О том, кем был мой отец

Я никогда в жизни не любил подслушивать. Никогда я не делал этого из интереса, из любопытства. Мне было противно знать, что происходит в другой комнате. До глубины души мерзко, неприятно и… больно. Но я был обязан. Ради него, моего дорогого брата. Ради моей семьи. Я стоял и слушал. Стоял, а не сидел, хоть и мог бы, наверное, ведь всё происходило уж слишком долго, но я стоял, потому что не мог избавиться от напряжения. Всё мое тело было сжато и мобилизовано – для нападения или для побега, это не важно – и я стоял, едва не дрожа от злости, горечи и ужаса у двери, вслушиваясь в звуки и пытаясь различить каждый шорох, чтобы ничего не упустить. Это было невыносимо. Санеми никогда не кричал. Ему было больно. По тональности его голоса было ясно, как сильно и как долго ему больно. Бесконечные полтора часа истязаний. Я устал стоять, у меня затекли и болели ноги, но он… страдал намного больше. За всех нас. За меня, за братьев и сестёр, за матушку, за самого себя и даже за нашего отца. За его прогнившую отвратительную душу с запахом сигарет, протухших за ночь в пивной луже на столе. Санеми не кричал никогда. Чтобы его никто не услышал, чтобы его никто не спрашивал, чтобы он мог защитить нас и физически от свирепства отца, и ментально, дабы младшие могли более-менее спокойно спать. Отец пытался заставить его закричать. Он издевался над ним, наносил удар за ударом, сжимал его, скручивал, едва не ломал и, конечно, насиловал так, что от этих звуков становилось страшно – иными словами, делал всё, чтобы голос моего брата был натянут, как струна, и был готов вырваться из грудной клетки оглушительным истошным воплем, ведь ему так хотелось сломить своего сына, показать ему и всей семье – всему миру – что он ничтожество, его ручная шавка, с которой он может сделать всё, что захочет, сколько захочет и когда захочет, но… Санеми терпел. Сдавленно стонал, иногда тихонько рычал, часто всхлипывал, кашлял, дышал, как бешеный… Но. Не. Кричал. Я восторгался старшим братом с тех самых пор, как, будучи совсем маленьким, научился его отличать от остальных. С тех пор, как почувствовал его огромную душу и невероятное доброе, отзывчивое и безгранично любящее сердце. Я любил свою семью. И любил отца. Но его я всегда боялся. В моих глазах он был монстром. Каким-то ужасно родным, так что аж больно было, но суровым и жестоким. А Санеми был для меня словно ангел. И когда они вдвоём подходили ко мне, я переставал бояться отца. Точнее, я переставал бояться за себя. Оставался лишь страх за Санеми. Отец бил его так, как никого другого. Мне кажется, он любил своего старшего сына и именно за это бил его. За эту отвратительную душераздирающую любовь, которая заставляла его так сильно желать овладеть Санеми, что он, бедный и едва живой, потом не мог сидеть дня три. И каждый раз, как он не справлялся с болью и издавал тяжёлый вздох, а на лице его появлялась гримаса страдания, наш жестокий родитель отвешивал ему звонкую затрещину. И хорошо ещё, если в его руках в тот момент не было иных предметов. Ведь бывало и такое. Однажды он ударил Санеми тесаком для разделки мяса. Мне показалось, что он его убил. Тело брата отлетело метра на два в сторону, и он так и не поднялся, а под его головой образовалась небольшая лужа крови. Помню, как я в панике подбежал к брату и попытался ему помочь. Санеми был жив, но потерял сознание. Поперёк лица у него был огромный кровоточащий след, а нос распух и каким-то чудом не был смещён. Но перелом он явно получил – Шуя и Тейко прибежали именно на хруст, а потом набросились на отца с кулачками, пока он, опешив, стоял и размышлял, что же ему делать и не убил ли он своего старшего сына в гневе, и так и не выпускал тесак. Маленьким тоже досталось от него, но, конечно, существенно меньше. Я не совсем понимаю, как это работало внутри головы отца, но он никогда не бил никого в полную силу, кроме нашей матери и Санеми. Их он не жалел ни разу в жизни. Впрочем, нет, я не прав. Жалел. Однажды после очередного акта его беспощадной любви у Санеми поднялся жар. Ему было очень плохо, он лежал на футоне, бледный, словно мертвец, но горячий, как печка, и бредил. Пару раз даже кричал. Конечно, тогда