер как-то со слишком жадным интересом смотрит на него, оглядывает тело, впалый живот, бедра и ноги, а затем снова смотрит в глаза с каким-то трепетом, но Альберту кажется, будто он над ним смеётся. Он боится. Сомневается, если угодно. Неважно, как он обзовет это чувство легкого страха и стеснения, важно его присутствие. — Не смотри на меня, — просит Альберт, закусывая губу, но Адлер только качает головой и притягивает его к себе ближе, медленно выдыхая. — Не могу не смотреть, — Адлер притягивает к себе за загривок, стискивает, целует, тянет ближе, оглаживает бедра, помогает стянуть последние остатки одежды, смотрит жадно, слишком по родному, так, что в глазах начинает щипать, а в глотке застревают любые слова. Нечего, наверное, говорить. Хочется быть ближе, теснее, хочется переплетать пальцы рук, целоваться — они стоят десять, пятнадцать минут, Эл только принимает и отдаёт в ответ невысказанную ласку, жмурится, когда Адлер оглаживает торс, прижимается щекой к плечу. — Ты красивый, — Эл качает головой, когда Адлер шепчет, целует чуть ниже уха, фыркает нежно в ответ на его отказ, — не веришь мне? — Верю, — врет Альберт, пока целует теплые ладони, вздрагивает, когда слышит плеск — вода с бортика ванной переливается на пол, но Адлер только отмахивается, выпутывает одну руку для того, чтобы перекрыть в кране воду и тут же оборачивается обратно, прижимается к губам Эла, подхватывает, подталкивая к стене, — что, всё-таки будем трахаться? Риторический вопрос, потому что ответ лежит на поверхности и очевиден, но Адлер все равно расщедривается на кивок, прижимается ртом к шее, и Эл шипит от удовольствия, выгибается, лопатками прижимаясь к холодному кафелю, трётся, ощущая, как Адлер вжимается в него, толкается бедрами в бедра, вызывая довольный рык. Эл не верит, но Эл отдаётся моменту их с Адлером близости, потому что Адлер действительно КРАСИВЫЙ, восхитительный, осторожный и внимательный. — У меня нет смазки, — спокойно замечает он, но Эл даже не слушает — какая нахуй разница, если есть слюни, а там как пойдет? Эл торопит, не дает Адлеру сконцентрироваться и помедлить, хрипло рычит, когда тот пытается его приостановить, удержать на месте, не дать вывернуться и прильнуть самому. Только по взгляду Адлера можно понять, что ему тоже не терпится, но он сдерживает себя и Альберта, тычется носом в щеку, пока распихивает его бедра, подхватывает, тянет ближе, вжимается, не торопясь ничего делать и только потираясь. Настойчиво, изводя тихо скулящего от напряжения, стыда и желания Эла, позволяющего себя развернуть и надавить ладонью на поясницу, заставить грудью вжаться в стену, выгнуться, доверчиво подпуская ближе к себе. Слюны мало, критически мало, так, что Альберт сжимает зубы и тихо рычит от боли, стоит Адлеру толкнуться первый раз, неосторожно, слишком быстро, торопливо, втискиваясь неумолимо, слишком болезненно. Адлер притормаживает, когда Эл жалобно воет и царапает ногтями стены, дышит тяжело, хрипло, в знак извинений тычется носом и губами в плечо, замирает, неуверенно опуская взгляд. Адлер прислушивается к его дыханию, Адлер пытается быть настолько осторожным, насколько вообще возможно, обвивает руками, льнёт, осторожно целуя вжимается лбом между лопаток, только когда Альберт наконец даёт добро толкается медленно, стискивает кисти рук его рук, не дает дернуться, шепчет что-то нежное, едва слышно урчит. Слишком легко дискомфорт тонет в мыслях о том, что главное, что сейчас хорошо Адлеру. Главное, что сам Адлер подаётся навстречу, выдыхает едва слышно, медленно толкается до упора, одной рукой судорожно стискивает бедро — с силой, до синяков, пока пытается выровнять дыхание, зубами прихватывает шею, сжимает, трётся о плечо носом, медленно натягивая на себя, то подаваясь назад, то снова толкаясь вперёд, как можно мягче и осторожнее. Адлер то и дело сбивается на резкие толчки, Адлер