я и услышал в его бессвязной речи подробный рассказ о том, что отец делает с ним. И как не позволяет останавливаться, когда уже сводит мышцы… Всё это длилось несколько дней, и мать выплакала все глаза, полагая, что вскоре придётся звать священников из храма и хоронить сына. Отец тогда каждый вечер напивался вусмерть, но, что удивительно, почти никого не бил. Вероятно, он так скорбел о содеянном. И вот, в очередную бессонную ночь, когда уже надежды не осталось, он пришёл в комнату, где лежал Санеми, бесцеремонно уселся рядом с ним, глядящим в пустоту широко распахнутыми стеклянными глазами, и спросил, когда же его бестолковая детина соизволит выздороветь, ведь матери так тяжело и больно. Он тогда обронил неосторожную фразу о том, что ему и самому больно. Но он, похоже, прекрасно понимал, что сам виноват в болезни сына. И потому не стал зацикливаться в своей речи на собственных переживаниях, а лишь наклонился и с отеческой (я не совсем в этом уверен) лаской поцеловал Санеми в лоб. Что произошло в душе моего брата в тот момент, я просто не представляю, но уже на следующий день ему стало… лучше. Он не говорил об отце и ничего не ответил ему, когда тот принёс ему еды, даже не поблагодарил, но съел всю тарелку до последней крошки. А ещё через пару дней он и вовсе оправился и вернулся к своим обычным хозяйским делам. И в тот момент нам всем казалось, что всё наконец-то налаживается. Отец подобрел, перестал так сильно всех ненавидеть и бить. Перестал регулярно напиваться в хлам, умудрился не проиграть в свои дурацкие карты, а выиграть, причём, весьма приличную сумму денег. И это продолжалось несколько недель. Но потом вновь случилось то, что случилось. Санеми никогда не боялся отца. Или, по крайней мере, мастерски делал вид, что не боится. Он дерзил и огрызался ему по любому поводу и даже без повода. Обычно отец реагировал на это снисходительно, даже одобрительно. Улыбался, кивая головой, и приговаривал: «хорош малец, далеко пойдёт». Но иногда слова сына, видимо, цепляли за живое, и тогда глава семьи Шинадзугава превращался в свирепое чудовище, способное не только растерзать любого на своём пути, но и даже испортить и разломать мебель и дом, если ему этого бы захотелось. В гневе он был поистине страшен. Двухметровый, широкоплечий, с огромными жёсткими и мозолистыми руками, всегда в своём традиционном чёрно-фиолетовом кимоно со стрельчатым узором. Его можно было узнать издалека с нескольких десятков, а то и сотен метров. Соседи избегали его, да и друзей у него не было. Всё, чем он жил, ограничивалось стенами нашего дома и трактиром неподалёку, где он и спускал все деньги на выпивку и карты. А проиграв последнее, возвращался домой и набрасывался на тех, кого должен был любить и оберегать. Делал всё ровно наоборот. Становился их – и моим тоже – персональным кошмаром. Ожившим и выбравшимся из глубин обители страхов в подсознании. Но Санеми будто никогда не боялся его. Каждый раз, как кулак отца летел в сторону кого-либо из младших или в нашу замечательную и такую миниатюрную матушку, он бросался вперёд, пытаясь защитить от удара, принять его на себя, перевести весь гнев и ярость на себя. И у него это получалось. Он, словно укротитель змей с дудочкой, ловко оскорблял отца и цеплял его за самое нутро, говоря мерзкие колкости, от которых отец буквально взрывался и выплёскивал всё своё буйство на Санеми, но уже удару к десятому его запал иссякал. Обычно он останавливался, говорил что-то, дабы внешне закрепить свою победу в ссоре, частенько плевал на пол в сторону сына, а то и на него самого, валяющегося побитым в полузабытье, но после этого отходил в сторону, хватался за бутылку и до самого вечера оставался хмурым и злым, но тихим, ни на кого более не поднимая руку. И если в этот день матери не было дома до самого вечера, как правило, через час-другой после ругани отец бесцеремонно подходил к Санеми, хватал его – часто за шею или за волосы – и волок к себе в комнату. Вот и сейчас так же было. Мой дорогой брат обозвал отца тупой старой скотиной за то, что тот опять целый день не работал и предъявил детям за безделье в доме. Отец рассвирепел и отвесил Санеми сначала жирного леща по лицу, а после, когда