жмётся, обжигает горячим дыханием, оставляет ожоги-поцелуи, заставляет таять, плавиться в его руках, самому подаваться ближе, желать ещё, ещё, как можно больше. Эл желает — Эл тянется к нему сам, дышит сквозь сжатые зубы, ищет взгляд Адлера, полный любви и желания, отдаётся, вздрагивая, когда Адлер просовывает руку под живот, сам, целует, толкается грубее, глубже, закусывает губу и прикрывает глаза, вжимаясь лбом между лопаток, пальцами обхватывает член Эла, проводит, стараясь подстроиться под такт собственных толчков, но то и дело сбиваясь. Альберт царапает ногтями стену, выгибается, рычит, приоткрывает рот, чувствуя, как с языка тянется нить слюны, когда Адлер толкается глубоко, резко, до самого конца. Альберт хрипит, урчит, подаётся ближе навстречу Адлеру, вжимаясь лбом в стену, толкается бедрами в ладонь, влажную от смазки и слюны, скулит жалобно, вскидывает бедра, когда Адлер короткими толчками заполняет нутро, нежно урчит слова о том, какой Эл узкий, какой потрясающий, и Эл поддаётся ласковым словам, хрипло поскуливает, вздрагивает, когда Адлер стискивает челюсти на плече, толкается грубее, быстрее, глубже, втискивает Эла в стену, тяжело и хрипло дышит, сбиваясь на короткие и низкие стоны. Адлер восхитительный, жадный, нетерпеливый, внимательный и осторожный, но одновременно с этим наглеющий с каждым толчком, подминающий под себя сейчас, трущийся щекой о щеку, с коротким рыком вжимающийся до упора, конца. Адлер лучший. Адлер самый лучший, его Адлер, принадлежащий ему, самый потрясающий, самый умный, родной, близкий сейчас, единственный, кому он может довериться. Адлер, Адлер, Адлер, только его Адлер, повторяющий это снова и снова, когда Эл тянется к нему, позволяя излиться с глухим рыком, вжаться, сжимая его бедра и стискивая пальцы до боли, до жалобного скулежа. — Эл… — Адлер хрипит, жмурится, сглатывает, притягивает к себе ближе, обнимает — пальцы на члене стискивают крепче, нажимают, так, что в глазах темнеет, и Альберт кончает с глухим стоном в теплые пальцы, ощущает, как сзади теснее вжимается Адлер, выдыхает сквозь сжатые зубы, прижимаясь лбом к напряженной спине Эла. Альберт молчит, дышит тяжело и шумно, сжимает руки в кулаки, жмурится, когда Адлер неторопливо подаётся назад и он чувствует, как по бедру тут же течет влажное, горячее и липкое, капая на пол. Ощущение правильности кажется абсолютно естественным и абсолютно его не удивляет. — Как ты? — волнуется Адлер, заботливо жмется ближе, разворачивая Эла к себе за плечи, целует приоткрытые губы, но Эл только улыбается, жмурится, позволяя Адлеру прижаться, — все хорошо, Эл? — Жить буду, — вяло откликается Альберт, целует кончик носа Адлера, прежде, чем чуть отстраниться, ощущая новый прилив жгучего стыда на щеках, — теперь можно помыться? Вода горячая, согревает, когда Альберт опускает, шипит, когда обжигает продрогшую кожу, ягодицы и руки. — Как ты узнал, что я здесь? — Адлер промывает запачканную ладонь под краном, смущённо улыбается, глядя на то, как Альберт облизывается, наконец позволяет себе немного расслабиться, сползая в воду и едва ли не урча от удовольствия. — Я не знал, — лениво откликается Эл, переводит взгляд на Адлера и улыбается еще шире, когда замечает на себе недоумённый взгляд Адлера, — Что? Я правда не был в курсе, что ты тут. — А новости? — Адлер хмурится, качает головой — Эл взглядом провожает стянутую им и откинутую в сторону водолазку, следит за руками Адлера, стягивающими штаны, пока тот переступает через испачканную ткань, с сомнением глядя, то ли не решаясь, стоит ли бросить её так, то ли задумавшись о чём-то, — может, СМИ, или… — Нет. Разве Кауфманов крутят в новостях? — неловко было признаваться, что Альберт, если честно, даже не проверял, хотя сейчас он делает невозмутимый вид, когда тянется к полке над ванной на наличие чего-то, чем можно было бы сейчас отмыться. Оградиться