тот поднялся, ударил его в живот так, что брата вырвало только что выпитой водой. От этого отец ужаснулся и… велел ему прибрать после себя. И его старший сын, любимый первенец, забыв всю гордость, послушно вытирает пол, краснея и стыдясь того, что его тело оказалось слабее его духа, сдавшись первым под натиском изверга. А после, когда солнце зашло, на улице снова пошёл снег, мы собрались у очага и намеревались уже ложиться спать, ведь время было позднее, а матушку сегодня из города можно было не ждать… он пришёл. – Что, мелюзга, замёрзли? Стыдобища. Я в вашем возрасте в сарае на сырой земле спал. Санеми укутал Суми и Кото в старое выцветшее, но плотное одеяло и, не глядя, спросил: – Зачем ты пришёл? Лицо отца растянулось мерзкой хитрой улыбкой довольного бандита, обнаружившего, что в украденном кошельке лежат бриллианты. – Чтоб через пять минут был у меня, Санеми. Я в тот момент почему-то отвернулся. Но, готов поклясться, что перед тем, как отец покинул комнату, я услышал странный чавкающий звук, как будто он облизнулся. Омерзение и ужас, заполнившие моё сердце в тот момент, не описать словами. Но Санеми и ухом не повёл. Ласково погладив Кото по голове, он наклонился, чтобы поцеловать их с Суми в лоб, а уже через минуту тихо вышел из комнаты, направляясь к отцу, как тот и велел. Я часто шёл за ним следом. Дожидался, пока дверца сёдзи обречённо задвинется, и тихонько прокрадывался к ней, держа наготове нож или любой другой предмет, которым, если потребуется, буду обороняться или нападать на отца – смотря что будет происходить. Но каждый раз, когда я слышал, что он начинал делать с братом, я останавливался, как вкопанный, и не мог дёрнуть ни единым мускулом. Я даже дышать боялся. Много раз ловил себя на мысли, что в глазах уже позеленело от недостатка кислорода, и нужно сделать вдох. Мне было больно медленно вдыхать, чтоб никто не услышал, но я терпел, ведь любая боль в этой ситуации – полная чушь по сравнению с тем, что испытывает Санеми. Я удивлялся тому, как много может выдержать его хрупкое и тщедушное на вид тело. Ему было тринадцать, а мне восемь, и я уже был с него ростом, но, кажется, ему эта внешняя слабость только давала преимущество. Особенно когда он дрался с другими мальчишками или убегал от старших. Санеми был невероятно быстрым. Никто никогда не мог перегнать его, так что он мог бы спокойно воровать еду, если бы захотел. Как порой делал я. Но что делал мой брат? Когда я однажды приволок домой с рынка два крупных красных апельсина, он врезал мне по лицу – но совсем не так, как отец, а скорее с заботой даже – после чего отнял апельсины и побежал обратно на рынок так быстро, что я даже не успел среагировать. Домой он вернулся так же стремительно, как и убегал. Я даже не понял, как это случилось, как вдруг услышал его слегка раздражённый высокий голос на заднем дворе, отчитывавший Хироши за какую-то мелочь. В тот момент я, раздосадованный, подумал, что он истинный сын своего отца, но уже через секунду устыдился этой мысли. Брат всегда был лучше меня. Во всём. Он был умнее, честнее, самостоятельнее, сильнее уж если не физически, так духовно. А ещё он был красивым. И это видели все, включая отца, конечно. И все эти положительные качества были для Санеми его истинными проклятием, ведь каждый раз, как проявлялась его чудесная натура, каждый раз, как он проявлял рассудительность, волю, каждый раз, как успокаивал младших и вместо матери напевал им песни на ночь, и каждый раз, как дёргал головой, смахивая с лица растрёпанные серебристые волосы, всё это видел наш отец. И реакция его не заставляла себя ждать. На его лбу от напряжения вздувались вены, челюсть сжималась на пару с кулаками, а в глазах появлялся очень недобрый огонь, сжигавший в его сознании весь мир вокруг одного лишь силуэта старшего сына. Сегодня тоже был этот самый огонь. Именно он заставил меня отвести взгляд, нервно сглотнув вязкую слюну, что сковала моё горло и мешала хоть что-то сказать Санеми. Остановить его, попросить не ходить к отцу, не идти снова у него на поводу, не позволять использовать своё тело для удовлетворения своей гадкой похоти. Я, как круглый идиот, молчал. Впрочем, как и всегда. Ведь я слабак.