от внешнего шума было для него всегда легче легкого — всего лишь нужно не смотреть вокруг. Закрыть глаза, заткнуть уши, уйти глубоко-глубоко в себя, утонуть в собственных мыслях и коротких перекурах, заткнуть любые малейшие щели собственным разумом и музыкой, чтобы не видеть, не смотреть в экраны телевизоров в забегаловках, рассказывающих сухим и холодным тоном о происходящем совсем возле него, не смотреть в окна на улицы и на цены. Альберт умеет закрывать глаза на происходящее вокруг лучше всех. Не просто смотреть сквозь пальцы — не видеть элементарного, если он не хочет этого, и игнорировать окружающие его каждый день вещи. Гражданская и гражданская, ему какая разница, что происходит в стране, если его не трогают, и ему в душу не срут. — Должны были, разговаривали об этом очень много и долго… Подвинься, что расселся? — вода переливается из бортиков, когда Адлер залезает к нему, пихает в плечо, заставляя подвинуться. — Решил детство вспомнить? — улыбается Эл, притягивает к себе, морщась, когда Адлер кусает за нос, облизывается, послушно прижимаясь, — мы не поместимся. — Поместимся, — Адлер обвивает руками плечи и шею, прижимается — оказывается, что он намного горячее воды сейчас, выдыхает, прижимаясь губами к шее и жмурясь, — тебе не холодно? — Тепло, — Адлер прижимается кожа к коже, целуется, ластясь, прикусывает нижнюю губу Эла, пока он осторожно жмётся к нему, жмурясь от удовольствия. Пальцы Адлера осторожно перебирают влажные волосы Эла, пока сам он прижимается, стискивает его ягодицы, притягивает вплотную, прижимается губами к губам, покусывая нижнюю. Адлер трётся сам, целуется, осторожно помогает намылить волосы Альберта, ладонями скользит по плечам и груди, с осторожным вниманием заглядывая в его глаза. — Тут немного сложно, но жить можно, — охотно делится Адлер, что-то рассказывает, через слово прижимаясь губами то к щекам, то к шее, то к губам, — не волнуйся, Эл, пока ты со мной, все будет хорошо. — М-м, — Эл жмурится — Адлер целует в губы, не дает сразу ответить, тянет за волосы ближе к себе, покусывая нижнюю, — я не сомневаюсь. Происходящее кажется сном. Приятным, сладким, мутящим любые воспоминания «до» и растворяющим ненужные «после», потому что весь мир в один миг концентрируется на Адлере, собирается в точке вокруг него и прекращает иметь любой, малейший смысл кроме НЕГО. Его поцелуев, его ласки, тепла тела, рук, взгляда — на Адлере сходится мир, схлопывает все остальное, ненужное, неважное, оставляя только его, его прикосновения и обожание, бесконечное, желанное и важное сейчас. — … Ты вообще слушаешь меня? — Адлер не злится, Адлер обожает, внимает, помогает, прижимается вплотную, тычется носом в щеку, когда Эл жмурится и морщит нос, стоит ему неосторожно царапнуть ногтями его спину, — Эл. — Да-да, политическая нестабильность, сопротивление народа, новый президент… — не получается собрать мысли в одну целостную картинку, хотя Эл искренне старается. — Я про то, что у меня только одна кровать, а не про нового президента. — Тоже не из золота? Ничего, я уже пережил этот сокрушительный удар в первый раз и смирился, посплю на обычной, — улыбается Альберт и тут же дергается, когда Адлер нарочно брызгает мыльной водой ему в лицо, фыркая, — ладно-ладно, я понял тебя, тогда на полу. — Нет, Эл, — Адлер изворачивается, пальцами подцепляет затычку в сливе, издавая неопределённый, но отдалённо напоминающий кряхтение звук, — ты все еще не соображаешь. — Не соображаю? Что, неужели ты со мной не разделишь наше супружеское ложе? Или бережешь себя для кого-то особенного? — Эл притягивает Адлера к себе обратно, когда тот включает воду — из-под душа неприятно льёт сначала слишком холодная, а затем горячая вода, но он послушно позволяет ему смывать со своей головы пену, невзначай трётся о ладонь Адлера, довольно улыбаясь, — извини, если немного разрушу твои планы. Адлер заботливый. Заботливо даёт подзатыльник в ответ на смешок Эла, заботливо за ухо вытаскивает из воды, целует, но с намеком на то, что его выкрутасы были не к месту сейчас, и одежду протягивает тоже рассержено, сует в руки и тут же пулей вылетает из ванной, чтобы взять и себе почище тоже. — А полотенце? — Обойдёшься, — Адлер заботится о нём, потому что полотенце он всё-таки даёт, и Эл пользуется тем, что Адлер подходит ближе, когда хватает и рывком притягивает к себе, вплотную, слышит, как шипит Адлер от неожиданности, дергается в не до конца застегнутых штанах, но тут же сдаётся, когда он притягивает его к себе и лбом прижимается ко лбу. — Спасибо. Забавно. Словно нет между ними той черты в восемнадцать лет — нет того времени, когда они были разделены друг с другом. Есть их близость, родство друг с другом, есть теплые, нежные чувства к Адлеру, желание быть ближе, ещё ближе, чем они уже есть. Адлер ведь поэтому поддаётся. Тоже чувствует это, тоже ощущает, как даже от коротких поцелуев все внутри переворачивается, разгорается, жаром заполняет легкие, тело, сжигает мысли, пока Адлер обхватывает щеки Эла, прижимается к губам, прикрывает глаза, медленно выдыхая. У Адлера горячее дыхание. Густые ресницы. Отросшие неровными прядями, сейчас мокрые и оттого тёмные, почти черные волосы. Крепкое, поджарое тело, широкие плечи, теплые губы, мягкий язык. У Адлера шрам через все лицо. Длинный, тонкий и яркий рубец, словно следы от когтей, и ещё куча шрамов на теле, начиная от плеч и груди, проходясь по спине и заканчивая руками и ногами. У Адлера ровные зубы, острые клыки, горячее дыхание, крепкая хватка и почти кошачья грация. Адлер бесшумный — это первое, о чем узнаёт Эл, когда они оказываются у него дома. Адлер аккуратист, раскладывающий все вещи на свои места и не терпящий беспорядок от себя, потому что так маниакально не раскладывал вещи и не приглаживал покрывало на постели даже он в свои лучшие годы. Адлер внимательный к мелочам, наблюдающий за тем, как Эл сначала вытирает волосы полотенцем, а затем переодевается, и тоже в ответ замечающий несколько шрамов на его руках и ногах, о которых Эл предпочитает не говорить и только виновато улыбается в ответ на его суровый взгляд. После улицы и зверского холода вперемешку с дождём теплая одежда кажется верхом мечтаний, но Адлер, оказывается, помимо прочего списка его великолепных преимуществ ещё и отличный повар, хотя сразу заявляет, что готовить ему сейчас особо не из чего, и можно не рассчитывать на нечто большее, чем подобие омлета. Альберт сейчас был бы рад даже такому, потому что желудок моментально отживается болезненным спазмом, когда Адлер снова заговаривает о завтраке. Адлер заботливый. Очень-очень заботливый с ним, Альбертом, ласковый, пускай беззлобно ворчит, когда Эл подходит и нарочно тычется носом в его плечо, прижимается, не желая сидеть на месте, и подшучивает, откровенно и без зазрения совести мешаясь. — Мы с тобой почти как женатая пара, — урчит Альберт, прижимается, перекладывая ладони на бедра Адлера, неосторожно трётся, вжимаясь лбом в его спину, пока краем глаза наблюдает за тем, как Адлер сначала копошится в холодильнике, а затем, не обращая на него внимания, разбивает по очереди несколько яиц о край сковороды. — Почему почти? — Адлер деловито выливает яичные белки и желтки в тарелку, откладывает скорлупки и тянется к шкафчику, чтобы достать соль. Очень по-домашнему. Правильно, так, как и должно быть — впервые за годы тревоги и бесконечного ожидания Альберт ощущает столько умиротворения, сколько не ощущал никогда до. Без Адлера мир неправильный. Неполноценный, неверный, испорченный, скаженный какой-то градацией уродства, разрушающего всю целостность картинки вокруг. Уродливый, отвратительный, не имеющий с Адлером ничего общего и нежеланный Элом, но в котором он был вынужден оставаться против своей воли по тем или иным причинам, продолжать ждать, пока они снова по счастливой случайности не встретились. — Ну, смотри, у женатых людей есть… М-м, например кольца, — ехидно улыбается Альберт, просовывая ладонь под натянутую Адлером между делом, пока одевался Эл, водолазку, — штамп в паспорте, медовый месяц, поцелуй, клятва в верности… Могу снизойти до кольца и клятве в верности, если хочешь. Мы с тобой так давно не виделись, было бы неправильно не дать тебе фору. — А если я потребую все сразу? — Адлер фыркает, но разворачивается к Элу и коротко целует в губы, прежде, чем снова отвернуться к омлету, ладонью проверяя, нагревается ли электрическая плита, — кольца и купить можно, с медовым месяцем разберемся, целуемся мы все утро, клятву ты придумаешь. — Может ты тогда ещё и фамилию мою возьмешь? — не отстает Альберт, наблюдая за тем, как Адлер выливает на сковороду масло, морщась, когда Эл прикусывает где-то между шеей и плечом. — Может и возьму, — соглашается деловитым тоном Адлер, вздрагивает, когда Эл тычется носом в шею, а ладонь сжимает на бедре, не без удовольствия замечая, как пальцы Адлера судорожно впиваются в столешницу, стоит ему настойчиво прижаться теснее, зажимая между собой и плитой. Вроде как Эл говорит шутливо, трётся возле Адлера, заигрывая и наблюдая за тем, как тот сначала дает маслу нагреться, позволяя Элу лениво целоваться и на ухо воркотать всякие глупости, а затем наконец пересиливает себя и отворачивается для того, чтобы перелить содержимое тарелки, морщась, когда пара шкворчащих капель масла попадают на руку и тут же одергивая её, с недовольством отряхивая, а вроде тема приобретает долю серьёзности, когда они ненадолго замолкают. — Не обжегся? — Эл волнуется, тянет руки к его ладони, но Адлер опережает, прижимает руку к щеке Альберта, поглаживает и тут же убирает, отвлекаясь на омлет. — Спасибо, что волнуешься, — улыбается Адлер немного виновато, тут же снова отворачиваясь и закусывая губу, — терпимо. Само пройдёт. Альберт соврет, если скажет, что внимание Адлера ему не нравится. Как-то все слишком легко получается, слишком просто достаётся ему, слишком удачно и по лучшему сценарию складывается — пока Адлер колдует над завтраком Альберт осматривает помещение, стулья, барную стойку, замечает шкаф, крепкую дверь. — Как тебе тут? — словно читая мысли спрашивает Адлер, пока переворачивает омлет, и Эл слышит в его голосе легкое волнение и смущение. — Не хватает окон, — сознаётся он, невольно улыбаясь, когда ловит на себе взгляд Адлера, — ну, таких, панорамных, больших, от пола до потолка. — В землю? — фыркает Адлер. Сковороду сверху накрывает крышкой, выключает плиту и перекладывает посудину на выключенную конфорку, чтобы не продолжала жариться. Издержки электрической плиты, не больше, — мы же не на поверхности. — Можно и в землю, все лучше, чем голые стены. Да, тут с Адлером не поспоришь, они действительно не на поверхности. Но ведь этом и дело — Альберт все еще не может принять мысль о том, что он не проебался ещё в самом начале, что ему так повезло, так легко досталась возможность проскользнуть, пробраться глубже, туда, куда ему изначально, вроде как, и надо было, но куда пробираться он отчаянно не хотел. Адлер, получается, не последнее лицо в этом месте. Адлер важная шишка, потому что то, как на них смотрели, с легким трепетом и испугом, было связано точно не с тем, что к ним прибыл новенький. — Что еще ты умеешь готовить? — Адлер отлепляет от себя с трудом, усаживает на стул почти насильно, хотя Эл искренне от него отставать не хочет, ластится, прижимается щекой к щеке, урчит, когда Адлер в какой-то момент на пару секунд поддаётся, прижимается к нему сам. Адлер беспощаден, потому что все равно Эла усаживает и кормит практически насильно, сует под нос тарелку с вилкой и садится рядом, только сильнее разыгрывая желание Эла пересадить его к себе на колени. — Э-э… Все, наверное? — пожимает плечами Адлер, напряжённо следит за тем, как Эл осторожно пробует предложенное блюдо и расслабляясь, когда он чуть прикрывает глаза, растягивая губы в улыбке, — проще перечислить то, что я готовить не умею. — Вот как. Очень вкусно, кстати, — Альберт отворачивается, смущённо бормочет, не зная, как ещё вернее похвалить стряпню Адлера. «Очень вкусно» это ещё слабо сказано, потому что Эл едва сдерживается, чтобы не засунуть предложенную ему порцию целиком в рот, но перед Адлером держится, вилкой разламывает ещё горячий омлет. Идеальный омлет — идеальный на вкус, идеальный внешне, прожаренный, достаточной температуры, даже без излишеств восхитительный. — Ты сам учился? — снова пристает Эл, но Адлер в ответ только невнятно отмахивается и улыбается, смущаясь, глупым торопливым жестом пальцами убирает за ухо лезущие в лицо волосы. Адлер вообще смущается, когда Эл его хвалит, пускай так ярко не показывает. Эл легко учится распознавать эмоции Адлера, прислушивается, присматривается, исследует, и испытывает искреннее удовлетворение, когда видит, что Адлер исследует его в ответ. — Ты почти не поменялся, — замечает Адлер, когда Эл доедает и сам вызывается помыть тарелку, но Адлер только недоумённо хмурится и выдирает её из рук, не давая оправдаться. — Как знал, что надо было перекраситься в зеленый, чтобы произвести на тебя обратное впечатление, — Альберт улыбается, послушно отдаёт тарелку, но вилку оставляет себе, сует в рот, пожевывая дешевый сплав. — Нет, я не про внешние черты, — негромко смеётся Адлер — вода глушит голос, но Эл слышит, читает по губам, потому что Адлер не отворачивается, смотрит на него внимательно, чуть склоняя голову. — Снова тебя не понимаю? — когда Адлер отходит от раковины, Эл сам его притягивает к себе ближе, откладывает вилку на стол, вместо этого прижимая чужие мокрые ладони к своим щекам и лукаво щурясь, — вообще-то я уже научился считать до десяти и больше не путаю буквы, когда читаю, как раньше. — О, как я мог не заметить, — усадить Адлера на колени, оказывается, легче легкого, хотя он до последнего делает вид, будто собирается сопротивляться, — ты грозился, что когда вырастешь, станешь другим. — Ага, но я обещал, что буду лидером Десептиконов и займу место Мегатрона, а не поменяю свой пол, внешность или мышление. — Не в мышлении дело, — качает головой Адлер, улыбаясь, прижимается губами к губам Альберта, когда тот нажимает на его затылок, приглашая поцеловаться ещё, — мне казалось, что ты не захочешь со мной общаться. — Почему? — Ну… Много времени прошло, люди имеют свойство меняться. — Мне не повезло, получается? — Нет, не «не повезло», — качает головой Адлер, поднимается, когда Эл чуть отталкивает от себя, целуя в подбородок, — тебе как минимум больше не одиннадцать, а значит, что-то в тебе да поменялось. — Да, ты прав, я действительно больше не похож на личинку майского жука. — Эл, — Альберт встаёт следом, в миролюбивом жесте приподнимает руки, — ты ведь знаешь, о чём я. — Примерно. Не могу сказать, что полностью сохранился с тех времен, но ведь и ты тоже стал другим, минимум потому, что вырос… Немного не дорос до меня, но это ведь не так страшно, да? Разница в возрастах, пожалуй, сейчас влияла на серьёзность их подколов и общей атмосферы. Какой-то… Слишком романтической, настраивающей на иной лад. Адлер роднее, чем просто приятель по интересам. Адлер близкий Элу не по общим темам для разговора, Адлер ближе не просто физически — духовно, и эта духовная близость позволила бы Альберту угадать его не только из толпы один-в-один похожих на Адлера людей, но даже если бы он полностью сменил имидж и внешность. Поэтому ведь он узнал его тогда, не более часа назад. Не по сломавшемуся, ставшему глубоким голосу, не по изначально фальшивой улыбке, или синякам под глазами. От маленького Адлера остались только глаза и заострившиеся черты лица, тон голоса, немного капризный, потому что эти требовательные нотки можно различить даже в его суровом рыке, но когда Адлер разговаривает с Элом, то восхищенный. От Адлера остались прикосновения и, самое важное, осталось ощущение их РОДСТВА, лучше любого признания скрепляющего их отношения сейчас. От маленького Адлера остались их общие воспоминания, переплетающиеся с таким же маленьким Элом и доказывающие то, что это действительно они. Взрослый Адлер заполняет собой образовавшуюся пустоту в груди Альберта. Не затыкает, стекает по выжженым дырам изнутри, спасительной прохладой успокаивает ноющие раны, стекает слюной по краешку губ, когда они снова целуются, и Адлер не торопится слизывать слюну, лукаво щурясь. — Проходи, располагайся, все теперь твое, — дверь кабинета и вход в «квартиру» Адлера соединены между собой, поэтому из одного помещения, к которому он постепенно начинал привыкать даже без окон, они с легкостью оказывались в другом. Более официозном, строго выдержанном. Альберт запомнил по двери, в которую Адлер заталкивал его, не давая поцеловать себя, чтобы не топтаться лишние десять минут возле. — Ты здесь работаешь? — Альберт почти привыкает к тому, что здесь, под землей, нет даже намека на окна. Есть достаточно удобный диван, лакированный стол, явно тяжёлый, даром, что не резной, со стопкой бумаг, коробкой и какими-то книгами сверху. Стул с одной стороны, стул с другой, ближе к стене шкаф с папками за стеклом. Здесь без пыли, видимо потому, что Адлер бывает тут чаще, чем «у себя», но Альберт мысленно уже тряпкой растирает по полу их общего, как заявил сам Адлер, жилища, пыль, протирает полки и столешницу, перестирывает постельное. — Разгребаю бумажную волокиту, — Адлер поводит плечом, садится за стол, пока Эл делает обходит вокруг, осматривает каждую мельчайшую царапинку, — как бы парадоксально не звучало, но тут спать чище, чем у меня, да и… Мне бы хотелось держать тебя в поле своего зрения. — Что, всё-таки сомневаешься во мне? — Эл спрашивает беззлобно, улыбается, когда распахивает дверцу шкафа, рассматривая аккуратно расставленные в алфавитном порядке, идеальным почерком подписанные папки, — я тоже по тебе скучал, пиши свои бумажки, я мешать не буду. Как-то само собой получается, что Альберт сам придвигает к Адлеру ещё один свободный стул и отбирает себе одну его руку, хотя клянется, что мешать писать не будет. Альберт развлекает себя как может долго — диван оказывается жесткий, неудобный, без Адлера какой-то… Не такой, особенно, когда Альберт видит его ровную спину, видит, как время от времени Адлер позволяет себе потянуться, похрустеть костями, встряхнуться, прежде, чем углубиться в бумажную волокиту обратно, и хочет быть с ним рядом, а не чуть поодаль. Адлер работает, и Эл не может быть причиной этого не делать. Хотя, конечно, эгоистичная в нем часть искренне желает, чтобы он был той самой причиной от этой работы отказаться, особенно, когда Адлер на мгновение отвлекается и прижимается к его губам, когда он оказывается совсем близко, склоняется, убирая за ухо выбившиеся пряди волос Адлера, и тот к нему оборачивается, реагируя на прикосновения. Адлер приобнимает за плечи, Адлер размеренно дышит, Адлер навевает столько покоя, что Альберт впервые за день, пододвигая к Адлеру второй стул и сначала бесцельно на нем качаясь под неодобрительный взгляд, а затем уже просто сидя на месте и глядя на то, как руки Адлера порхают над бумагой, заполняя бесконечные листки бессмысленным текстом аккуратным почерком, ощущает легкую, но вполне четкую сонливость. Он сопротивляется до конца, но проваливается в сон, пока Адлер осторожно поглаживает его по волосам и притягивает к себе ближе, позволяя положить голову на плечо, в пальцах стиснуть водолазку, постепенно задремывая. Главное, что Адлер рядом. С ним. Главное, что Адлер… С ни… Главное, что…